Приют странника

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Приют странника » Будущее » Новогодний кошмар


Новогодний кошмар

Сообщений 1 страница 18 из 18

1

Время действия: 2011 г., 1 января, 16.30-??     
Место действия: комната Скиннера, парк.
Действующие лица: Рэймонд Скиннер, Сейшшали.

Отредактировано Рэймонд Скиннер (16-04-2013 15:24:26)

0

2

Вот правду всё же говорят занудные теледоктора – которых вообще-то Восьмой терпел с трудом, иногда всё-таки признавая в них островки здравого смысла в затапливающем мир безумии и тихих, но стойких борцов против ханжества и мракобесия – вредно работать на компе при выключенном верхнем свете. Тем более, что включить этот самый верхний свет в его мансарде помешали исключительно его лень… и трудолюбие. Да, вот так сразу: Скиннер до того заработался, что поленился вовремя скататься до выключателя на стене и хлопнуть по нему ладонью. В результате теперь у него устали глаза – в комнате давным-давно стемнело, и источником света служил только тихо бормочущий телевизор с почти выключенным звуком, да вот лэптоп, на кране которого вордовская страница, почти до конца заполненная текстом очередной главы, довольно помигивала курсором после точки.
Рэй помял переносицу двумя пальцами; так, глядишь, до очков скоро докатишься. Многие говорили, будто от сидения за компом у них падало зрение, но у Восьмого с этим проблем не наблюдалось, как была идеальная единица десять лет назад, так и осталась – недавно проверял у офтальмолога, чисто из спортивного интереса, да и бесплатно здесь, в Приюте это можно сделать – чего ж не воспользоваться возможностью?               
Скуповатый шотландец усмехнулся, пожмурился, помигал, глянул на время в системном трейде лэптопа: пол-пятого пополудни, самое глухое время…  хотя… кто-то из справлявших сегодня новогодние торжества до утренней зорьки уже проснулся и пожелал продолжения банкета, судя по глухим хлопкам, свисту и сполохам красного, белого и зелёного света, залившего на секунды наклонно-скошенные оконные проёмы. Рэймонд снова улыбнулся: первое января – такое первое… и что, спрашивается, за кретины устроили доктору Ли командировку именно сегодня с полудня? Это ж с какого дикого бодуна будут товарищи ученые на конфереции?! Хотя… они же китайцы…  мало того, что дисциплинированные, как стойкие оловянные солдатики, так еще и Новый год по другому календарю отмечают.
Чёрт… − глубокий вздох показывал, что Рэймонд скучал по своему физиотерапевту… сладкая меланхолическая тоска говорила, что их отношения уже окончательно перешли из категории пациент\врач в… совсем другую категорию, уже и дружбу миновав, как промежуточную станцию.
Или сортировочную? – шотландец опять глянул на циферки времени: 16:32. Кошмар. До начала «Аватара» Кэмерона, который Рэймонд твёрдо намерен был в этот-то новогодний праздник уже посмотреть наконец, а то ведь стыдоба – фантаст, а не видел толком, в прошлый раз гости матушкины помешали – пришлось организовывать застолье, распечатывать шампанское, накрывать и расставлять столовые приборы, беседовать с «тётушками»… и Новый год в семье тоже отмечали, а не только Рождество, Хогмани же знаменитый шотландский.
Воздухом, что ли, подышать пока? – сохраняя документ, Скиннер поводил мышкой – тачпад он не любил, и закрыл крышку ноута. − Да, можно пока погулять два-то с половиной часа, свежевыпавшим снежком в парке полюбоваться… 
Он откатился от стола, по пути прихватывая куртку с кресла и напяливая её поверх обычного свитера. На то, чтобы прихватить плед, выкатиться в коридор Дома Успокоения, на крыльце улыбнуться и кивнуть ещё пополневшей за рождественскую неделю Джемме, снова призвавшей бывшего штурмана к осторожности, дабы не простужаться, и свернуть в излюбленную парковую аллею, любуясь, как выдохнутый парок струится из уст и оседает уже невидимо на лёгком морозце, Рэймонду понадобилось ровно пять минут. А пять секунд – на то, чтобы понять: прогулка показалась хорошей идеей не ему одному.

