Приют странника

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Приют странника » Будущее » Черно-белая радуга


Черно-белая радуга

Сообщений 1 страница 8 из 8

1

Место действия: Франция, Париж.
Время действия: 23 мая 2011 года. 19:30.
Участники: Бранд и Генриетта Эстер, Гельх-Джилли Шварц, НПС.

[audio]http://www54.zippyshare.com/v/34256812/file.html[/audio]

Тепло-раскаленный запах майского воздуха. Нежно-металлические перезвоны парижских трамваев. Приторно-цитрусовый дым мускусной палочки. Непривычно-давящее чувство ожидаемого ожидания. Абстрагируемся от иных ощущений.
Вечерний — невидимый — Париж. Белый — терпкий — мускат. Пачка — только что начатая — мальборо. Мобильный — старенькой модели — телефон. Черные — на столе — очки. Контрабас — пятый по счету — купленный вчера в ломбарде. Отсутствие — полнейшее — смычка.
Шляпа, футболка, джинсы, кеды, щетина. Не привлекаем внимание.
Шварц провел по ободу керамическо-гладкой пепельницы пальцем. «Взгляд» мутно-выцветших глаз блуждал вокруг сидящего напротив. Причина банальна — позади сидящего слышались звуки живой музыки. Привычная попытка увидеть играющих.
Французский бард, со своей напарницей-гитарой и несколькими парнишками, играл здесь постоянно. И Гельх, и Джилли еще года три назад выучили его график. Один раз подходили пожать руку, отдать шляпу и беззаботно поговорить о высоком. Попросили записи, попытались всучить за них деньги. Француз, подмигнув, взял только букет, утомленных солнцем, маргариток, — а она рассмеялась.
Бард один из тысячи — зацепивший двоих. В сидящего напротив Гельх напряженно вслушивался, пытаясь определить его отношение. В этом был определенный сакральный смысл.
Чирк-чирк. Дым наверх.
Спокойствие, разливающееся по телу. Звуки скрипа донышка бокала с вином об салфетку. Чужие голоса вокруг. Один глаз прищурен. Три морщины на лбу углубились. Абстрагироваться не получалось.
Шварц чувствовал присутствие всех и каждого по отдельности. В мире. В Париже. В помещении. В себе.
Монофонная трель, режущая слух.
Нащупать кнопку — отбой. Существует только здесь и сейчас, коктейль из и на четверых. Распахнуть широко глаза.
Шварц любил не-случайные случайные встречи. Это отдавало дворовым шармом. Шварц любил наблюдать наблюдающиеся изменения. Это... впрочем, чем отдавало это — останется за светом рамп.
Звякнули колокольчики. Музыкант знал — открылась входная дверь в забегаловку. Со стороны барда послышалась пауза и приветствие. Напряженно вслушиваться в шаги и голос. Бокал опустошить. Затянуться, выпустив облако дыма перед собой.
Кто из них? Или случайный прохожий?
И откуда эта странная уверенность, что сегодня будет коктейль, Гельх?
Шварц до безобразия любил это чудное место Парижа.

Отредактировано Гельх Шварц (16-08-2012 15:37:19)

+3

2

на себе, с собой|..

Рубашка светло-зеленая в темно-синюю клетку с закатанными до локтей рукавами. Джинсы. Туфли. Коммуникатор, документы, складной нож в борсетке.

Иногда, чтобы побыть собой, нужно представить, что стал кем-то другим. Постоянно меняющиеся маски, есть у них такое свойство – прирастать к лицу слоями, наподобие старых обоев. Сейчас был как раз тот случай. Никаких Эстетов, Меломанов, никакой грязной работы, никаких подозрений, почти никакой паранойи: этого зверя Бранд мог только лишь усыпить на время, но не заставить замолчать насовсем. Париж подходил как нельзя лучше: с этим городом Эстеров слишком многое связывало, вот и сейчас… Этот май, готовящийся передать эстафетную палочку знойному июню. Беззаботный, сгущающийся влюбленными парочками на скамейках парков, швыряющийся недочитанными газетами, зовущий куда-то с необъяснимой, но такой понятной тоской.
Впрочем, на самом деле для Бранда и Генри все было куда проще - пропустить по бутылочке пива, послушать живую музыку, поговорить, пошутить, поспорить. Проблемы и заботы – оставить за бортом, хотя бы на пару часов. Париж ничем не лучше Берлина или Мюнхена, а вот Рим не подходит совершенно. Ассоциации, воспоминания, они все-таки имеют слишком большое значение. Отношения с Римом не сложились совершенно, а вот связь с Парижем была окроплена кровью. Стоит уточнить, что Бранд был достаточно далек от того, чтобы углубляться в те неоднозначные воспоминания. Он иронично улыбался сестриному ворчанию, свободной (той, что не согнута калачиком) рукой оглаживая бороду. Они уже где-то полтора часа просто гуляли. Конечно, эта прогулка была названа поиском подходящего места, но все более-менее подходящие места известны заранее, так что придется признать поиск тривиальной прогулкой. Именно этот ресторанчик можно было проигнорировать с тем же успехом, как выбрать из двух предыдущих или трех последующих, но… наверное их ноги решили, что стоит сделать небольшой перерыв.
«Сойдет» - из-за дверей раздавалось приглушенное треньканье, сдобренное неразборчивым снаружи пением.
- Идем – Бранд ослепительно улыбнулся, увлекая Генриетту за собой.

