Приют странника

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Приют странника » Будущее » Исповедь блудного сына


Исповедь блудного сына

Сообщений 1 страница 30 из 40

1

Время действия: день 16.10.2010
Место действия: церковь Святого Павла
Действующие лица: Рамон Эрсилио Трилья, Рэймонд Скиннер, Кристоф Грис, Доминик Браунинг.

[audio]http://prostopleer.com/tracks/4770784oPh7[/audio]

Отредактировано Рамон Эрсилио Трилья (16-10-2012 13:51:25)

0

2

Субботнее небо было затянуто облаками - без намёка на тучи, но и без солнечного света. Под колёсами машины Рамона шуршали листья, - он ехал к небольшой площади рядом с церковью Монте-Верди. На этих улицах не было ни одного человека, и можно было бы сказать, что город мёртв... Но впереди была встреча со служителем храма, а значит, город жив. Город всегда жив, пока есть священник.
Погода не давала повода для веселья - это был типичный осенний день, который обычно изображают на картинах. Деревья в золоте и багрянце, низкие облака в лужах, ветер - не промозглый, но уже с намёком на приближающуюся зиму.
На клумбе около антикварной лавки сидела кошка и облизывала лапу. Профессор приветственно помахал ей из окна машины, но кошка лишь хмуро проводила его взглядом. Кажется, ей не давали покоя мысли о её подросткового возраста котёнке, куда-то подевавшемся полмесяца назад.

Серебристый Aston Martin плавно подъехал к лестнице, ведущей в храм. Рядом со ступенями сидел в своей коляске Реймонд. Дон Трилья заглушил мотор и выехал из салона на своей коляске, новой, недавно доставленной в Приют.
- Добрый день, мой дорогой друг. Надеюсь, Вы ждёте меня не слишком долго? - произнёс чётко, но, чтобы не нарушать спокойствие деревни, негромко, Рамон.

+2

3

Несколько чувств боролись в душе бывшего штурмана: нелюбовь к осени вообще, неприятное ощущение от сегодняшнего освещения из-за плотных туч, затянувших небо, и опять же нерадостное недоумение – вот выбрал же дон место для нынешней встречи. Как казалось Рэймонду, хуже точки для рандеву придумать было нельзя.
Сплошной раздрай, – застёгивая ветровку, пока коляска сворачивала к церкви, размышлял Скиннер. Думал он так не об окружающей обстановке, она-то как раз была благообразной и смирной, если не сказать – сонной, ибо улочки сегодня оказались откровенно безлюдными, а исключительно о своём...  о внутреннем. Не диво, что после эпопеи с похищением нервы были расстроены, и по фактуре здорово напоминали спутанную намертво колтуном нитяную мочалку, никакие успокоительные не помогали, хоть приютские власти ими пациента и закармливали усиленно, чувствуя свою вину: мол, человек отдыхать-лечиться приехал, а не уберегли.
Но… тревожило-то Восьмого больше не прошедшее уже, а предстоящее – день операции близился, подмахивал скоком, чёрт его дери, и ни спрятаться, ни скрыться, ни уклониться, ни отказаться от этого малоприятного события возможности не было. А смириться с тем, что предстояло, душа не позволяла – тряслась, зараза, где-то глубоко внутри, будто во-о-он те трепещущие оранжевые листья, что чудом каким-то пока удерживались на древесных ветвях, заходилась от иррационального страха, как сам писатель, вскакивавший посреди каждой ночи с воплем. И почему-то Рэймонд был уверен, что посещение храма успокоит его ещё меньше транквилизаторов, потому как католик из него всю сознательную жизнь получался… как балерина из медведя.   
Ну вот чего Трилья придумал, а? – снова подосадовал Скиннер, поглядывая на небо, белое, сеющее бестеневой свет операционной. − Теперь ещё и тоску непричастности и неприятия тут хлебай…
Ветровка случилась кстати, как раз под погоду – дуло сегодня ощутимо, пронизывающей сыростью, пока Восьмой, поставивший новенькую коляску на тормоз возле церковного крыльца, ждал своего приятеля – подумать только! – наркобарона, руки успели озябнуть. И это за пять минут!
Горец выносливый, ага, етить-твою-тудыть! – мысленно обругал себя Рэй, хмурым взглядом наблюдая как выплывает… не, не расписной чёлн Стеньки Разина из бабушкиной песни, а роскошный автомобиль дона, вырулившего на улочку. Автофанатом шотландец не был, но транпорт не оценить не мог.
Дорого… и добротно, − от противного к разговорно-русскому «дешево и сердито», пронеслось в непокрытой тёмной голове Скиннера. − Заказать себе нечто подобное, что ли? Так куда в Нэрне ездить-то? Пешком быстее дойдёшь, а на коляске докатишь… − тут же окоротили природная рациональность вкупе с национальной бережливостью.
– Доброго дня, Рамон, – так же отчетливо, но негромко отозвался бывший штурман. – Нет, недолго, но озябнуть успел. Вы зря не оделись. – Колумбиец же, страна жаркая, простудится, а после такого стресса вообще всякая зараза липнет… − Пойдёмте внутрь, там теплее, должны уже топить.
Восьмой умолк, оборачиваясь на заскрипевшую дверь церкви.

Отредактировано Рэймонд Скиннер (12-10-2013 19:53:29)

+3

4

«Вокруг была жизнь, но жизнь, полная сил и здоровья, а он понимал, что больной волк тащится по следам больного человека в надежде, что этот человек умрет первым».
    В этот момент  отец Доминик услышал шелест колес снаружи и, бросив тоскливый взгляд на недочитанную страницу, закрыл книгу. «Любовь к жизни» была одним из его любимых творений Джека Лондона и, даже читая ее в четвертый раз, он не любил отвлекаться на что-нибудь еще. Но важнее, куда важнее выполнить свой долг, свое предназначение. Он нужен людям, слуга Божий, а эти люди нужны ему, потому что он живет их жизнями. Священник встал, бережно положив старую потрепанную книгу на скамью, где только что сидел, и ровным шагом направился к дверям.
    Эти двери были достаточно высокими и тяжелыми, но святой отец привык открывать их одним сильным движением. Словно бы договорился с ними. Пожалуй, каждый раз, открывая эти двери, он выглядел как герой фантастического фильма – не хватало лишь бьющих из церкви лучей света, в которых строгая фигура священника кажется черной, но разум верующего сам способен дорисовать эти лучи.
    «Любовь к жизни» была своего рода символом сегодняшнего дня. Contra spem spero – надеюсь вопреки надежде. На улице было тихо, спокойно и прохладно – осень на миг подарила ему свои свежие объятия и морозное дыхание и отступила перед теплом храма и его служителя.
    – Добрый день, господа, – он кивнул обоим мужчинам.
    Церковь была немолода, но, благодаря пожертвованиям верующих пациентов Приюта, церковь вовремя ремонтировалась. Эти двое были не первыми, кто лишился возможности ходить, так что церковь помимо крутых ступеней имела еще и пандус. Преподобный широко распахнул двери и посторонился. Его прихожанин явно был одет слишком легко для нынешней погоды.

+2

5

[audio]http://prostopleer.com/tracks/5299238qprm[/audio]

Встречавший его писатель был одет значительно лучше, но дона Трилью грел работающий электродвигатель.
- Спасибо за заботу, уважаемый друг, но мне не холодно. Да и ехать тут недалеко, - благоговейный взгляд на двери, и куда-то вверх, к кресту, и выше, в небо, - Но вы правы, в храме будет теплее. О нас позаботятся, - произнёс не очень громко колумбиец.
Мягко касаясь колёсами шершавой поверхности пандуса, коляска дона подъехала к распахнутым дверям Храма Божьего. Около них стоял слуга Господа, с лёгкой небритостью и светящимся взглядом.
- Добрый день, падре, - произнёс Рамон и поклонился так, чтобы выказать уважение, но при этом не испытать боли, - Спасибо, что согласились принять нас в этот день. Мой друг раньше не был в церкви, но, надеюсь, он не будет обузой.

Внутри здания было не только тепло, но и светло. Казалось, что в этот пасмурный день солнечный свет устремляется с неба, пробивая тучи, сквозь высокие витражи, чтобы обласкать лица прихожан. С двух сторон от центральной дорожки располагались деревянные скамьи, сейчас пустовавшие. Даже воздух тут был иным. Закрыв глаза, гость сделал несколько вдохов, обретая чувство покоя.
- Падре... На моей душе лежит тяжкий камень. Прошу, исповедуйте меня, и дайте мне напутствие.

+2

6

Да, явление из врат церковных Божьего слуги вроде бы смиренной пастве получилось триуфальным, можно сказать, фееричным. Только лучей света фаворского, бьющих из-за спины высокой фигуры в особенно чёрной из-за освещения сутане недоставало.
Хотя и так внушительно вышло… вышел?.. ― Cкиннер вполне оценил эффектность мизансцены. 
Почему, по привычке, про себя оформляя видимое в слова, писател назвал немногочисленную паству в лице себя и дона «вроде бы смиренной»? Да просто потому, что ежели Рамон и выглядел, и говорил, томные взгляды на небо и храм бросая, и голосом играя-теплея, именно кроотко, то в себе Восьмой смирения не находил ни на грош. Ни критичность скиннеровская врожденная никуда не делась, ни наблюдательность писательская отключаться не подумала. И она-то, наблюдательность, сразу отметила, что вышедший священник отнюдь не благостен.
Интересно, ― смерив служителя Господа внимательным, если не сказать – пристальным взглядом тёмных, и обычно тёплых глаз с головы до пят, Рэймонд тоже поздоровался, лишь сейчас сообразив, что он и до того, с доном, говорил по-итальянски:
― Buongiorno, padre.
Без особого придыхания в голосе, лицемерить Рэймонд никогда не любил. Он был сейчас по-британски сдержан, вежлив, даже почтителен, но и только. Он уважал вышедшего из церкви не менее, чем любого другого человека, однако пока и не более.
Услышав слова едущего первым по заботливо пристроенному пандусу Трильи о друге, «который раньше не был в церкви», Рэймонд, двигавшийся следом, не скрываясь, фыркнул, качнул головой и мягко поправил товарища:
― Вы ошибаетесь, Рамон. Я крещён в католическую веру и в храме бывал. Не раз в год, конечно, приходил на исповедь и к причастию, как положено доброму католику, но бывал. Изредка.
Внутри храма, куда они без проблем закатились, по крайней мере, не дуло, а секунд через пять, в течение которых сеньор Трилья уже объявил о своих намерениях, а Скиннер успел оглядеться, оценивая обстановку и чуть ухмыляясь при виде витражей, бывший штурман понял, что не ошибся – отопление работало, и можно снять ветровку. Кто знает, сколько времени придётся здесь сидеть… уехать сразу было бы невежливо, хотя и хотелось.

