Приют странника

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Приют странника » Будущее » Алмазное напыление


Алмазное напыление

Сообщений 1 страница 7 из 7

1

Время действия: 2010 г., 11 декабря, после 16.00. 
Место действия: Дом Возрождения, кабинет и смотровая доктора Бреннера.
Действующие лица: Рэймонд Скиннер, Эжени Бланш. 

Боги! Неужели? – Рэй почти не верил своим глазам, но губы поневоле сложились уже в улыбку – почти счастливую; прочие сегодняшние ощущения тела подтверждались объективно, показаниями какого-никакого, а всё же прибора: зелёные палочки на крохотном жидкокристаллическом дисплее термометра складывались в цифры 3, 6 и 6. В четыре часа дня! – сердце бывшего штурмана, хоть и колотилось слишком быстро, к чему он, считай, привык, сейчас будто превращалось в птицу – и не только потому, что трепыхалось, а потому что пело от радости. Наконец-то, господи, ну наконец-то! – храбрый, типа, шотландский горец боялся снова взглянуть на градусник – вдруг чего неправильно увидел, или вынул приборчик раньше времени?
Но нет, нет, − сев удобнее, Восьмой увидел те же цифры – тройку и две шестерки. Первый раз за полтора месяца температура была нормальной. Бог ты мой, как же мало надо иной раз для счастья! В общем-то, как это ни громко прозвучит, по этому незначительному вроде как поводу Скиннеру немедленно захотелось обнять если не весь мир, то, по крайней мере, кого-то из представителей населяющего его человечества, неважно – прогрессивного или не очень. Прогресса самого Восьмого в этот солнечный зимний день хватило бы на… да на многих. Трудно даже представить, насколько его задрало чувствовать себя нездоровым, эдакой старой не по годам развалиной, которая от лихорадки, несильной, но изнуяющей, избавиться не может.
А теперь всё-о-о! Живём, братцы! – писатель широко улыбнулся, отдавая термометр подошедшей медсестре, и мочи нет, сказать желая: «Мой ангел, как я…» э-э… то есть «…дайте мне слинять», потому как делать в кабинете хирурга Рэймонду Эдварду Скиннеру было больше нечего, очередной визит к доктору, на сей раз не Остбергу, а старому-доброму знакомому – Бреннеру оказался – счастье-то какое! – не более, чем визитом вежливости. 
− Нормальная, мисс! – тёмные глаза бывшего штурмана сияли. − Всё в порядке, можно я пойду?
Ну да… ладно, ещё не пойду, поеду пока, но она же всё равно поняла, да? – любуясь милым лицом девушки, голубоглазой и темноволосой – редкое, кстати, сочетание – Восьмой снова улыбнулся, легонько тряхнув головой, чтобы убрать липнущую к шее прядь и убирая её уже освободившейся рукой. −  Стричься надо, наверное…

Отредактировано Рэймонд Скиннер (06-04-2013 16:44:28)

+3

2

Знаете, каково это, когда вы с титанической выдержкой, но хрупким внутри стержнем контролируете себя, контролируете свой взгляд, свои действия и речь, пытаясь задавить настоящие эмоции?
Эжени всячески пыталась скрыть улыбку, но тщетно – она появлялась на губах, замирала в уголках в самый неподходящий момент: когда мужчина вошел, излучая радость, когда взял градусник, пытаясь спокойно выждать время, когда спросил, сгорая от нетерпения, как нашкодивший мальчишка. Мадемуазель Бланш восхищалась тем, что его внутренние свойства строго гармонировали с его наружностью. Достаточно одного наружного осмотра мужчины чтобы составить себе мнение о его духовной стороне.
- Мне определенно нравится Ваше настроение, месье Скиннер.
К нему приближалась миниатюрная брюнетка, в белом халате, скрадывающем очертание стройной фигуры. Черные локоны обрамляли миловидное лицо, тонкую шею, хрупкие плечи. Эжени старалась не стучать каблуками, не привлекать к себе чрезмерного внимания, но не получалось – и каблучки стучали, и накрахмаленный халат слегка поскрипывал, и женщина улыбалась, словно Рэймонд поделился с ней своим сиянием. Она помнила его другим..