+3

3

- Братец, ты изменяешь своим вкусам, выбирая забегаловку понеприметнее? – ворчливо отозвалась Генри, входя следом за ним в крошечный бар, щеголявший совсем уж малозначительно сценой, которая, по сути, являлась небольшим лишь возвышением, где с относительным комфортом мог разместиться только лишь один исполнитель своего сомнительного творчества. Это, впрочем, мало волновало девушку, которая следовала сейчас сугубо за старшим, которому в этот тихий майский вечер была отведена роль проводника.
Они успели погулять по мосту Конкорду, заглянуть на Монмартр (породивший у обоих Эстеров не самые радужные воспоминания), и выпить пива в ближайшем же баре, но мало что могло предвещать настолько странное завершение вечера.
Простой выходной, отдых для двух крайне близких душ, их «нежные» разговоры и громкие (со стороны Генри) пререкания, шутки, ясные только им двоим… пожалуй, этот вечер вполне заслуживал подкатегории «счастливый», что и говорить. В отличие даже от брата, младшая вполне могла себе позволить расслабиться полностью. Это было нечасто, стоило признать, но иногда она в абсолютно эгоистичной манере оставляла на плечах ближайшего и единственного родственника заботы о внешней безопасности, и громко смеялась, говорила и возмущалась. Иногда они привлекали даже слишком много внимания, особенно, когда девушка, дурачась, запрыгнула на закорки Бранда, но ей было откровенно наплевать на чужие взгляды.
Настроение же её прыгало, словно растягиваемое на ниточке, и скользящее вверх и вниз по шкале «хорошо» и «плохо», так что состояние безудержного веселье на счёт раз сменялось не менее откровенным скепсисом и раздражением. И это тоже было частью своеобразного отдыха.
Не думать.
Точнее, конечно же, не думать полностью было невозможно – но оставшиеся мысли были лёгкими и беззаботными, как зелёный воздушный шарик, который воровка абсолютно без зазрений совести украла у лоточника – хотя, без сомнения, могла бы и просто купить. Но зачем? Так веселее… и тем легче было отпустить его в прозрачно-синее небо, не обещающее пролить сегодня и капельки дождя. Ведь иначе вряд ли Генриетта могла бы себе позволить надеть такой причудливый для неё шифоново-атласный сарафан, подчёркивающий состояние выходного.
Слишком легко.
«Нет»  привычным джинсам и кроссовкам, «да» - невесомой ткани и тонким сандалиям, волосам, распущенным по ветру, и брату, что исполнял роль «сумочки». «Крокодильей», как она шутила, тыча его в бок кулаком.
А сейчас она снова была готова ворчать, что и пиво здесь горькое, и музыка вообще «фу» - ибо не ценитель она была, и пахнет здесь странно, и публика…
А вот публика, собственно, и не позволила ей вставить хоть  слово, а ехидная фраза при входе дала осечку, как нежно любимый «Хеклер-Кох» Бранда… последнее, правда, на памяти Генри случалось единожды, и то – во время стрельбы в тире.
Она сразу увидела глаза. Те самые, знакомые… чертовски знакомые. Так бывает. Вспомнит она хоть одни – другие, мимолётно увиденные ею уже двенадцать лет назад глаза?  Едва ли. А вот эти… с поправкой на год, со шрамами по векам…
Рука, продетая в кольцо руки брата, едва заметно напряглась. Достаточно, чтобы это ощутил он, и чтобы взгляд его безошибочно продлился – ровно до сидящего боком к ним контрабасиста.
Генриетта Эстер растерялась.