Отредактировано Рэймонд Скиннер (27-10-2012 21:42:56)

+2

7

Будь на месте Доминика священник попроще (преподобный очень ярко представил его живеньким, пухленьким, потихоньку лысеющим и очень располагающим к себе священнослужителем, у которого маленькие ручки, суетливая походка, и от которого уютно пахнет съестным), он бы замахал руками с возгласом «Что вы, что вы!», следуя за креслом-каталкой. Отец Доминик суетливым не был, и был куда более молчаливым, лаконичным, и словно бы несколько аристократичным в этом молчании. Но и он не смог удержаться от этих слов:
    – Что вы, для того я и стал слугой Господним, – он вежливо улыбнулся одними губами, входя в церковь последним и закрывая за собой двери, чтобы не налетели грязные листья.
    Он бросил взгляд на «друга» Рамона, и светлые ресницы чуть дрогнули: он задержал взгляд и теперь сморгнул – запоминая. Преподобный уже надумал себе кое-что насчет этого человека, который чем-то походил на него самого: столь же сдержанный и говорящий с минимумом уважения, которое должно оказывать незнакомому человеку.
    Что же, оба католики – и то хлеб. Недостаток христианского смирения у Доминика выражался еще и в том, что он с трудом сдерживал неприязнь не то что к совсем чуждой вере, но и к такой мелочи, глупости, как атеизм.
    – Церковь рада каждому из своих сыновей, и никто не будет для нее обузой.
    Он встал напротив и чуть сбоку от Рамона, спокойно и невозмутимо глядя на своего прихожанина. Все грешат – кто-то больше, кто-то меньше. После шумного большого города жители деревни первое время казались ему едва ли не праведниками. Но зато как его могло трясти после исповедей богатых пациентов Приюта. И все же – разве еще способен кто-то поразить его? Вряд ли. Преподобный улыбнулся с потеплевшим взглядом, глядя на молодого мужчину в коляске. Между ними совсем небольшая разница в возрасте – как, где, когда успел нагрешить, чтобы держать тяжесть на душе? Неважно, все можно объяснить и простить. Не его дело – решать, достоин ли этот человек прощения.
    …Прихожане любили эту его улыбку. Улыбаясь, отец Доминик светлел лицом и менял облик мрачного ангела-карателя на милосердного пастыря. Его переставали бояться. Он улыбался душой, глазами, которые не лгут. Губы могут обмануть, глаза – вряд ли, если, конечно, уметь видеть. Люди верили его улыбке, от нее становилось легче. Его голос смягчался, как и его лицо. Когда-то, в молодости, он хотел карать, но куда трудней излечить заплутавшую душу. И он начал лечить, отдавая этому всю свою душу без остатка.
    – Следуй за мной.
    Священник не торопясь прошел к передним рядам скамей и остановился. Не стоит утруждать человека не очень-то широкой исповедальней, в которой невозможно будет развернуться – благо, сейчас в церкви и нет никого, и исповедь можно провести здесь, не смущая кающегося. Исповедь – вещь интимная. После исповеди преподобного могло трясти, но никогда – во время таинства. Уже сейчас, на ходу, он ощущал свою связь с Богом, свою наполненность светом, благодатью, спокойствием – глубоким, непоколебимым. Он жил этим ощущением внутреннего света и тепла, разгорающегося с каждой минутой и не угасающего, пока он нужен.
    – Не бойся, нам никто не помешает.
    Он подождал, пока Рамон остановится, и сел на скамью, рефлекторно разгладив складки на сутане и не поднимая взгляд.
    – Когда в последний раз ты исповедовался, сын мой?
    Милосердная улыбка продолжала освещать его лицо.

+3

8

В глазах падре чувствовалось тепло жизни. Ему хотелось доверять,  и уже можно было снять камень с души... Но спутник Рамона был зажат и неуверен. Кажется, он вообще бы не поехал сегодня в уютную церковь, если бы не приглашение друга.
[audio]http://prostopleer.com/tracks/4795608JrCT[/audio]

И Рамона перемкнуло. Вначале тихо, как подобает вести на исповеди, он начал разгоняться. Голос его креп, а громкость увеличивалась.
- Наверное, стоит начать с самого начала. Нет, всем понятно - родился, был маленький... Начну с сознательного возраста.
И практически всю сознательную жизнь я шёл по жизни вопреки. Вопреки - мнению родителей, желавших, чтобы я постигал в Колумбии искусство убивать людей, отравлять жизни. И я выбрал научную стезю - археологию. И, идя чуждой тропой, добился результата. Не сидя при лампах в лекторских залах, - я путешествовал по миру, собирая воедино крупицы древних знаний, видя картины, которые не снились многим - и которые уже не увидеть никому. Ветхие фолианты рассыпались в пыль, прекрасные комнаты дворцов заваливало камнями, навеки погребая под землёй великолепие былой мощи. Хотя Университету было накладно обеспечивать все эти поездки,
- каявшийся уже не мог остановиться. Не мог говорить спокойно. Он чувствовал себя, как когда-то - перед горсткой людей в антикварной лавке - гордый предводитель, вдохновляющий идущих за ним на будущее сражение.
- Я было свыкся с этим укладом жизни, привык к поездкам и новым впечатлениям - но тут произошло непредвиденное. Мой отец умер, убитый вместе с моим братом мафиозной группировкой. И надо было это преодолеть. Надо было двигаться дальше, переступить через комфорт бытности профессора археологии. Так я стал главой одного из крупнейших наркосиндикатов мира - двигаясь вперёд, несмотря ни на что.

Разгорячённый Рамон рукой указал наверх, глядя горящими глазами прямо в тёплые очи падре.
- И жив я тоже... Не благодаря усилиям врачей и достижениям науки. Я жив вопреки мнению большинства, желанию людей видеть меня на том свете. И я не собираюсь сидеть в  инвалидной коляске без дела, подобно тому искалеченному сброду, что выпрашивает подаяние. Я буду творить и совершенствовать себя и мир вокруг, - от возбуждения Рамон даже вытянулся на сидении, словно собираясь встать с кресла, пойти к алтарю, к Богу.
- И я клянусь! Клянусь на Святой Библии, именем матери, что когда-нибудь я встану. Встану и пойду вперёд, ведя за собой людей, тех, кто захочет не сидеть на месте, сложа руки!

Отредактировано Рамон Эрсилио Трилья (10-12-2012 00:54:48)

+2

9

Падре, судя по ответному пристальному взгляду, явно что-то там себе такое про Скиннера подумал, едва ли одобрительное – Восьмой это понял по задержке этого самого уперевшегося в него взгляда, ставшего ещё внимательнее на миг. Впрочем, независимому шотландцу (от природы независимому – и характером, и национальным воспитанием) от этого не было ни горячо, ни холодно. Он любил нравиться людям, и умел, но... нравиться всем без исключения невозможно – это он отлично понимал. Он же не серебряный доллар, в конце концов.
Церковь-то, естественно, рада каждому из своих сыновей, ведь эта престарелая матушка живёт за их счёт, − про себя Рэймонд насмешливо хмыкнул, но ответил лишь таким же вдумчивым взглядом. Он был хорошим, почтительным, заботливым и нежным сыном – своей матери и родины… но не церкви, которая была для него скорее навязанной, деспотичной опекуншей-ханжой, заставлявшей себя уважать, не имея на то никаких  оснований, кроме возраста. Однако здесь был её дом, Рэя пустили как гостя, погреться, и хаять хозяйку под её кровом было бы в высшей степени неприлично. Что ж, можно не пылать любовью, а просто учтиво поблагодарить, что Восьмой и сделал, ответив коротким поклоном-кивком:
− Благодарю, падре.
Хотел добавить «я не помешаю», но тут же передумал, ограничившись этим минимумом жестов и слов, отвёл взгляд, складывая ветровку на коленях, а руки на ветровке: опять же, он не мешать пришёл, а корчить из себя такого уж скромника – к чему? Уничижение паче гордости. К тому же это работа падре – души спасать, стало быть, время на это тратить. 
Рамон поехал вслед за священником, а его шотландский тёзка нашел, что устроился со своей коляской вполне удачно, не занимая нужного кому-нибудь места неподалёку от входа. Взгляд обласкал витражи, и Скиннер не выдержал, усмехнулся видимо – память о пафосно-монуменальном выезде сквозь подобное произведение религиозной монументалистики была ещё свежа. Вполне кощунственная, наверное, мысль, но бывший беглец из психушки и беспечный ездок через произведения витражого искусства от души понадеялся, что сии духоподъёмные и светоносные картины из цветного стекла не постигнет печальная участь разлететься вдребезги по его вине.
К удивлению Восьмого, кающийся грешник и отпускающий грехи не пошли в исповедальню, а вполне по-светски устроились на скамеечке, начав, однако, процесс покаяния прямо там.
Вот как? – честно сказать, это Рэя удивило. − А ничего, что я тут, вообще-то, сижу и могу что-то услышать? Беруши я с собой не ношу, а как же тайна исповеди?.. Нет, мне, конечно, на фиг не нужны чужие секреты, а тем более – их разглашение, но сам принцип?..
Не желая (всё-таки) мешать, писатель выдвинулся к краю сиденья и откинулся на спинку коляски, опираясь локтями в её поручни, сложив руки в замок, спрятав в них нижнюю часть лица и опустив густые ресницы. Задумался, чтобы не смущать участников таинства… вернее, мысли поплыли в предсказуемом направлении. О том, что жизнь так удивительна, сложна, многогранна, текуча, богата разными одновременными процессами, что объяснить её чем-то одним, а если точнее, волей Бога – это все равно что движение животных в океане – медуз, китов, рыб, всех рыб, одиночек, плавающих на дне, куда не попадает солнечный свет, и огромных стай, которые наблюдают даже с орбиты – объявить… кукольным представлением. Будто к каждой рыбке привязана ниточка, леска… влекущая уже не живое существо, а цветной лоскуток в форме рыбки куда-то по высшей воле. Зачем? Зачем превращать живое, полнокровное, самостоятельное в спектакль, у которого даже нет и никогда не будет зрителей, в представление с одним актёром-кукольником? – Рэймонд не понимал.
Но голос Рамона, набравший силу, заставил Восьмого приподнять веки и повернуть голову. И без того существовавшее уважение к дону только окрепло, хотя Скиннер и подумал с немного насмешливой нежностью: всё же сеньор Трилья прирожденный трибун. Что ж… именно из таких горячих латиноамериканских ребят и получались в своё время революционеры. Пассионарность же никуда не делась, она лишь находит новое пристанище, огневая клокочущая лава течет в другое русло…
Вопреки воле родителей?.. − чуть заметно Рэй, услышав созвучное себе, качнул головой. − Да, друг мой дон… сколько же раз ты себя ломал? Дважды, по крайней мере, сперва выбирая тот путь, которым хотел идти, а потом тот, которым идти должен, вопреки своим убеждениям. Несладко же тебе пришлось…