Во время наркоза время и ощущения смазываются. По телу распространяется теплая волна, ее можно сравнить с растворением акварельной краски в стакане с водой при промывании кисточки. Неинтенсивное, легкое. Онемение наступает незаметно. Секундная стрелка медленно ползет, минуя каждое деления. Вокруг замкнутая бесконечность. Лабиринт, в котором ни за что не заблудишься.
Помимо помощи хирургу, вовремя и быстро обеспечивая необходимыми инструментами и материалами, наблюдала за состоянием пациента. Ловила малейшее вздрагивание уголков губ, и век. Следила за показаниями приборов, проводила пальцами по его руке, совсем легко, едва ощутимо. Правду говорят: если в ровный, отлаженный механизм часов забьется кривая шестеренка, то часы, как ни старайся, будут давать сбой. И даже если изъян - это всего лишь мелкий песок, все равно, раз за разом стрелка будет отставать все больше и больше, постепенно увеличивая отрыв от реальности. Человеческий организм устроен почти так же. Если ему повезло изначально быть идеально отлаженным, со временем в «шестеренки» могут сбиться или сломаться, расшатывая идеальный баланс созданный природой.
Все получилось. Все прошло успешно. С остальным справится сам Рэймонд и время.

- Температура нормальная, с чем я Вас и поздравляю, - мягкая улыбка согрела губы. Множество браслетов звякнули, когда Эжени убирала градусник. Она не любила яркие украшения, считала их вульгарными и безвкусными, но не могла отказать себе в удовольствии украсить тонкое запястье множеством колечек, разного размера и диаметра. Для кого-то это было безвкусным, если брать в расчет возраст женщины – вчера, 10 декабря, ей исполнилось 29 лет.
- Можете идти, только вспомните как-нибудь, что Вы мне обещали, мсье Скиннер. Вспомните. И, да, простите... я совсем позабыла представиться. Если Вам угодно, называйте меня Эжени.
Вовремя вспомнив о существовании общего этикета, она спешно представилась, безупречно вежливо склонив черноволосую голову. Приятно бархатистый женский голос говорил очень легко и без малейших намеков на хоть какие-то отрицательные эмоции, Эжени не отводила льдистый взгляд. В нем понемногу просыпался смех, задор и губы тронула улыбка.
- Танец. Вы мне обещали танец. Я буду ждать, мсье Скиннер.

Отредактировано Эжени Бланш (08-04-2013 14:37:31)

+3

3

− А мне-то как оно нравится, моё настроение, Вы не представляете, мадемуазель! – сообщил бывший штурман, отвечая медсестре озорным взглядом. – И состояние тоже, честное слово.   
Вообще-то, ему еще и попрыгать хотелось на радостях, да. Потешно так попрыгать на эластично-мягком колясочном сиденьи, как какая-нибудь игрушка на пружинке, чертик, например. Нет, ну а что? Он не боялся быть смешным, а так, глядишь, девушка славная (в это определение бывшего штурмана вотпрямщас входила и высокая оценка внешней привлекательности, и внутреннее сияние) девушка улыбнулась бы лишний раз – чем плохо?
Хороша же она всё-таки… − Восьмой откровенно любовался молодой женщиной, хрупкой, но сильной, хотя он не смог бы вот так сходу объяснить, в чём эта сила  проявляется, (притом, что крайне редко страдал косноязычием и недостатков слов – спасибо отцу за наследсвенно-удачно подвешенный язык). Может быть, в гибкости и… в общем задоре, что ли? Она была не просто хороша, прекрасна. Настолько, что даже цвет униформы, которая тут, в хирургическом отделении, в отличие от всех прочих, была традиционно белоснежной, а не оттенка пепла розы, Скиннера почти не угнетал. Нет, сияющая белизна (для него это звучало всё равно что «зияющая вершина»), по-прежнему вызывала некоторую внутреннюю дрожь, но… стоп! – внезапно любование прехорошеньким, правильным и тонким женским лицом вдруг как-то… остановилось и затмилось лёгкой, дрожащей, будто воздух над раскалённым асфальтом в знойный полдень, дымкой воспоминаний. Точнее, дымка эта была похожа на кисею – двухслойную, где первый слой был того самого неприятно-зелёного цвета, какой почему-то выбрали хирурги для своих рабочих роб.
Она была в это одета?.. − взгляд Рэймонда стал острым на миг, он мысленно примерял на женщину тот мешковатый наряд, даже мысленно же жалея о том, что глубокая шапочка скрыла такие чудесные тёмные локоны, а маска – прелестное лицо, оставив, будто злая паранджа, только светлые глаза. − Я это помню?..
Не уверен… не знаю, помню ли. 
   