+2

4

Холодно… холодно, холодно, Господи Боже, как же холодно!
Она ведь любит весну, правда любит. И сейчас – тепло, ласково, грустно. Вот только холод мурашками по коже, судорожно сжимает что-то внутри, опускает уголки губ. Она прижимает ладони одна к другой, сил нет, но она старается. Собирает там, внутри, всю память о солнце, всю память о счастье, всю память о домашнем тепле. Собирает до тех пор, пока между ладонями не становится горячо, и тогда она разъединяет ладони и прижимает их к груди, торопливо, пока тепло не успело уйти. Закрывает глаза и не может сдержать облегченного вздоха. Получилось! Получилось же?
Здесь, совсем рядом, он. Простая деревянная вывеска, окна такие, что сквозь них ничего не видно. Она глубоко вдыхает и идет вперед.
И когда, замерев на пороге, она входит внутрь, никого больше не видя, сердце замирает на мучительно долгое мгновение, а потом будто с ума сходит. Вот же он, смотри, смотри!
И она смотрит, боясь моргнуть, боясь, что еще секунда – и всего этого не станет, и снова будет холодно и спокойно. Смотрит, пьет его глазами, жадно. Он родной и чужой одновременно, и она хочет, чтобы ближе, чтобы рядом, чтобы в голове кружилось. Как она жила без него так долго?
И сразу – горечью во рту, в уголках глаз: не твое, отпусти, хватит мучить и мучиться.
А сердце бьется, глупое, шепчет: все равно, все равно, вот он, здесь… И рядом – больно, и порознь – невыносимо.
Она подходит несмело, садится на самый краешек. Рука, дрожа, тянется к его щеке. Падает на колено. И так больно, что словно ножом, и выть хочется от отчаяния. Но это потом, потом, все потом, когда-нибудь – потом. Сейчас она просто не имеет права быть слабой.
Она пьет из его стакана, прогоняя горечь, и улыбается, светло и грустно.  Подвигает стакан к нему, и ее рука близко к его, и это не-прикосновение обжигающе. Еще чуть-чуть, чуть-чуть ближе – и сгоришь, чуть-чуть дальше – и умрешь от холода.
И так – каждый раз, каждую встречу. Как она еще не сошла с ума?
«Тем, кто болен тобою всерьез,
Так легко всем этим дышать».

- Здравствуй, - шепчет тихо и смеется, тепло и радостно. И сигаретный дым, и переборы гитары, и голос джазмена – это все его, и ей так хорошо, как не было уже очень давно. И можно осмелиться представить на секунду, что это - их.
Только несколько минут спустя, когда голова перестает кружиться, она начинает видеть кого-то кроме него. Оглядывается, медленно, мучительно долгое мгновение тонет в ее серых глазах. А вынырнув, знает: она, та самая ведьма. Щурится, вглядываясь. Вертит в голове, вертит на языке: «Вишенка». Вишневая девочка Чери.
- Так вот ты какая, Чери… - говорит улыбчиво и чуть удивленно. Тянется, отодвигает стул, что рядом, показывает азглядом на дальний от них.