Отредактировано Рэймонд Скиннер (15-12-2012 21:32:02)

+1

10

Взгляд не скользнул прочь от лица исповедающегося – но стал цепче и вдумчивее. Взгляд становился серьезным и, быть может, улыбка постепенно ускользнула, но лишь потому что ей было здесь уже не место. Каждый раз, слушая, он был серьезен и будто бы сам уходил в мир человека, который говорил с ним. Однако он оставался наблюдателем, беспристрастным и суровым.
          Судьба сводила его с разными людьми. Судьба сводила его с теми, кого он убил бы, если мог. И в сравнении с большинством из них история Рамона не казалась ужасной. Это было еще во времена Нью-Йорка. Один богатый капризный маньяк замучил четырех юных девушек, прежде чем его поймали. Человек незаурядного ума и большого состояния, он тянул до последнего и требовал исповеди перед казнью. Он был столь же умен, сколько жесток. Его понятия о справедливости, вере, наказании были страшно извращены, и смерть каждой из несчастных девушек он считал возмездием. Как тяжелы должны быть лежащие на бедняжках грехи, чтобы они расставались с жизнью так долго и поистине страшно. Одна из них регулярно посещала церковь его, Доминика – он сам нашел ее на ступенях храма. Изломанную, израненную, с выжженным влагалищем, глубокими порезами по всему телу, снятой с рук кожей и изрезанными губами. Клочья вырванных маньяком волос прилипли к некогда кровоточащим ранам. Его тогда стошнило там же, рядом с трупом. Возможно, герр М. знал, что преподобный нашел одну из его жертв, и даже их встреча была спланирована им заранее.
          В сравнении с герром М. Рамон был невинным агнцем и жертвой обстоятельств. Преподобный молчал, и молчание это тянулось и после того, как разгорячившийся исповедающийся замолчал. Конечно же, обстоятельства…
          – …не оправдание, – пробормотал себе под нос отец Доминик, скользя взглядом по окнам.
          Он молчал, собираясь с мыслями. Его восхитила вера и внутренний свет Рамона, когда тот обещал встать во что бы то ни стало. Ему нравился взгляд этого человека, и отец Доминик чуть прищурил глаза, вглядываясь в лицо мужчины в коляске с удовлетворением – будто бы он только что нашел в этом лице то, что искал.
          – Я уверен, что ты встанешь, сын мой. Такие, как ты, не сдаются, потому что не хотят сидеть на шее у Бога. Но берегись и следи за собой, чтобы гордость и смелость, которые звучат в твоем голосе, однажды не превратились в гордыню. Какие грехи ты совершил после того, как занял место своего отца? Раскаиваешься ли ты в них?

+3

11

Падре был молчалив. Возможно, что-то вспоминал, возможно - ждал.
После тирады Рамона воцарилось молчание. Отец Доминик что-то сказал - тихо, про себя, - но наркобарон не уловил. Но вот тишина прервалась.
- Но берегись и следи за собой, чтобы гордость и смелость, которые звучат в твоем голосе, однажды не превратились в гордыню. Какие грехи ты совершил после того, как занял место своего отца? Раскаиваешься ли ты в них?

[audio]http://prostopleer.com/tracks/4744292fpSU[/audio]

Дон Трилья вздохнул, и продолжил.
- После того, как принял трон... - лёгкая, но горькая, усмешка, - мне пришлось заботиться о тех, кто был за мной. Кто следовал за моим отцом, и теперь остался без него - под угрозами внешнего мира. Надо было срочно восстанавливать пошатнувшуюся Империю - где-то возвращать доверие, где-то мстить, где-то подкупать... Пожалуй, тот год был отмечен своей кровавостью. Латинская Америка до сих пор помнит те дни - но они помнят в светлых красках, в отличие от США. Латиноамериканцы помнят праздники, помнят, как под лозунгами изгонялись американские шпионы, изгонялись - или казнились - бандиты, строились школы и стадионы, поднимались зарплаты работникам больниц и учебных заведений. Я даже строил бесплатное жильё. Но мои траты были не бесполезны - народ сам гнал взашей моих врагов, народ теперь готов на всё ради меня. Иногда мне кажется, что там, на родине, меня знает каждый - но никто из них никогда, ни под какими пытками, не скажет, кто я, и где меня найти. Существую ли я вообще! Они готовы бороться ради меня, и я тоже готов сражаться ради них.
Рамон, посмотрев куда-то на юго-запад, перевёл дух. Он знал, ради кого сражается, и кто даёт ему сил. И кому даёт силы жить он сам...
- Но были ещё и Соединённые Штаты. Оттуда пришла мафия, устранившая моего отца и брата. И мои помощники отправились туда. И в то время, когда в Колумбии, Бразилии - по всей Латинской Амернике текли реки вина, в Америке Северной текли реки крови. Как исполнителей, так и их хозяев находили и без пощады убивали. Рыбаки по утрам находили всплывшие трупы тех, на кого не хватило тазиков и бетона. Да, и мои сторонники несли потери. Огромные потери. Ведь мои люди сражались против мафии на территории мафии. И тогда я воспользовался своими знаниями историка. И в центре колумбийских джунглей появилось новое подразделение. Особая армия имени Боливара. А за основу были взяты американские коммандос и арабские ассасины. Их обучением руководили трое профессионалов, их умы заполнялись речами освободителей. И, когда пришёл срок, когда совершили покушение на меня - после которого я пересел в эту коляску - эти воины, боевые единицы сами-в-себе, отправились в США. Они до сих пор там... И за все эти годы не один из десяти не погиб. Эти тени не были найдены ни полицией, ни мафией, ни спецслужбами. Зато они нашли многих. Благодаря им я не так сильно беспокоюсь о мафии - раньше я просыпался по ночам в холодном поту, я не хотел жить... Но сон мой стал лучше, а Империя - больше. Экспорт в США стал лучше. Бессонница теперь перебралась к мафиози.

+2

12

Исповедь – и не шепотком уже, не sotto voce*, а в полный голос, продолжалась. Похоже, и падре, и профессор про Скиннера попросту забыли, а тому становилось все более неловко... как Восьмой ни старался не слушать отнюдь не тихие речи исповедника и кающегося грешника, (хоть на покаяние рассказ сеньора Трильи не слишком походил... точнее, походил меньше всего... ладно, не походил совсем), законы физики – акустики то есть, явно противоречили правилам морали – бывшему штурману с его теперешнего места все было отлично слышно.
Рэймонд уже всерьёз обдумывал возможность отъехать подальше... да хоть вперед, к витражу... то есть к алтарю, под предлогом того, что свечку надо поставить – за здравие, за упокой и святому храма... да впрочем, и не предлог это даже, просто привычная рациональность: раз угодил в церковь – надо уж сделать что положено. Но… с места он не сдвинулся, потому как боялся сбить настрой верующих, ведь исповедь, в какой бы форме она не проходила – штука тонкая, будут тут всякие ездить мимо туда-сюда, собьётся же атмосфера доверительности. Так что лучше, тактичнее и правильнее, все же сидеть ровно на своём месте и лишних движений не совершать, лишних звуков не издавать… и вообще, не отсвечивать, да.
Глаз Восьмой по-прежнему не поднимал, подушечки рэевых пальцев соприкасались, кисти, сложенные домиком, прикрывали нос, рот и подбородок, а потому скрыли бы и легкую усмешку, только собравшую мелькнуть на губах Скиннера от воодушевляющих слов святого отца:
Я уверен, что ты встанешь, сын мой.
О, конечно, всё правильно… задача церкви – утешать и поддерживать веру… не только в Господа, но и в благость его деяний, а значит, в добрый исход любого дела. Всё логично и закономерно…  Рамон ещё не потерял надежду, ещё жил по принципу агента свет-Малдера – «I Want to Believe».
Блажен, кто верует, тепло ему на свете, – в очередной раз припомнил строку русского классика Восьмой, скрывая за ресницами уже, во взгляде проявившийся на миг сарказм, слабый, но тем не менее. – Меня сей суровый падре едва ли утешил бы так легко… для меня уже верна и действительна лишь первая часть девиза – «Хочу». Хочу – и добиваюсь, чего хочу, а вопросы веры… ну их, вместе с ответами. Изверился я… возможно, в силу характера, изверился слишком легко и быстро. Тот самый случай, когда горе от ума: знаешь, что при нынешнем состоянии медицины встать тебе не особо светит – и не слишком веришь уже, даже при самом горячем желании. Ясное дело, это не священника проблема, а моя, но… поскольку к исповеди и любым другим церковным делам (окромя разве свечки поставить) я сейчас и покуда причастен только как вольно… то есть невольнослушатель, то проблемы и вовсе нету, как таковой, ни у кого.
Но берегись и следи за собой, чтобы гордость и смелость, которые звучат в твоем голосе, однажды не превратились в гордыню, – по долгу службы предостерёг сеньора Трилью слуга господень, и усмешка, надёжно так спрятанная в тени густых и длинных скиннеровских ресниц, блеснула более явно.
М-да-а… – хмыкнул про себя Рэймонд, – вот с этим у нас, горделивых, понимаешь ли, шотландских горцев, и вовсе тяжело по праву рождения… горды так, что аж в пословицу вошли, да и со смирением как-то уж вовсе туго. Не смиряемся, хоть кол на голове теши. 
Ужасно, должно быть, но гордыню Восьмой страшным чем-то не считал. У него вообще сложилось весьма терпимое отношение к так называемым грехам, и совсем не потому, что сам он был неким великим грешником и прощал в первую очередь себя… просто ошибки, которые назывались этим пугательным словом, несли наказание сами по себе, в себе, самим фактом своего совершения, собственно. Единственным настоящим грехом в их семье считалась неблагодарность… и. судя по тому, что слышал Рэй, Рамон Трилья этим отвратительным качеством не страдал…
Месть? Что ж… отомстить врагу тоже не грех. – Как уже было сказано, всепрощение христианское явно Скиннера не отличало, притом, что прощал он относительно легко. Но есть вещи, которые спускать нельзя, – так он считал. – Господь, возможно, обидчиков и накажет, да только сподобиться на это может уже не при жизни обидчика. Господу-то торопиться некуда…
А вообще… если совсем честно, интересно было послушать. Про мафию в целом Скиннер знал не больше любого другого европейского обывателя, не слишком любящего кинодетективы, и за-ради общего развития читавшего классический роман Марио Пьюзо. Недавно собравшись написать очередной, приснившийся ему в готовом виде фантастический роман, Рэймонд вынужден был временно отложить стóящую задумку по причине острой нехватки знаний об изнанке криминального мира – не хотелось гнать совсем уж пургу. А тут, как-никак – живой мафиозо, даже более чем знакомый, рассказ, что называется, из первых рук, не интернетная солянка.                                     