Но мурашки по спине не проходили, наоборот лопатки и поясницу захолодели сильнее. Ощущения тела… пока были непонятны. Ощущения душевные… о, вот они-то как раз составляли второй кисейный слой, будто посверкивающий крохотными острыми блёстками.
− Спасибо… Эжени, − послушно повторил Скиннер.
Эжени… Жанна. Даже имена схожи. Вот оно что… вот в чём её главная прелесть – она удивительно напоминает Жанну, мою Алмазную леди.
Рэй сглотнул и решил спросить прямо, руководствуясь принципом, что честность – лучшая политика:
− А где я Вас видел, где и когда… обещал Вам танец? Нет, я ни в коем случае не отказываюсь от приглашения на него, − почти торопливо добавил он, − Просто я этого совершенно не помню… 
Да… что-то с памятью моей стало. А ведь раньше проблемой было что-нибудь забыть.         

Отредактировано Рэймонд Скиннер (16-04-2013 21:30:45)

+1

4

Существуют на земле люди с неброской, вполне банальной внешностью. Они не стремятся привлечь к себе внимание окружающих сколько-нибудь развязным жестом. Их физическая красота не вызывает зависти, поведение не назовешь дерзким, нравы – скандальными, а характер – излишне въедливым. Их лица кротки и искренни, губы и веки тонки. Их ясные взгляды можно читать, как открытую книгу, они прозрачны, словно ключевая вода, которая брызжет веселой струйкой в солнечных лучах.
В обществе они не вмешиваются в разговор, а отвечая на вопрос, всегда говорят негромко и немногословно. В них нет ничего яркого, и общение с ними лишено особого интереса. И, однако, есть в них одна черта, имя которой – одухотворенность. В этих людях столько одухотворенности, что они практически не оставляют после себя никаких следов. От из них иногда веет запахом старой книги – или, по крайней мере, запахом, свойственным старинным книгам, рассыпавшимся в прах. Некоторые из них припоминают фрагменты песенок-считалок – припоминают их обрывки, хотя давно забыли всю мелодию. Они отбрасывают слабую, почти прозрачную тень – даже в тот час, когда заходящее солнце растягивает по земле все тени.
Они знают историю, но даже не думают этим бахвалиться. Они держат язык за зубами и передвигаются с места на место не чаще, чем папоротники и цветы. На самом же деле общение с ними очень приятное.