+1

5

Ноты парижского барда вкупе с нотами мускатного вина. Звон алкоголя вкупе со звоном четвертой струны гитары. Голос в голове вкупе с голосом мужчины.
Шварц чувствует. Вбирает в себя.
На чем там остановились?
Ах, да.
… Дзыньк!..
Скользящие мягкие шаги двух людей. Музыкант почти не сомневался, что знает, кто их обладатели. Одни шаги — практически забылись за одиннадцать лет, когда не обращал внимание на подобные вещи. Вторые — после меньше года — трудно забыть. А вы чертовски похожи на слух, господа.
Затянуться. Дым в сторону. Сделать вид, что не прислушивался и не прослушивал. Что делать будут, Джилли, как думаешь?
Думаю...
Дзыньк!..
Чувства on второй раз.
Шварц вздрогнул.
Ее шаги, ее. Музыкант не мог перепутать эту поступь. Слушать, как легкой воздушной походкой она зашла, задержавшись на пороге. Затушить сигарету. На пару сантиметра развернуть корпус по ее направлению. Подобраться мысленно и физически. По привычке. Шуршание платье — ты готов поклясться, что знаешь, — вернее, узнал, — какого именно. Изумрудного, ситцевого, так подходящего к ее глазам. Запах... а, нет. Самообман. Где твой букет маргариток, грусть зеленоглазая?
Пальцы тронули ласково-дрожаще щеку. Легли рядом с рукой. Она — теплая, осязаемая. Те шаги замерли. Шепот и смех, серебряный смех маленькой девочки. Снял шляпу и надел ее на кудрявую каштановую голову. Тонкий звонкий Голос.
Да, Шварц не ошибся. Или ошиблась она — его глаза.
Она из любопытства нашла среди сотрудников того самого «Приюта странника» фотографию святой свободной ведьмы.
— Чери. Пятьсот девятый-команданте. Забавно. — Ухмыльнуться и сказать так, чтобы двое — услышали. С неподдельным удивлением. Оповещение от Джилли о пеленгации. — Присоединяйтесь.
Привет, коктейль. Чутье не подвело.
Поднять пустую рюмку, второй рукой — растопырить четыре пальца. Шварц не сомневался, что его поймут, принесут через полторы минуты заказанное. «Бей посуду — я плачу!»
Гельх «смотрит» на предположительное место, где стоят брат с сестрой. «Смотрит», силиться понять, прислушаться к самому себе — что будет в этот раз? Шварц ведь много раз представлял эту встречу.
Джилли нажимает переключатель. По телу проходит двести двадцать. В мутных голубых глазах видна капля безумия. Спокойствие как рукой сняло. Ладонь сама собой ложится на ее, чуть сжимая, голова опускается на какие-то несколько секунд.
В голове — звук кассетного магнитофона, в момент, когда меняется сторона. Плюс битум. Битум от лишнего.
Щелк-щелк-щелк.
Во вселенной существуют три человека. Остальное — белый фон
Когда голова снова поднята — в глазах уже не капля, уже целая пляска чертят. Или тараканов. Каждому — по воспитанию его.
Джилли оглашает хриплым полу-стоном:
— Леди и джетльмены! Позвольте вам представить... — и, на выдохе, вступает Гельх — пес войны и спорная нежность!..
Такая типа садо-мазо.
Джилли вскакивает, кажется, задев официантку. Судя по запаху, пролитого на футболку, это был их заказ. Шепнуть, сжав ее полное плечо, «повторите, пожалуйста». Устроим аусвайс на небо!..
Джилли вскакивает и почти уверенно двигается в центр зала. Бард, мгновенно почуяв, что сейчас от джентльмена без шляпы что-то будет, зааплодировал. Двести двадцать и две по двести бурлит в крови. Так иногда бывает: струны твоей души совсем перетянуты, а камертона, на худой конец — тюнера, под рукой нет.
Тогда струна не выдерживает, — цзыньк! — и рвется.
А запасные, к счастью, не продаются.
— Если отмотать время на сто пятьдесят лет назад, то мы лицом к лицу столкнемся с песней, которую написал один сифилитик, который находился на своем пути в сельскую больничку. — Хрипло, пока пробираешься к центру. Слишком хрипло, сам не ожидал.
Шварц уверен, что она — почувствует к чему этот спектакль. Почти уверен, что малыш — попытается проанализировать, опять отбросив чувства. А команданте? Поморщится презрительно.
— Шел, для того, чтобы взглянуть в последний раз на свою почившую возлюбленную. Которая, как поется в песне, лежит на длинном белом столе. Такая тихая. Прекрасная. Красивая. — Хохотнуть, подмигнув, — и мертвая.
Шварц стоит, поставив руки на пояс. Поза: обратите-на-меня-внимание-срочно. Паршивая клоунада — не меньше. О, как он кайфовал от этого мерзкого чувства показушности!.. Как будто вернулся лет на двенадцать-одиннадцать назад. Кайфовал от того, что в данный момент он — лох и лузер. Подскажите еще слов на «л».
— Он понимает, что по всей видимости в самое ближайшее время его ожидает схожая участь. — Понизить голос. Прислушайтесь, дамы с господами. — Да-да, от того же самого. — Теперь вскрикнуть весело, почти залихватски. — И отдает себе отчет в том, что те похороны, которые его ожидают — что это! — это последняя надежда на то, что хотя бы что-то в этой жизни может быть ну как-то... ну как у людей. Торжественно. Пафосно. Богато!..
Твоя очередь, грусть зеленоглазая, вступай. Мутные глаза смотрят в ту сторону, где — если прислушались к полу-просьбе, к непрозрачному намеку — сидят трое.