____________________________
*вполголоса (ит.)

Отредактировано Рэймонд Скиннер (03-03-2013 20:49:05)

+2

13

Откидывая со лба успевшие отрасти светлые волосы, Кристоф, казалось, слишком резко отворил дверь церкви, и быстрый его шаг тут же стал плавной походкой. Места духовного успокоения и совершенствования его в значительной степени преображали, можно сказать, на глазах. Внутри было пусто, как показалось священнику, и он хотел было направиться в ризницу, поискать отца Браунинга, обсудить дела первостепенной важности и высокой нравственности и морали, конечно же; с кем ещё, как не с этим ревностным служителем Господа такие вещи обсуждать. Но уже переставший быть несколько рассеянным взгляд остановился на тёмной макушке сидящего шотландца, а после чуть озадаченно изучил импровизированное место для исповеди. Сегодня подобралась не самая стандартная аудитория прихода. Впрочем, в Монте-Верди некоторые вещи Кристофа постепенно переставали удивлять.
Стараясь ступать как можно тише, француз опустился на скамью позади Рэймонда, наблюдая скорее за работой Браунинга. Размышления о том, какова же личность священнослужителя наших дней и какой она быть должна, в последнее время его посещали часто, а лучшего объекта для изучения, кроме Доминика, Кристофу было бы сложно здесь отыскать. Он надеялся, что своим молчаливым присутствием никому не помешает. Конечно, он священник, и сказать, что человек духовного сана кому-то мешает в церкви, как минимум глупо, но с другой стороны идёт исповедь, да и темноволосый мужчина, наверное, не витражами полюбоваться сюда приехал. Поза его была не самой располагающей к общению, наверное, молится или ждёт своей очереди. Ищет в вере утешения, ждёт помощи от Всевышнего, хотя бы какой-то. По крайней мере так хотелось бы думать каждому священнику, увидь он в церкви человека в инвалидном кресле.
С минуту обдумав все за и против, свои права и обязанности, а также компетенции, Кристоф тронул легко за плечо шотландца.
Может быть, я могу вам помочь чем-нибудь? – блондин участливо взглянул на мужчину, но невольно снова перевёл взгляд на его товарища и второго священника.

+4

14

Да, заслушался Восьмой, задумался, была у него такая дурная привычка – даже крохи новой информации связывать с тем, что он уже знал, выстраивать собственные догадки по поводу причин и взаимодействий старых-известных и новых-полученных-сейчас фактов. Вот и сейчас, слушая рассказ сеньора Трильи, Скиннер припоминал всё, что читал о колумбийских наркокартелях, бедственном положении крестьян и других низших слоёв населения, и сшивал их с тем, что невольно услышал от молодого дона. Захватывающее, между прочим, занятие, несмотря на то, что сведений было плачевно мало… ну вот как-то не интересовался он мафиозным вопросом, заинтересовался бы – знал больше, безусловно.
Анализ требует сосредоточенности, потому неудивительно, что бывший штурман почти отключился от внешних раздражителей, и если б даже в Дом Божий сейчас завалился в полном составе оркестр его земляков-волынщиков, он и то не сразу бы это заметил. А уж тихо подошедшего и тихо усевшегося священника номер два тем более не услышал, и когда тот тронул его за плечо, Рэймонд натуральным образом подскочил на сиденье и, оборачиваясь, не успел скрыть мгновенного испуга во взгляде, который, однако, почти немедленно сменился уже специально не скрытым смешливым лукавством.
О, как! От матери нашей, Святой Католической Церкви не скроешься... от исповеди не уйдет никто-о-о...
− А сами Вы, падре, как думаете, − тёмные глаза шотландца блеснули, может быть, и неуместным, неожиданным для него самого весельем, − можете Вы мне чем-нибудь помочь?

+2

15

Богатым на всевозможные эмоции в такой короткий промежуток времени оказался брюнет, Кристоф даже не сразу нашёлся, как отреагировать. С одной стороны, он помешал человеку, с другой тот чересчур быстро обозначил недвусмысленно своё настроение. Хотя это было лучше, чем если бы мужчина оказался угрюмым обиженным жизнью ворчуном, с такими у Гриса почему-то никогда не хватало терпения помогать искать путь к свету Божьему.
Очень надеюсь, что могу, – блондину всё больше нравился этот человек с его налётом провокационности в вопросах. Не то чтобы Кристоф любил раскалывать «крепкие орешки», но беседа становилась явно интереснее, а после многих лет богословской демагогии хотелось иногда чего-то особо замысловатого, стоило даже подыграть отчасти этому интересному субъекту в его настрое. Он на секунду сосредоточенно нахмурился и деловито сложил руки на коленях, опираясь на них и слегка сутулясь. – Молиться за всё человечество, в том числе и за вас, я и так не перестаю каждодневно, изучать Божье писание было бы сейчас не совсем кстати, а к церковным таинствам мы с вами не особенно готовы… Кроме исповеди. По крайней мере, в своей готовности я уверен.
Кристоф вопросительно посмотрел на Рэймонда, уже не отвлекаясь на его спутника и отца Браунинга. Конечно, он мог бы разразиться длинной речью о том, что священник может помочь человеку не только соблюдением своих формальных обязанностей, и он готов сделать всё, что в его силах, трудясь на благо спасения душ заблудших… Но Грис не читал сейчас трогательную проповедь, да и всё это уже правдой ему отнюдь не казалось, а нагло врать в доме Божьем – сущее святотатство.

+2

16

Безотносительно к ситуации вновь появившийся падре, француз, судя по акценту, казался даже симпатичным – нескладным, неуклюжим и откровенно некрасивым, несмотря на большие и какие-то жалобные глаза. Вообще, он напоминал щенка, подростка-переростка, мосластого, голенастого, на бегу путающегося в собственных лапах и длинных ушах. Вот только безотносительно к ситуации его рассматривать пока не получалось, уж больно место и время… цепляли. Да и слова его… в общем, прямо-таки подогревали азарт напавшей на Восьмого иронии, но Рэймонд, как-никак, был человеком вежливым (пусть и не почитающим веру, разделяемую тремя из четырёх здесь присутствующих), и потому сел относительно прямо и покашлял в кулак, скрывая усмешку, прежде чем сложить руки на груди по-наполеоновски и пригасить опущенными ресницами озорной и смешливый блеск тёмных глаз.
− Ну да, у каждого своё… хобби, за которое деньги платят, − серьёзно кивнув, философски протянул он в ответ на сентенцию о молитвах за всё блудное человечество. – Допускаю вполне, что даже безличное пожелание добра тем, о ком понятия не имеешь, не лишено смысла и приносит пользу. Этакий подогрев любовью ноосферы… правда… − искоса Скиннер бросил быстрый испытующий взгляд на священника, − …что-то сдается мне – по отношению к знакомым и близким благопожелания успешнее получаются, если адресно, так сказать. Или нет?
Ну да… семейно-клановое мышление въелось в плоть, кровь и ум уроженца маленького шотландского городка с вековыми устоями. Рэймонд отмёл, а точнее, не принял только почти всеобщую в Нэрне религиозность, но нечто более древнее – приверженность к родичам, к своим, как ни странно, стала от этого только крепче – ведь в помощь свыше бывший штурман не верил, а вот в помощь от ближнего – очень даже. Его реальная, внутренняя, чётко осознанная вера включала всего один постулат: «Как ты относишься к миру, так и мир относится к тебе». Вон, кстати, и падре да-а-алеко не такой смиренник, каким хочет показаться, уж больно живо глазищи блестят.
Что ж… − Восьмой внутренне хмыкнул, − хочешь поохотиться на заблудшую душу, ловец человеков? Ну тогда учти, что я не кроткий трусишка-зайка-серенький.
− Да я, собственно, не с Господом сюда на свидание пришёл, − тоном смягчая слова, сообщил Рэймонд охотнику до исповедей. − Меня, вон, товарищ и тёзка, − он кивком указал на Рамона, − попросил приехать на встречу именно в это место, ему таинства-то нужны.
Фактически так и было, шотландец не солгал… но ведь почему-то он не выехал наружу, когда началась исповедь? Не оттого, что на улице было прохладно, и не потому, что не хотелось сбивать уходом молитвенное настроение Трильи. Не только потому.