Эжени была именно таким человеком. С небольшими отступлениями от текста. Простые вещи могут тронуть до глубины души. Задеть ту самую глубоко запрятанную струну. Самую тоненькую, но самую звонкую. Звон тихий, еле слышный, но вибрации от него чувствует все тело. Каждая жила напряженной мышцы.
Приятно, знать, что, Вы, не отказываетесь.
Фраза, разобранная на отдельные слова, как бусины, нанизанные на нить, разрозненные и рассыпавшиеся с тихим стуком. Мягко, тихо, обволакивая мужчину своей спокойностью и умиротворением. В кристальном льде глаз отражалась улыбка - чистая, изумляющая своим наличием при столь... деликатном разговоре. Женщина взмахом ладони откинула вьющуюся паутинку волос, присела на стул, и тихо выдохнула. Стоять больше не было сил, да и так, сидя напротив мужчины, можно было смотреть в его глаза.
- Вы и не могли помнить, месье Скиннер. Вы отходили после... м-м-м... операции. Вы улыбались и иногда говорили. Шептали, кого-то звали, о чем-то очень сожалели. И вот тогда были произнесены эти слова.
Она хотела быть многословной с ним, ведь такие реакции редкость. Эжени могла смотреть прямо, без вызова вторгнуться на чужую территорию, могла смотреть снизу вверх, умела слушать людей. Темноволосая женщина отдала бы многое за возможность проживать каждый день так, как сегодня. Столько искренней радости, позитива, и... чуда? Именно чуда. В сидящем напротив мужчине этого «чуда» было хоть отбавляй, на всех хватит.

+2

5

Она красива… − Рэймонд полюбовался яркими браслетами, из-за обилия которых запястья молодой женщины выглядели особенно тонкими и изящными. − Необычайно красива.
Избитое вроде бы выражение, означающее обычно высшую степень внешней привлекательности, для Рэймонда сейчас звучало иначе, ибо для себя он делал главное смысловое ударение именно на слове «необычайно». Не картинная красота сразу видная глазам и… остальному, да, (чего же смущаться, Восьмой был нормальным мужчиной, у которого голова, как хорошо смазанный флюгер, поворачивалась в сторону хорошеньких женщин), а красота, к которой надо присмотреться.
Жанна была такой же. Да, рост, да, стать, да прекрасные светлые волосы, но... полностью прелесть мадемуазель Дюран всё-таки раскрывалась постепенно – каждый день, в разговорах, в тихом смехе, в нежных шутках, в прочитанных ею стихах, во внимательных взглядах, когда она слушала других. Она умела слушать. Слушать и понимать. − Рэй нахмурился. − Когда хотела этого.
− Конечно, не отказываюсь, мадемуазель, − вертикальные складки на лбу разгладились, зато в уголках мужских губ образовались другие – полукруглые, от улыбки. − Как можно отказываться от такого счастья? Да оно способно манить путеводной звездой!     
Медсестричка, к которой Скиннер ещё до хороших новостей градусника и симпатии от разделённой радости, с момента приезда в этот кабинет испытывал глубочайшее почтение, просто за то, что она женщина и работает здесь, присела на стул напротив, он заметил её усталость. Зато ее синие глаза оказались на одном уровне с его глазами.
Говорят, фаворитка русского царя Петра Первого, шотландка Мария Гамильтон, принадлежала именно к этому типу – тёмные волосы, синие глаза, и слыла необыкновенной красавицей, − недавно бывший штурман прочёл, он вспоминал об этом, пока… 
Пока не вник в то, что она говорит, так привлекательно оправив прядь волос. Вместо положенного по ситуации выброса гормонов по хребту от затылка до копчика Рэймонда прошёл озноб от двух вроде бы простых и нестрашных слов – «отходили от операции». Вот уж о чём шотландец вспоминать не любил, воспоминания о белокафельных помещениях и главное, о том, что с ним там происходило, относились к разряду самых неприятных и старательно вытесняемых – бессознательно и сознательно.
Ласточка, зачем же ты всё испортила? – писатель сцепил подушечки пальцев, и всё-таки вслушался в речь Эжени.
О, господи, что я там наболтал? Кого мог звать в полубреду, в забытьи?.. Мать? Жену? Бывшую жену... Или брата? Да... его тоже мог – Эда, Мышонка... Она сказала «очень сожалел»... мог ведь и об этом, боги... – по спине бывшего штурмана прошла новая волна ледяных мурашек. – О, боже, что я там наболтал?.. − чтобы не выдать смятение, Восьмой опустил ресницы, − Так, стоп. Сказано было, что именно тогда я пригласил ее танцевать… значит, без паники, едва ли я приглашал бы даму, думая об… − Рэй даже домысливать в этом направлении себе не позволил, снова бросая взгляд на Эжени и мягко улыбаясь: − Нет, ну хорош кавалер – пригласил, но не помню, как-когда-куда-на-что? Ловелас! 
В слишком внимательных тёмных глазах Восьмого мельнула наконец живая искорка:
− Мы потанцуем сейчас, или Вы подождёте, пока я по-настоящему встану на ноги, леди?