+2

6

«Как тесен мир» - мысленно усмехнувшись, Бранд еле заметно успокаивающе похлопал сестренку по руке. Он не знал, что мсье Шварц был одним из пациентов Приюта. Не знал, что мсье Шварц слеп, как крот. Генри просто забыла об этом упомянуть ну а сам чистильщик не имел доступа к базе данных. Поэтому знакомство с музыкантом сводилось к той самой единственной встрече несколько лет назад, в Берлине.
«Пинк Флойд и Эдгар По на одной скамейке. Пес и птаха на одной скамье» - все-таки, эпизод был достаточно явным, чтобы запомниться. Теперь он казался еще и забавным.
- Привет, музыкант. Здравствуйте… мадам. -   протянуть джазмену руку, подчеркнуть кивком, убедиться, что ответа на его жест не будет, отодвинуть кресло, тем самым организуя посадочную площадку для Генри. Эстет хотел было сказать о том, что закажет пива, но мсье Шварц никак не мог удержаться от небольшого представления. Тем более, что как выяснилось, никуда ходить не нужно – официантка, вот она, рядом.
«Хм… ну ладно, значит пиво подождет» - Бранд мягко опустился на стул рядом Генри. Излучая неподдельный оптимизм,  поощрительно улыбаясь,  наблюдал за музыкантом.
«Интересно, ты совсем не можешь без игры на публику? Даже если вот так – неуклюже. Этот твой самопроизвольный перфоманс. Выглядит словно после долгого воздержания…  Спроси у Генри, что такое «facepalm», а? В моем случае, он будет отменным, почти до синяка под глазом» - Бранд мысленно усмехнулся, наблюдая, как повествование Сверчка превращается в размытое «бла-бла-бла», изобразил живейший интерес к обесценившимся словам. А вот сам Сверчок был интересен, как и его… жена? Спутница жизни?
«Наверное, профессиональная деформация. Когда отдаешь многие годы своей жизни своей профессии, поневоле изменяешься. Что бы этого не случилось, я обычно стараюсь попасть на театральное представление или на рок-концерт, но в твоем случае, Сверчок, лекарство будет совершенно другим.  Тебе нужно стать зрителем. Или жертвой.  Или агрессором. Весь мир театр, а мы в нем актеры? Забудь об этом!  Прыгни с парашютом, повиси на крюках, поиграй в ножик со своими пальцами».
Бранд подмигнул сестре.
«Весьма забавно оказаться сразу на сцене и в зале. С другой стороны, отыгрывать роль нам уж точно не в первой».

0

7

Девушка-птичка, девушка-песня, яркая, мелькнувшая мимо – порывом, и змейкой маленькой скользнувшая за стол рядом с… Гельхом.
Генри, впившись пальцами в локоть брата, стояла, крепко опираясь пятками на неустойчивый пол этого крошечного заведения, и во все глаза смотрела на эту удивительную пару.
Должно быть, она не слишком-то много слышала о его поклонницах, а особо он выделял лишь жену – каштановые волосы, зелёные глаза, туфли, выброшенные в Сену… и в тот миг, когда чужие, лисьего разреза очи на несколько мгновений встретились – впились! – с/в её, Эстер тут же узнала эту девушку…
Да, эта – могла смеяться, как Гельх, звонко и громко, гулять босиком по мостовой, по перилам моста, танцевать под дождём – в особенности.
Но почему-то Генриетте было так неуютно… и под этим взглядом, и под мягким, по-детски удивлённым и доброжелательным голосом, и под тем, как их узнал-увидел музыкант.
Неловко, хотя не было в жизни её ничего… невиннее, чем Святой. Ничего наполненнее, больнее, громче, короче и ярче. Но оно – было. Что-то. Без названия. И потому сейчас она ощущала острейшее смущение и неловкость, не зная – что делать. Такого – не было никогда.
Но позвал и он.
Зачем?
Прижалась бессознательно к боку брата, храня на лице нейтральное выражение, хотя в напрягшихся уголках губ можно было увидеть её истинные эмоции.
Что-то происходило… снова. Неподвластное их логике, их здравому смыслу.
Но на фоне общего удивления в висках сероглазой бился только один вопрос: а почему пятьсот девятый?
А ещё царапалась ревность… глупая, неуместная – но слишком живая ревность. Третья их встреча – как жаль, что не по уже привычному сценарию, где они были наедине. Нет. Теперь их было слишком много для того, чтобы «раковина» Эстер могла быть приоткрыта, обнажая мягкое и беззащитное нутро, без страха, что туда будет нанесён сокрушительный удар.
В первую их встречу – она сделала это бессознательно. Потому что была ещё слишком мала, чтобы иметь что-либо противопоставить чужой, такой странной – но мудрости. Банальной и житейской мудрости.
Во вторую – уже вполне осознанно, но уже потому, что и оба они… изменились. Что там было между ними? Какая разница…
Главное – каждый тот миг Гельх был только _её_, внимание обоих было сконцентрировано друг на друге, и ни шагу в сторону. Танец для двоих, песня для двоих.
Боги, ну какая, какая разница, что было вне этого?
И кто.
А вот теперь… всё было иначе. Третья встреча – Генри чувствовала, что будет нечто странное. Нечто – вовсе не обязательно хорошее. Хотя, вполне возможно, это было просто отголоском той «неуютности», что владела ею сейчас.
Бранд подтолкнул её на место, указанное ранее зеленоглазой девушкой, и Генриетта, словно выходя из ступора, неловко шагнула к ней. Опустилась, бездумно почёсывая татуировку-лозу на руке, а взгляд живой зверушкой метнулся от женских глаз рядом – к слепым мужским подальше, на сцене.
Только сейчас прислушалась к нему, к тому, что говорил сам, и пред-ощущение надвигающегося… чего-то недоброго обострилось в разы. Неосознанно дистанцировалась от Неё, снова прижавшись к плечу старшего, и с внимательным напряжением глядя на сцену.
По-своему – она вновь была оголённым нервом, натянутым струною на чужом… контрабасе.
Что ж, Святой. Давай посмотрим, как… сыграется в третий раз. Бог ведь, как известно, троицу любит, верно?