+1

17

Вы весьма интересно рассуждаете. Наверное, полагаетесь на большую долю искренности по отношению к этим самым знакомым и близким? Только стоит помнить, что ничто не мешает нам воспринимать каждого человека как близкого, ибо все мы сестры и братья во Христе. Конечно, это непросто зачастую и требует определённых душевных качеств. А что касается адресности… – Кристоф замолчал на секунду, понимая, по какой скользкой дорожке он решил идти. – Не каждый готов позаботиться о ближнем, и если мы можем просить у Господа защиты для него, почему бы не сделать этого, пусть безлично, ведь пожелание обязательно найдёт своего адресата. Или думаете, что энергия пусть даже доброго помысла растворяется где-то в пространстве?..
Священник с подлинным  интересом увлекся этим вопросом. Его собеседник на счастье оказался человеком умным и непростым, с таким хотелось не спорить, пытаться переубедить или подталкивать к истине, а искать ответы вместе, что вообще было неправильно с точки зрения Церкви. Но о соотношении веры отдельного человека, посланиях священного писания и позиции Церкви Грис ещё поразмыслить успеет.
Пожалуй, я поспешил с выводами, но хотя бы в одном не ошибся – вы действительно ждёте, – Кристоф усмехнулся и самому себе слегка кивнул головой. Он никогда не боялся показаться в стенах церкви навязчивым, задеть кого-то за живое или вести себя слишком прямолинейно, чего люди в жизни часто избегают. Это ему представлялось одним из признаков профессионализма в выбранном им когда-то деле. Хирург ведь не заглядывает пациенту в глаза и не просит слёзно прощения за то, что минутой позже раскроит безжалостно скальпелем плоть. – Именно сюда? Интересно, что же в этом месте такого особенного. Разве что духовник… Но несмотря на ваше отрицание осознанности присутствия здесь, вы смотритесь в этом месте вполне гармонично, хочу заметить.
Кристоф всё же не удержался от продолжения этой маленькой игры. А может быть, она была именно тем подходом, оружием, которым можно было взять этого подосланного Господом человека?..

+3

18

– Я крайне редко рассуждаю не про себя, падре, во всех смыслах, – уже вслух хмыкнул бывший штурман, легонько наклонив голову, – исключительно на конкретных и личных примерах, за других решать не берусь, не приучен. Как-то всегда уверен был, что люди обычно о себе, своих обстоятельствах и возможностях лучше моего что-либо знают, а мои догадки и мнения к их реальности ну никак не применимы. Доля же искренности ближних и дальних будет прямо пропорциональна твоей собственной, так говорит мне жизненный опыт.
Видимо, на улице солнце пробилось в разрыв плотных облаков – потому что сквозь витраж заструилось сияние поярче, Скиннер отметил это периферийным зрением, а периферийным слухом засёк паузу в деловой (в смысле полезной для дела) беседе отца Доминика и дона Трильи, который, должно быть… грехи припоминал?.. Неучтённые, так сказать.
– А что мешает гипотетическому страждущему, коли ему действительно вот прям до зарезу помощь нужна, о ней попросить? Язык же не отсохнет? Дитя не плачет – мать не разумеет, говорила моя бабушка, так то мать, а что уж о посторонних говорить. Телепатов у нас пока не разводят, мало их как-то. А если страдаешь молча, однако при этом ждёшь невесть чего – ну страдай… терзайся. Впустую, правда, но тоже, типа на пользу, некоторые считают, будто страдания возвышают. Даже зряшные.
Сам Рэймонд так не считал, потому как цену страданиям знал… и терпеть умел. Можешь обойтись без помощи – молодец. Жаловаться, что её недодали, раз сам не просил – недостойно и глупо.
– Не, ну даже если растворится – не пропадёт же… – пробормотал Рэймонд, потерев подбородок пальцами. – Природа мудра, пустоты не терпит, и тепло с любовью найдёт куда пристроить… и в каком виде. «Все перемены, в натуре случающиеся, такого суть состояния, что сколько чего у одного тела отнимется, столько присовокупится к другому», – процитировал он великого русского физика-химика-поэта. 
Нет, ну ты глянь! – почти чёрные здесь, во вновь окутавшем скамьи осеннем полумраке храма глаза Восьмого заискрились смехом уже нескрываемым. – Видать, пословица «Наглость – второе счастье» − и про ретивых сынов и отцов Церкви тоже. Как он бодренько всё прогрессивное и не очень человечество на свой-один совочек смёл, а?
– Э-э-э… святой отец, – бросив на него очередной косой и лукавый взгляд, Рэймонд широко улыбнулся. – А ничего, что ещё далеко не все во Христе братья и сестры? Им, что же, добра желать и делать не надо? И так перебьются?
На ретивую лошадку, как говорится, не кнут, а вожжи, – сегодня на Восьмого явно нашёл фольклорный стих, а не только бесшабашная дерзость, которая, как он шибко подозревал, была ничем иным, как защитной реакцией со страху, отчаяние как-то привычно превращалось в отчаянное веселье. Именно оно подначивало и подбивало. На шалости.
– Знаете… – самым проникновенным тоном поведал шотландец, сделав красивый голос до приторности сладким, – я, вообще-то, почти в любом месте смотрюсь гармонично, потому что живу, в основном, в гармонии с миром и собой. Но это не значит, что везде чувствую себя уютно… вот здесь, например, мне весьма не по себе.

Отредактировано Рэймонд Скиннер (16-09-2013 20:14:31)

+2

19

Но ведь ничто нам не мешает стремиться к идеалу, нет пределу совершенству, как известно. Так что вопрос доли искренности целиком и полностью в наших руках, – в сущности выходило, что в наших руках вообще всё, а причём тут Всевышний тогда? Или дьявол внушает эти мысли, искушая, а ему потакает Господь, ибо тому выгодно в воспитательных целях проводить такие духовные испытания. Но какого черта, ой, пардон, прямо в церкви… они лезут в голову священника? Тут нельзя быть уверенным, что последнее решение за тобой, какая-то ошибочка вышла… Кристоф немного отвлекся от разговора, но быстро вернул взгляду сосредоточенность и даже на что-то снисходительно кивнул пару раз. У каждого своя логика, к этому стоит относиться уважительно. – Так вот почему же нам не попросить помощи, добра и любви для тех, кто по своему незнанию не может сделать это сам? Или по каким-то причинам терпит свою долю безропотно. Конечно, здесь дело не в том, чтобы просить Всевышнего об исполнении всех желаний, такому человеку следует обратиться к вере как к источнику света и силы. Но если он сам не может к этому прийти, в наших силах помочь ему это сделать или же просить Господа о том, чтобы он наставил этого человека. Я понимаю, для вас это скорее теория, это всё идеализм, так в жизни бывает редко, и даже те, кто так поступают, надеются на спасение собственной души. Но все наши помыслы прозрачны на небесах и на страшном суде никого не обманешь.
Он сам едва не поёжился от этой мысли. Как-то это лицемерно пугать всех страшным судом и пропагандировать чистоту помыслов, если он сам допускает непозволительные вольности, да ещё и в духовном сане. Кристофу казалось, что в своих объяснениях он что-то упускает или что-то само от него ускользает, поэтому остаются лазейки в этих казалось бы богоугодных словах, лазейки, в которые он сам с радостью бы бросился. Может быть, от недостатка общения с паствой и большим количеством священников потерял форму. И теперь хотелось продолжить разговор о мудрой природе, он бы с лёгкостью и это приплёл к божественному замыслу, но тут начинало попахивать ересью, пантеизмом. Блондин даже на мгновение почувствовал себя сектантом-вербовщиком, который ограничен в своих словах и действиях, потому что должен строго и целенаправленно строить разговор в нужном русле и не отвлекаться на провокации. Но, к счастью, были у них и более приземлённые темы.
Сын мой, это похвально весьма, – Кристоф решил в очередной раз поддержать игривое настроение Рэймонда, принимая вид смиренного психотерапевта, и с видом знатока совершенно серьёзно изрек, иногда не сдерживая лёгкую усмешку, – Наверное, энергия сего места проходит через вас, облагораживая и очищая, и эти изменения организма и духа с непривычки вызывают дискомфорт.

+2

20

− Ну да... как говорил Кун-цзы: «Не бойтесь совершенства, вам его не достичь». В наших руках не только этот вопрос, − пожал плечами Восьмой. – Невозможное – это то, что плохо захотели, я всегда руководствуюсь этим принципом. Миром правит желание… ну и любовь, которая тоже есть желание отдавать себя и получать то же самое понимание и принятие в ответ, желание реализации личности, одним словом.
Конечно, Cкиннер об этом думал, была у него такая дурная привычка. Добиться любви… добиться? – он прервал собственную мысль, − То есть не получить её даром, за просто так, автоматически, без усилий и стараний? Именно заслужить трудом, завоевать победами над собой и трудностями? Но не в том ли ценность настоящей любви, что она просто есть? Мать любит ребёнка просто так, без условий, просто за то, что он есть, разве нет? Да, так, но… всегда ли так? А вот отцовская любовь уже совершенно иная… Да, сам несколько раз без памяти любил за то, что люди эти просто были собой, такими, как были. Но… разве не нужны усилия, нешуточный душевный труд для того, чтобы как раз стать собой? А потом для того, чтобы собой оставаться…
− Надеются на спасение собственной души? – с некоторым трудом выловил внятное из слишком заглаженных речей падре, которые, и правда, звучали для Рэймонда пустоватой идеалистической болтовнёй. − То есть, Вы хотите сказать, что даром любить окружающих братья и сестры во Христе не могут? Только при условии, что это вознаградится просветлениями и райскими кущами? – спросил он с искренним интересом, специально обостряя постановку вопроса. – Нет, я понимаю, что любовь облагораживает и даёт душевные силы… просто крылья вырастают, но… падре, Господь-то тут причём? Мы это делаем сами, чувство любви мы производим сами, если есть люди, которые на него вдохновляют. Это как поэзия – никто не внушает поэту вдохновение и образы, никто не ниспосылает, он сам их находит и продуцирует. Только очень посредственные и напыщенные стихоплёты любят пафосно заявлять, что они-де только проводники, что им стихи диктуют свыше, а они только записывают, писцы эдакие.
Скиннер знал, о чём говорил – стихи он писал с юности, и, будучи человеком болезненно честным, сам считал свои поэтические опусы слегка рассудочными именно потому, что мог с точностью сказать, откуда и по какой причине выбрано то слово, а не это, почему пришёл в сознание тот образ или другой. Никакого тебе божественного вмешательства – сам, всё сам… только собственный интеллектуальный запас и умение им пользоваться, музыкальный слух и художественный вкус вкупе с наблюдательностью.
Он пытливо взглянул на священника – хочет ли тот понять хотя бы иную точку зрения, пытается ли, или уже совсем заматерел-закостенел в своём удобном мирке божьей овечки под строгим присмотром вышнего пастуха. Но по глазам, тем более при таком скудном освещении, фиг поймёшь… да и надо ли ему это – самому принимать решения и нести ответственность за свои дела, слова и мысли?.. 
− Знаете… почему-то принято путать терпение и смирение – хотя разница у этих понятий колоссальная. Терпение – это ожидание лучшего. Смирение – отказ от него. Отказ от желаний, отказ от жизни, в конечном итоге, от движения куда-нибудь.
Рэй покачал головой. Звучало жёстко, но... для себя он давно понял, что если его что и погубит, заморит, заквасит и превратит в существо никчёмное, даже самому себе не нужное, а уж другим и подавно – то именно смирение. Игривый же тон падре заставил его улыбнуться… пожалуй, задумчиво:
– Облагораживает и гармонизирует, говорите? Красиво… но на правду не похоже именно по причине красивости. Скорее, это просто место не моё. Да и зачем гармонизировать гармоничное-то? Совершенству, конечно, нет предела, однако… лучшее – враг хорошего. Ну как я настолько гармонизируюсь, что меня земля носить не станет? – взгляд снова стал насмешливым, шотландец сощурился и слегка наклонил голову, взяв в ладонь собранные в хвостик волосы. – А я ещё пожить хочу.