+2

6

- О, мсье Скиннер, очень легко отказаться от своего счастья. Достаточно только закрыться на секунду, посмотреть в другую сторону, надумать лишнее и все, улетела птичка.
Случается, что все рано или поздно оказываются лицом к лицу с переломным моментом, который необходимо поймать и удержать, с роковым мигом, грозящим перевернуть всю жизнь, с мгновением, когда необходимо поставить на кон саму жизнь. В эти минуты мы иногда принимаем решения, которые потрясают нас самих, приоткрывая такую часть души, какой мы до тех пор и не подозревали в себе.  Эжени знала, о чем говорит. Знала, как это бывает.
- Как Вам удобнее? Я согласна на любой из вариантов.
Сеточка живых, подвижных морщинок собралась в уголках льдистых глаз, скользнувших по Рэймонду слегка лукавым взглядом. Бланш на секунду закрывает глаза, перед которыми плывут мысли. Одна за другой, медленно, чтобы со всех сторон можно было обдумать, рассмотреть, понять и принять. Она не исключала, что мужчина наблюдает за ней. Но играть роль супер-леди не хотела, и строить иллюзии, выдумывать роли – тоже. Она такая, как есть.
- Хотите чай с пирогом? Сегодня утром принесла одна пациентка и моя хорошая знакомая.
Эжени негромко рассмеялась, вопросительно изогнув тонкую бровь. Женщина поднялась, поправила пальцами халат и, сделав приглашающий жест рукой, открыла дверь в другое помещение. Через коридор, прямо напротив, в другую комнату, более живую и теплую, в которой нет стерильности и белизны. В ней преобладали только персиковые оттенки, уютные кресла и приятный полумрак. На столе стояли чашки, пузатый чайник, блюдо с румяным пирогом и блюдце с двумя кровавыми вишневыми косточками. В искусственном освещении эти предметы выглядели натюрмортом и нарушали порядок медицинского учреждения.
Сквозь окно и ветви деревьев проникал зимний солнечный свет, он причудливо изменялся, становился то приглушенным, то внезапно снова ярким. Он бликами оживал в прядях черных волос, отражал правильные черты женского лица, открывал взгляду  прозрачность голубых глаз.
- Вам понравится, она чудесно готовит, а уж как выпекает... м-м-м...
Мадемуазель Бланш ничуть не лукавила. Пирог и правда был изумительным, еще теплым и слегка кисловатым. Все так, как нравилось черноволосой женщине -Эжени не отличалась любовью к сладостям. Льдистые глаза, как и деликатное внимание, вернулись к мужчине. Сейчас только ему решать оборвать встречу или принять приглашение, отведать ароматного чая и просто приятно поговорить.