+1

8

Он нахлобучивает на ее голову шляпу, и в этом движении столько его, что она сжимается, мурашки разбегаются от затылка по шее вниз. Он не видит ее, он накрывает ее ладонь своей, а она дрожит, тугая, как струна. Ну что же ты, что…
Чужое, родное – выплетается, кружевом слов, шитьем межстрочья, гладью несказанного ткет полотно этого вечера. Литься бы дождю там, снаружи, за окнами теплого, но сегодня совсем не уютного кафе − нет, там почему-то пастельные сумерки.
Но это не страшно – он сам выдумает себе аккомпанемент.
Его срывает с места, и она срывается тоже, только не вверх а – вниз. И она задыхается от приступа невыносимой любви.
Эта дворовая романтика. Болезненно-искренняя. Вымученная.
Нет, нет, нет… Ей хочется заткнуть уши, не слышать, не думать. Она моргает часто-часто, дрожит от приступа  глухого, беспросветного отчаяния, горьким комом в горле, щемящей тоской в груди примиряется с осознанием. Позже, потом, все потом, не сейчас, не сейчас…
Ее поза – в ней тоже есть что-то от его  игры. Нога закинута на ногу, рука у лица, согнута в локте, голова наклонена, спина изогнута, корпус развернут. Она вся тянется по направлению к залу. К самому центру. К нему.
Она тоже научилась играть.
− Знаете, что чувствует человек, готовясь к смерти? − Она говорит, и голос ее, едва слышный поначалу, наливается силой, звенит. − Он… пел. Пел и плясал. Знаете, друзья, что песни – и танцы, конечно! − спетые и сплясанные перед смертью, самые искренние?
Она поворачивает голову, кивает им вопросительно. Чери и… команданте? Как точно! Она смотрит на них, на губах улыбка, насмешливая, чуть-чуть чужая – она уже танцует. И будет танцевать до тех пор, пока он не крикнет: «Cut!»
Она знает, что сегодня нет ничего, что происходило бы просто так. Ей очень хочется, чтобы они тоже станцевали. А может, и подпели?
А может, перепели?
Этому она научилась тоже.
− Он поет на своей могиле. Поет о своем прошлом, о ней – прекрасной. И мертвой. Его настоящего уже… почти… нет. − Она слетает с места, юбка шуршит. Ее глаза искрятся, а во всем теле – блюз. Движения рваные, ритм тягучий. Что делать, когда понимаешь, что теряешь – уже потерял – все?
− Но он поет, друзья. Поет так, как никогда!..
Она знает, чем это кончится. Конец как абсолютное ничто. И ей не остается ничего, кроме как танцевать.

0


Вы здесь » Приют странника » Будущее » Черно-белая радуга