Отредактировано Рэймонд Скиннер (20-09-2013 16:37:12)

+1

21

Я говорю о том, что многие так поступают, но не только учения Церкви это осуждают. С одной стороны, в этом есть своя житейская, мирская логика, порождённая однако неверным истолкованием писания, искажением истины, замены искренности на подобие товарно-денежных отношений. И вы правы, конечно, любовь и любые другие чувства идут от нас самих, но разве вдохновляться Богом человек при этом не может, например? – кому как не священнику об этом говорить. Отчего вообще сейчас могут люди встать на этот путь? Не везде это престижно и выгодно, не для каждого склада ума и характера подходит головокружительная карьера служителя духовенства, а при этом нужно хотя бы внешне быть примером для других, отдать годы на изучение прямо скажем абстрактных знаний. Видимо, тут свою немалую роль играет именно это самое вдохновение. Грис невольно бросил взгляд на алтарь, освещённый неярким солнечным светом, который тут же погас: светило стыдливо уползло за облака. Это вызывало неприятные ассоциации, и выражение лица француза стало строже, когда он снова обратился к брюнету. – И если уж мы говорим о вере, Господе, то не можем не обратиться к Библии. «Любовь от Бога, и всякий любящий рожден от Бога и знает Бога. Кто не любит, тот не познал Бога, потому что Бог есть любовь» сказано в ней. Мы не проводники, мы учимся от него любви. Думаю, вы не станете спорить, что это вещи разные?
Кристоф уже мысленно едва ли не похоронил свою миссионерскую миссию, он себя чувствовал плохим пастырем. Для него это были прописные истины, которые он повторял в своё время вполне осмысленно изо дня в день, в которые он верил. Объяснить это испорченному просвещением цивилизации и воспитанному в иных традициях человеку представлялось весьма сложным. Уповать на самого себя, когда есть Господь… Но он ведь вовсе не облегчает участь и не отводит все неприятности своей всесильной рукой, чем руководствуются все эти утратившие Бога люди?.. Теперь священник уже не был намерен задавать себе какие-то вопросы, одна эта тема породила в нём решимость стоять за свою веру и перестать сомневаться.
- Как у вас всё категорично. Смирение – это покорность, принятие того, что происходит. Но это не лишает человека возможности двигаться дальше, просто в определённом направлении, - Кристоф начинал наконец после всех этих заявлений чувствовать сидящего перед ним человека, но проникнуться его позицией никак не мог, и даже на начатую им же шутку отреагировал не так бурно, как мог бы. – На всё воля Божья.
Какой же я софист-бесстыдник…

+2

22

Дохлый номер, – понял Восьмой, мгновенно скисая. – Зря я затеял этот разговор, дяденька повёрнут на вероучении бесповоротно… говорить с такими, в общем-то бесполезно, но я ведь не замолчу. – Бывший штурман подавил вздох, заметно скучнея. – Зря я вообще сюда пришёл… и на что надеялся только, наивный кретин? На успокоение души? На избавление от тревог? Так ведь никто не даст нам избавленья – ни бог, ни царь, и ни герой, добьёмся мы освобожденья своею собственной... в общем, сам, всё сам.
– Может, конечно, кто-то и богом на любовь вдохновляться, – пробормотал он, и прямо-таки подмывало договорить фразой из старого-престарого фильма: «У каждого свои недостатки», но бывший штурман сдержался. – Однако лично я к таковым точно не отношусь. Уж не обессудьте, но не могу я любить нечто абстрактное, то, что не имеет формы... тела, которое можно обнять, хотя бы мысленно, глаз, в которые можно взглянуть и увидеть кого-то, кроме себя. Меня спасают люди... люди живые. Они здесь, они слышат и отвечают. Разговор с Богом всегда и только – разговор с собой. А я у себя и так в наличии.
Подняв голову, Скиннер снова взглянул пристально и слегка поморщился; подобных бесед у него еще на Сицилии, ещё с женой было немало, и они его кое-чему научили:
– И не говорите мне, пожалуйста, что нужно всего лишь научиться слушать, видеть знаки, и Бог будет отвечать. Знаки... знаки тоже видишь сам. Это совершенно не значит, что они в действительности есть, самообман такой самообман... более-менее сильное желание увидеть – подсунет любой знак. Я не умею... и не хочу полагаться на иллюзии, только собой же порожденные. Лучше положиться на иллюзию, что рядом всегда будут люди, которым ты небезразличен, которые ставят твои интересы выше своих. Гораздо лучше. От этого жить хочется, от этого ты связан с миром. А если ты в мире один и сам себя держишь... – Восьмой почти устало пожал плечами: – ...зачем?
Спина опять заныла, хотелось прогнуться и потереть поясницу, но показывать слабость перед падре гордый скотт счёл ниже своего достоинства. Его следующий взгляд был дерзким и неожиданно серьёзным:
– Что до категоричности... да, я привык к чётким формулировкам, жизнь, знаете ли, приучила и профессия. Что такое смирение по отношению к неизбежному, я знаю, для меня это не просто размытые слова и умозрительные понятия, и именно поэтому я отличаю терпение с ожиданием от безнадёжности. Для меня смирение гибельно. Оно – зло. Болото. Застой. Смерть личности, как суммы желаний и стремлений.
Кажется, святой отец обиделся... надулся, как ребёнок, не получивший желанную игрушку. Право, это было смешно.

Отредактировано Рэймонд Скиннер (11-10-2013 19:19:45)

+2

23

Кристоф внимательно выслушал мужчину, не перебивая и даже не обнаруживая желания что-либо сказать, лишь изредка хмурился чуть больше и мельком облизывал угол губ. Настоящее противостояние расплывчатой ауры сутаны и гордого шотландского духа. Если бы каждый хотя бы проскрежетал сквозь зубы угрожающе «ты недооцениваешь мою мощь», всё сразу встало бы на свои места. Чем больше он слушал шотландца, тем яснее вырисовывалась у него в голове картина страшного суда. Стоит он среди клубящихся туч, а под устрашающие раскаты грома – не иначе спецэффекты небесной канцелярии – раздаётся: «Плохой пастырь…» И эхо разлетается по всем уголкам Вселенной. Берёт он своё дело №666 с парой пожелтевших листиков для порядка и идёт понуро к пахнущей серой бездне с едким дымовым столбом. Странные мещанские представления невольно заставили лицо блондина опять проясниться. Вот же он, шанс помочь человеку, а он вещает про какие-то знаки. Аж язык от такой ереси отказывается повиноваться, лениво лежит себе и посылает сигналы в мозг, что напрасно он напрягаться не желает без сверхурочных. Но придётся его заставить, дисциплина превыше всего, если не мы их, безбожников, то они нас. Слопают и не подавятся.
Послушайте, ну какие знаки, религия – это, по-вашему, суеверия какие-то, приметы? – Кристоф даже почти с изумлением это спросил, такое он слышал впервые. – Конечно, народное сознание рано или поздно рождает это всё, но суть изначальная от этого не меняется вовсе, – француз вздохнул как-то неопределённо и покачал головой, переполненный новыми мыслями. – По вашим словам выходит, вы готовы отвергать веру в абстрактное, довольствуясь при этом иллюзией? Это звучит как минимум странно. И ведь религия вовсе не учит нас только поиску Бога внутри и вне себя. Она включает и систему ценностей, она говорит нам, например, о заботе о ближнем. Нам воздаётся по заслугам, и если вы проявляете заботу о ком-то, это вернётся обязательно. Тогда рядом действительно будут люди, которым мы не безразличны. Ваши желания прекрасно понимает священное писание.
Ай да я, какой слоган рекламный состряпал, – с изрядной долей скепсиса похвалил себя Кристоф, меняя положение на не самом удобном сидении.
Прошу, не воспринимайте слова мои как непременный призыв действовать согласно им и только им. Я допускаю, что не каждый рождён для смирения, не каждому это дано, не с каждым может удачно случиться. Жажда жизни – это так естественно для любого живого существа, особенно человека, наделённого от природы многими незаурядными свойствами.