+2

7

Рэймонд чуть нахмурился, еле заметно, скорее, не брови и губы сделали движение, а изменилось выражение глаз – на недоверчиво-насторожённое; будто лёгкая тень по лицу прошла, хотя он не был ни недоверчивым, ни насторожённым по отношению к людям. Однако… то, о чём сказала молодая женщина, в некий момент жизни слишком хорошо стало известно бывшему штурману. Мало того, он удивился и, пожалуй, даже насторожился бы гораздо сильнее, если б узнал, о чём она подумала: к сожалению, Скиннер знал, что такое роковые решения, ломающие судьбу. Нет, правильнее – судьбы, ибо внезапная прореха в сплетении обманчиво редкой и необманчиво тонкой жизненной ткани сразу рвёт и путает не одну нить, а целый пучок взаимосвязанных паутинок.
− Птичка… − пробормотал Восьмой, понимая, что ответить на реплику девушки что-то надо, иначе невежливо, но отчего-то чувствуя – лишнего сболтнуть не хотелось бы. − Да, птичку жалко.
Шаблонная фраза для него была исполнена значения, он немедленно – ещё и звук-то произнесённых слов не умолк – понял, что всё-таки вложил в неё намного больше смысла, чем собирался. От этого тень снова прошла по лицу Рэймонда – он рассердился на себя за несдержанность: никому не интересны его личные проблемы, тем более, что они безвозвратно решены.
Поздно, батенька, пить боржоми, когда печень отвалилась, − хмыкнул про себя шотландец, припомнив русскую, точнее, советскую пословицу и чувствуя, что на самом деле… ни о чём не жалеет.

Non! Rien de rien ...
Non! Je ne regrette rien…*

Вспомнилось некстати, следом, догоняя и давая всё-таки по мозгам… нет, по душе, смачно так, с оттягом: Жанна любила эту песню… правда, особенно упирая на последние строки:

Non! Rien de rien ...
Non! Je ne regrette rien ...
Car ma vie, car mes joies
Aujourd'hui, ça commence avec toi!**

 
М-да. Вот так-то. Поэтический пафос иногда играет злые шутки – тем, что усиливает разочарование, усиливает боль, когда мечты и надежды разбиваются на прекрасные, льдистые, сверкающие, но чертовски режущие осколки.

Однако думы думами, а вопрос с танцами подлежал какому-то решению, причём вот прямо сейчас. Вообще-то дилемма – с одной стороны, Восьмой никогда не откладывал приятное на потом, поскольку каждым своим нервом ощущал, что этого самого «потом» запросто может не быть, и он не стеснялся своей коляски, мог танцевать и на ней, но… не был уверен, что его возможная партнёрша найдёт это эстетичным и удобным. Разумнее было... отложить удовольствие до тех времен, когда оно, удовольствие это, уж точно сможет быть взаимным. Надежда и самообман, как навсегда уяснил для себя Рэймонд, два сходных недуга, но... всё-таки он надеялся, когда взглянул на девушку, чуть смущенно улыбнулся, склонив голову набок, и предложил Эжени:
− Тогда давайте потанцуем по всем правилам, но не сейчас. Будем считать, что это приглашение станет для меня стимулом поскорее встать и крепче стоять на ногах.
Смена темы оказалась весьма и весьма кстати, бывший штурман взглянул на встающую женщину с искренней благодарностью. И снова залюбовался ею – почти невинно… ну насколько вообще может быть невинным любование особой пола противоположного.
− Пирог – дело хорошее, − теперь улыбка едущего за медсестрой Скиннера была широкой и убойно обаятельной, хотя он об этом совершенно не думал, и уж тем более не старался сделать её таковой. − Никак у меня не получалось доехать до кафе, и вот те раз! Видимо, если я не иду к пирогам, то пироги приходят ко мне. − Лукавая задумчивость придала улыбке мягкости, − Интересно, что я такого сделал нечаянно, если мои тайные желания начали сбываться? – закончив оглядывать укромный уголок, совершенно не похожий на бездушные больничные стены, бьющие белизной по зрению и не только, Рэй оторвал взгляд от соблазнительного и съедобного натюрморта, залитого застенчиво-радостным румянцем зимнего солнца, и взглянул на даму: − Здесь так уютно…  и, конечно, мне понравится пирог, но Вам не нагорит за то, что я отвлёк Вас от работы?

____________________________

*Нет! Ни о чем,
Нет, я не жалею ни о чём. (фр.)

**Нет! Ни о чем,
Нет, я не жалею ни о чём!
Потому что моя жизнь и мои радости
Сегодня начинаются с тобой. (фр)

Отредактировано Рэймонд Скиннер (26-05-2013 19:06:45)

+2


Вы здесь » Приют странника » Будущее » Алмазное напыление