+3

24

– Да если бы суеверия и приметы! – с лёгкой досадой сказал Восьмой. – Они как раз дело такое милое даже в чём-то, понятное. Тоже, конечно, от слабости и незащищённости перед большим и опасным миром происходят они, но... 
Скиннер запнулся – в своё время он тоже частенько развлекался тем, что придумывал собственные приметы, которые обещал нечто доброе или хотя бы избавление от окружающего кошмара. Бывшему штурману никаких грандиозно-пафосных апокалиптических картин не привиделось... хотя... в том, что вспомнилось из прошлого-пережитого, безусловно, было что-то от апокалипсиса. Скромного такого, обыденного, повседневного, ограниченного территориально стенами процедурной медицинского реабилитационного центра в Хедли Корт. Вот где был ад… лежат в ряд на кушетках молодые мужчины, нагие, пока ещё красивые, и совершенно беспомощные, предельно униженные, раздавленные этим, кроткие. Рэй – среди них, и в нём – та же тонкая трубочка катетера и толстый шланг из клизменной кружки, куда санитар только что долил ещё. А потом так же обыденно, с шуточками-прибауточками, судна вешаются на стену, тоже рядами, все полтора десятка... до завтрашнего утра. Так у них начинался каждый день, по-другому никогда уже не будет, у всех нарушение тазовых функций, которое невозможно устранить. И сейчас очередная партия виноватых... да в чём же виноватых-то?.. – живёт в том же режиме. Серная бездна с громáми? Да бросьте, к чему эти помпезные и дешёвые спецэффекты... реальная преисподняя стерильно чиста, сверкает белоснежным кафелем и полна гулким эхом от алюминиевых суден.
Рэймонд встряхнул головой, будто желая отогнать навязчивые и слишком отчётливые образы, его лицо осталось спокойным, но взгляд, вновь поднятый на священника, стал испытующим, почти острым – видел ли этот схоласт что-то подобное? В пансион бы его, да к искалеченным детишкам-дэцэпушникам, которые глотать даже сами не могут, что бы осталось от его веры в Божье милосердие и любовь Господа к каждому человеческому существу? 
– Вы смотрели фильм Бессона про Жанну Д`Aрк, святой отец? – мягко спросил Скиннер. – Там кто-то, казавшийся Жанне искусителем, порождавшим сомнения, сказал ей: «Бог сам велел тебе сделать то-то и то-то?» «Нет, – растерянно сказала Жанна, – но… но Он посылал знаки!…» «Знаки… – печально усмехнулся незнакомец, – у того, что ты принимала за знаки, может быть сотня реальных объяснений, (и он привёл дюжину вариантов, как меч, который она нашла на лугу рядом с собой, мог там оказаться – от простейших, до заковыристых) но ты выбрала самый нереальный, немыслимый, (и он показал какой именно – меч плашмя медленно спускается с неба в луче света). Ты видела не то, что было, а то, что хотела видеть». Вот оно, вот, вечное человеческое свойство – видеть желаемое там, где его нету, никогда не было, и быть не может…
Он вдохнул, задержав дыхание, тоже поёрзал всё-таки на сиденье, раз падре возился на своём, отзеркалил, так сказать, движение, выдохнул, чуть нахмурясь – спина болела всё сильнее, и пояснил по-прежнему негромко:
– Говоря об иллюзиях, я сделал такой… допуск на то, что небезразличие тех, кто дорог, тоже может примерещиться, его порой тоже можно… вообразить, принять желаемое за действительное. Так уже не звучит странно?
Удивительно его сегодня кидало – то в глухую тоску, то в леденящее веселье... правда, увидеть это можно было только по горячо блестевшим глазам – буде святой отец захотел бы. А впрочем... пропустивший мимо ушей рекламу священного писания шотландец тихо засмеялся, почти с восхищением взглянув на падре – уж больно кстати тот ввернул тонкий и как бы обезличенный комплимент.
– Нет-нет, отче, – заверил однако Восьмой со всей серьёзностью, – не волнуйтесь, я вообще крайне редко поддаюсь на чьи-то призывы и действую согласно своим убеждениям, и только им. У меня от природы, видимо, стремление что-либо точно знать безоговорочно перевешивает желание верить. Я ищу знаний, а не утешения. А смирение... – улыбку Рэймонд спрятал, но взглянул задорно: – Вы не задумывались о том, что не всем оно нужно вообще, такое счастье?

+1

25

Священник смотрел печально на шотландца, у него это выражение глаз получалось обычно само собой из-за анатомических особенностей черт лица. Переупрямить упрямца – миссия сложная. Хотя чем верующий человек отличается в этом плане от сидящего перед ним вольнодумца?.. Тот как раз напомнил о мрачном средневековье. Тогда таких рассуждений быть не могло, никому бы и в голову не пришло мыслить таким образом. А если бы и пришло, то ненадолго. По разным уже причинам… Хотели ли люди тогда просто видеть желаемое или им ничего больше не оставалось? Не только из-за угрозы инквизиции, а из-за несовершенства знаний о мире, развития мысли и общества. Пожалуй, тоже слишком скользкий вопрос, а их в беседе с людьми стоит избегать, как показывает практика любого богослова.
Интересное наблюдение за человеческой психологией. Которое ставит под удар сказанной вами фразы и вас же, – Кристоф достаточно немало обращался к теме соотношения желаемого и действительного, и теперь, когда она совсем некстати грозила снова овладеть им, ему хотелось наконец обратить её в своё оружие, научиться мыслить иначе в этом вопросе. Однако сказанным словам придать особенного значения он не смог, интонация походила на мимолётное незначительное размышление вслух. У сидящего перед ним, наверное, можно было бы этому поучиться, даже включить воспоминания о нём в свою книгу, будь то автобиография или иной труд философско-теологического характера. Который пылится в столе едва десятком страниц, написанных убористым почерком, и переезжает с места на место с хозяином, трогаемый иногда лишь разочарованным взглядом…
Даже не сомневался в вас, – в ответ на взгляд шотландца, Грис усмехнулся беззлобно. От абстрактного разговор переходил к конкретике, и француз на правах духовного наставника позволил себе выразить свою оценку сему. Впрочем, это даже переходило у него постепенно в привычку, навеянную ролью этакого нравственного мерила в этом грешном мире. – В вашем случае это достойно похвалы. А в моём – задумываться нужно было раньше... Конечно, у каждого свой путь, но нам даны тысячи вариантов дорог, на которые мы всегда можем свернуть и так же легко вернуться. Смирение – одна из них. Не обязательно им руководствоваться всю жизнь и ставить его целью существования, но ведь согласитесь, иногда оно бывает нужно. И как люди нередко жалеют, что вовремя не научились к нему обращаться. И это я знаю не понаслышке.
Казалось бы, у рядового священника такое положение дел должно вызывать грусть за всё человечество и их бурные страсти, которые они не могут обуздать, но Кристоф в конце концов не Спаситель, и это у него вызывало только снисходительную усмешку. По-настоящему он грустил в исповедальне, когда выслушивал одно и то же раз за разом от одних и тех же людей, которые полагали, что искренний рассказ и добрый Всевышний решит их проблемы, а не они сами.

+2

26

– Ставит под удар любая фраза, даже самая обдуманная, в любом разговоре, если есть желание просто этот удар нанести, когда истина не важна, а попросту хочется оставить последнее слово за собой, вернее, за истинностью именно своего мировоззрения, если есть желание непременно переспорить оппонента, – пожал плечами Рэймонд, не притворяясь спокойным, а действительно вдруг успокаиваясь – с ним такое случалось, когда наступала некая ясность за гранью волнения. – У Вас оно есть, падре? – в глаза священника он посмотрел неожиданно прямо, почти дерзко, хотя это была просто прямота и ничего больше. – А у меня нету. – И это был чистой правдой, ему давно наскучил собственно теологическая дискуссия о высоких и отвлечённых материях. – Простите, – он действительно слегка виновато улыбнулся, – я быстро теряю интерес в подобных спорах, ибо они, как правило, бессмысленны.
Рэймонд раздумчиво смотрел на печального священника и понимал, что его самого охватывает прозрачная тихая меланхолия, не в смысле «печаль моя светла» – ничего особо умильного и просветляющего в ней не было, хотя бывший штурман и мог бы её визуализировать, как светящуюся розовато-сиреневую дымку, окутывающую весь мир, тонкую, будто тюлевый флёр, но ведь светимость не есть свет. Так всегда бывало после наступления моментов ясности – душа глуховато ныла, словно её равномерно и тяжело распирало неведомое понимание. Да, вот так странно: всеобъемлющее понимание было, а понимания – чего именно понял, почти сразу и не было. Исчезало оно, становясь невидимым и снова неведомым. Фантомом... фантомной болью, и в реальности материальной лишь одна случалась от этого странного явления польза: решать что бы то ни было становилось проще, будто энергии прибавлялось и интуиции, чтоб выбрать верный курс.
– Да, иногда приходится смиряться, – на долгом выдохе Скиннер красноречиво и медленно, будто бы даже с любовью провёл ладонями по колясочным подлокотникам, – приходится принимать иные из явлений, как данность, понимая, что есть проблемы, не решаемые вообще, с которыми просто надо научиться жить. – Шотландец качнул головой, – Я умею делать превосходный лимонад из неожиданно и беспричинно подсунутых мне лимонов, но, право, мне не достанет великодушия благодарить того, кто мне их подкинул, вместо чего-то более съедобного. Равно как и воздавать за них хвалы… ну и, вдобавок, все заслуги в производстве лимонада я, как полагается жадному шотландцу, присвою себе. – Губы Восьмого улыбались, но взгляд по прежнему был серьёзен и прям: – Вы примете исповедь у такого, отче? 

Отредактировано Рэймонд Скиннер (03-12-2013 22:43:08)

+2

27

Учить смирению или одобрять желание жить несмотря ни на что?.. Ответ очевиден. В самом деле, что это опять Грису пришло в голову распространять занудство во славу Божию. Видимо, скука начинала его настигать здесь постепенно, а он ведь ждал какого-то гармоничного сочетания тихого спокойного места с вполне бурной деятельностью. И ведь идеалистом никогда не был, а тут закралось такое мифическое по своей природе желание.
Священник проследил внимательно за каждым движением шотландца и едва заметно подвигал носком ботинка. У него начинала затекать нога, но какие это мелочи по сравнению с тем, на что обрекла жизнь сидящего перед ним. И обнаруживать свои неудобства лишним движением уже было как-то неловко. Логика этого человека была понятна, и тут не поспоришь, что заслуги его велики перед самим собой. А что сделал он, Кристоф, нацедил хотя бы стакан лимонада? И что теперь даёт ему право учить других, лишь надкусив едва этот пресловутый лимон? Профессионализм, навязанные социальные роли и обычаи?.. Видимо, богатая духовная практика и пополняющийся опыт. Да, этим себя утешить можно. До совершенства ещё далеко, падре оценивал свои возможности трезво, но в чём-то же должно быть у него преимущество. А может быть, в них, слугах Господа, кто-то действительно нуждался, хотя бы уже поэтому всё не напрасно.
Грис готов был выдохнуть облегчённо от своих выводов, он одобрительно улыбался уголками губ словам Скиннера, так уж ему они понравились.
- Разве я имею право отказать? – от несколько неожиданного вопроса медленно протянул Кристоф. Бровь его описала небольшую дугу непонимания и озадаченности. От смирения и лимонов к исповеди… Обычно всё происходило наоборот. И француз даже не стремился скрывать своё лёгкое удивление. Казалось, они с шотландцем лучше бы понимали друг друга, если над одним из них не висело бремя духовного лица. Ну а если уж дело дошло до такого серьёзного вопроса, то лицедейство тут и вовсе ни к чему. – Вашу позицию вам диктует сама жизнь, и это никогда не является препятствием для искреннего желания.
Интересно, а является ли в данном случае что-то вообще препятствием?.. Или он сам их находит и развеивает? В это бы я поверил.
Священник скользнул опять взглядом по образу Христа, решив не усложнять свою речь теологическими подробностями. С другой стороны, теперь уже он позволить себе не мог обозначить, что собеседник ему импонирует. Пожалуй, впервые Кристоф себя чувствовал совершенно неудобно в выбранной им когда-то роли. Оставалось разобраться, какая часть не должна теперь мешать другой, а главное добиться этого.

+2

28

Соглашаясь на предложение дона Трильи встретиться не где-нибудь, а именно у церкви Монте-Верди, Рэймонд совершенно точно досадовал, и, честное штурманское, если бы кто-то по выезду из корпуса Дома Успокоения ему сказал, что продолжением этого непритязательного приключения станет исповедь, да не рамонова, а его собственная, скиннеровская, он бы сперва от души… даже не посмеялся, нет, откровенно поржал бы над таким нелепым предположением, а потом внятно и подробно объяснил этому «кому-то», что подобного рода развлечения его, Скиннера под номером 8, менее всего интересуют. Однако… вот оно как всё обернулось. Иногда планомерное и расчётливое занудство навигатора, прокладывавшего курс собственной жизни и следующего по нему, сменялось у Восьмого (когда объективных данных оказывалось недостаточно) азартом следования по непроторённой и неизвестной, неразведанной тропке интуиции. Порой, наученный горьким опытом собственного упрямства, он давал судьбе вести себя, слушаясь чутья. А оно-то, пожалуй, сегодня и было тем самым «кем-то», высказывавшим дурацкие идеи. Кстати, и рассудок, отсмеявшись, перестал возражать… потому как перед трудным и опасным делом лучше снять груз с души, тогда, глядишь, не только сердце успокоится, но и ум приобретёт беспристрастную зеркальность.
– Я не знаю Ваших прав, святой отец, – честно ответил Рэй. – Вы ведь уже поняли, что вопросами религии я занимался давно и невзаправду, что и знал – забыл благополучно. Да, собственно, я и не о правах священника спрашивал, а о желаниях Ваших, как человека. Падре отказать не может, а человеку я могу не нравиться, и это важнее. Для меня – важнее.
Наверное, сейчас он скажет, что исповедоваться я буду не святому отцу, а Господу, и он лишь посредник, проводник, так сказать, – скучливо вздохнул писатель, – и крупно ошибётся. По сути, я собираюсь рассказывать именно человеку. Чем-то симпатичен он мне, вот тот харизматичный падре, которого сейчас вовсю, с пылом несостоявшегося, но прирождённого команданте обаивает Рамон, едва ли вызвал бы у меня желание поведать о грехах.
Чудес всё-таки не бывает – не мог убеждённый атеист и закоренелый язычник вдруг, одномоментно воспылать верой и желанием принять Бога. Рэймонд ни на секунду себя не обманывал – им двигал банальнейший страх смерти, временами переходящий в отчаяние. Он просто хотел… прозвучит цинично, но принять все возможные меры перед угрожающим событием. Да, его потаённая, но вполне осознаваемая мольба звучала почти кощунственно: «Господи, помоги мне… если ты есть», при этом у фантаста хватало честности не обещать «Помоги мне, и я уверую», потому как, зная себя, Рэй понимал – не уверует. Даже такой ценой.
– Ну что ж… тогда, может быть, пере…местимся в исповедальню? – спросил Скиннер, дождавшись момента, когда взгляд священника с распятия переместится на него и станет менее благочестивым. – Мне не хотелось бы… нарушать ритуал.
Ну да, не вещать же на всю церковь, как наркобарон-пропагандист. – Рэй хмыкнул про себя, снимая коляску с тормоза, – Вот я и доказал, что именно маловеры строго придерживаются формальных правил конфессии.

Отредактировано Рэймонд Скиннер (11-01-2014 18:29:48)

+1

29

Его ждали, Его просили прийти, пусть с издевкой, но весьма искренне, от чистого сердца.
В церкви Святого Павла были не только верующие, но и туристы, которые с интересом разглядывали, ходили всюду, шептались и даже втихоря фотографировали, да порой еще и со своими вспышками. Какое неуважение! И даже не самих туристов к великой религии, сколько тех, кто пускал в храм проходимцев-неверующих. От этого внутри ангела все кипело, а свет так и грозил превратиться в карающий.
Он пришел сюда на зов, искренний и очень сильный. Пришел потому, что уже приходил сюда в будущем, и в прошлом, что будет у будущего, которое сейчас стало настоящим. Они были единым целым, беспрерывным и тянущимся; как легко было идти вперед и нелегко отходить назад.
Китайцы суетились у одной древней иконы, они даже и представить не могли, сколько в ней силы, сколько в нее было вложено. За эту икону отдавали жизни. А они смотрели на нее, как бараны. Как им не хватало пастуха!
Но Он сюда пришел не за этим.
Китайцы перешептывались и что-то бурно обсуждали, пытаясь найти что-то скрытое от их зашоренных разумов в изображениях храма. Ангелу и взгляда было не нужно, чтоб найти все примитивные смыслы, вложенные в творения людские. А те не видели элементарного и перебирали, перебирали, спорили, обсуждали, кто из них прав и кто видит истину. Никто. Люди слишком глупы, а потому не жаль оторвать одного из них для действительно важных дел.
Китаец замер, его глаза резко потеряли всю живость. Он в секунду выпрямился, поднял подбородок. Ни одного лишнего взгляда, ни одного сумбурного движения. Фотоаппарат и пакет выпали из его рук и с шумом упали на пол, но мужчина, в которого вселился ангел, ничего не заметил. Он был полной сосредоточенностью, которая направлялась в сторону Скиннера и Гриса. Китаец со светлым взглядом ангельских глаз встал в десятке сантиметров от священника и исповедовавшегося.
На предложение пойти в исповедальню он сдержанно кивнул, собираясь пройти следом. Люди еще не готовы даже к отдаленной вариации Единения, настолько они слабые создания. К ним надо относиться со снисхождением и принять то, что они не готовы делиться промахами с себе подобными.

+1

30

Вы правы, дело тут в желаниях, и не только моих. И даже вовсе не в религии, я бы сказал, как бы кощунственно здесь это не прозвучало, – так и представлялось, будто стоит сейчас где-то за спиной ангел, грохающийся в обморок от этих слов священника, но никто не слышит звука упавшего бесплотного тела. Впрочем, имеющий уши да услышал бы.
Кристоф с кивком головы поднялся, и лёгкая ткань сутаны скользнула по гладкой поверхности скамьи, распрямляясь.
Конечно, прошу.
Его едва не передёрнуло от этого почти мерзкого слова «ритуал». Конечно, так оно и есть, но в устах неверующего обывателя для Гриса это всегда звучало словно насмешка, даже если ею не являлось. Возможно, сказывался какой-то отрицательный жизненный опыт или собственные домыслы. Но не идти же в самом деле с таким настроением теперь слушать исповедь. Он открыл деревянные двери в небольшое помещение, разделённое перегородкой, и взглянул последний раз на шотландца. В этот момент перед ним развернулся весь их разговор с самого начала, все эти споры, прощупывание друг друга, попытки поставить где-то подножку и все эти усмешки и даже искренние улыбки. Это нельзя назвать противостоянием, но это не было и добродушной беседой. И вот перед обоими уже символические распятия, вырезанные на дверях. Такого исхода нельзя было предположить. Кристоф прекрасно понимал, что от него сейчас ждут скорее человеческого участия, он будто бы случайно подвернувшийся знакомый, которому можно выговориться на вполне законных основаниях. Но он верил вместе с тем, что это не совсем так, чувствовал нутром, что не может быть всё так просто.
По организму разлилось тепло, словно кто-то разогнал кровь или… это было божественное озарение и наслаждение моментом просветления? Хотелось объять необъятное, казалось, что он стоит на пороге чего-то важного. И нет, дело совсем не в пороге исповедальни. И перед ним была не икона, не какой-то иной атрибут божественного вмешательства в человеческую жизнь, а всего лишь человек. Всего лишь?.. Сколько может быть заключено в человеке, сколько мы не видим, о чём не догадываемся. И он будет пытаться обнажить самую малость, каплю в море, песчинку в пустыне и перед кем? Самим же собой.
Кристофу показалось, что он стоит и смотрит целую вечность.
Опять забылся, святоша, – одёрнул он себя и тут же подумал. – Бог в каждом…
Что же это: подтверждение верности пути или бессмысленности его? Надо ли быть священником, католиком или кем-то ещё, чтобы прикоснуться к прекрасному и помочь это сделать другому? Пальцы сами собой сложились в незамысловатую фигуру, и падре осенил Скиннера крестным знамением, пробормотав:
– «In nomine Patris, et Filii, et Spiritus Sancti».

+2


Вы здесь » Приют странника » Будущее » Исповедь блудного сына