+1

3

Здесь, вдали от прохожих прогуливалась еще одна высокая черная фигура, которая словно медленно плыла по дорожке навстречу Рэймонду. Или она плыла слишком быстро, потому что тень словно росла, а человек так и не менялся, а потом он внезапно оказался рядом и посмотрел искоса на Восьмого и чуть криво улыбнулся...
Холодный взгляд был абсолютно черным. Бездонным и бездушным. А еще у этого человека совершенно не шел пар изо рта, словно он не дышал.
- Морозный вечер, - шелестнул голос, не обращаясь к Рэймонду и одновременно звуча в его голове.
Странный тип почему-то остановился сбоку коляски и даже наклонился, чтобы посмотреть на шотландца с очевидным интересом. Только это был не тот интерес, которому радуешься и который вызывает симпатию - человек смотрел на предмет, на любопытную игрушку.
Слишком уверенный в том, что придется продолжать с ним разговор. В подтверждение этого его рука в тонкой черной перчатке легла на спинку кресла. Праздничный вечер переставал казаться таким уж томным, даже огоньки и веселье недалеко вдруг стихло, а мир сосредоточился на наличии темноволосого собеседника без дыхания.
- Думаю, о вашем писательском таланте мы говорить не будем, но другие темы несомненно найдем... - холодно заметил тип. - Как считаете, Рэймонд Скиннер? - пальцы толкнули коляску вперед так, словно это была обычная прогулка двух приятелей.

+2

4

Да, и опять же верно, не только с точки зрения медицины, которая есть самая логичная из наук, как не уставали повторять всё те же теле-доктора, но и с точки зрения здравого смысла обычного обывателя: вредно не только в темноте долго писать на ноуте, но вообще вредно много писать всякую хрень.
Вон уже, дописался, – натягивая на манер шарфа до замерзающего уже носа ворот верного свитера из овечьей шерсти с родины, Рэймонд фыркнул в тёплый материал, покалывающий нежную кожицу губ грубоватыми шерстинками, – начинает чудиться всякая х... херь. Докропался до фокусов уставшего зрения, или... – Восьмой снова поёжился, однако уж точно не от холода... и не от покалывания крошечных шерстяных иголочек. – ...или очередных искажений восприятия... если не рассудка, – последнее слово сопровождалось тёплым и почти сразу – влажноватым выдохом в плотное сплетение толстых ворсистых нитей и острым, почти злым взглядом на высокую тёмную, вернее, чёрную мужскую фигуру, которая двигалась как-то странно – будто и не двигалась вовсе, а наплывала.
Ерунда какая-то... опять чудится? – слегка повертев головой, так что лицо снова освободилось из ворота, потер Восьмой усталые глаза, от рассеянного и скупого света парковых фонарей отнюдь не отдохнувшие.
Как-то, опять же, необычно быстро, фигура в черном оказалась обок, наклонилась, заглядывая в лицо… нет, рассматривая. Повернув голову, Рэймонд встретил глазами взгляд незнакомца, и этот немигающий взгляд, полный, однако, холодного интереса, хоть и не понравился, конечно, бывшему штурману, но чем-то незнакомым не показался. Вот так именно, как на объект будущих исследований и манипуляций на Скиннера смотрели часто – обычное дело для всякого не одноразового пациента, привыкаешь. Гораздо страннее было, что у неизвестного товарища с чёрными глазами и орлиным носом пар изо рта не шёл. Вот это как-то настораживало.
Голова моя машет ушами,
Как крыльями птица.
Чёрный человек? –
хмыкнул про себя Восьмой, боковым зрением отмечая чёрную перчатку на сильной (это очевидно) руке, и соображая, что сам, как обычно, перчатки забыл.     
Нет, ну а что? У Моцарта был такой, у Есенина был, и я, выходит, не хуже. Лестно даже, чёрт возьми…  в каком ряду оказался... М-да… конечно, архетипы – штука такая… бесспорная, но… я удивлён. Моё пугало, исходя из предыдущей биографии, обязано было быть противоположного цвета. Хотя… да. Белый человек – это несколько из другой оперы и звучит куда как менее драматично.
– Да уж, соглашусь, обойдёмся без литературной критики, – спокойно согласился шотландец, совершенно не удивившись тому, что его узнали, ибо… о, боги, да его в Приюте и деревне уже каждый встречный-поперечный прознать успел со всеми-то громкими происшествиями и долгими пребываниями здесь. Так приходит земная слава, перетак её. − Есть темы поинтереснее.
Ага. Например, то, что машинально тормознутую электроколяску, которую, вообще-то, фиг сдвинешь, этот пре-ин-те-рес-ный дядя не только легко тронул с места, но и катил себе запросто, как обычную механическую.
– А куда едем-то? – Восьмой выдохнул в морозец почти равнодушный вопрос.
Впрочем, ему было всё равно. В голове крутилось иное, до смешного соответствующее моменту:
Ночь морозная.
Тих покой перекрестка.
Я один у окошка,
Ни гостя, ни друга не жду.
Вся равнина покрыта
Сыпучей и мягкой известкой,
И деревья, как всадники,
Съехались в нашем саду.*

____________________________
*С. Есенин. «Черный человек»

Отредактировано Рэймонд Скиннер (17-04-2013 14:21:43)

+2

5

- Гулять по парку, - невозмутимо решил черный человек, продолжая движение по заснеженной дорожке. Его черное длинное пальто сейчас больше напоминало тяжелую рясу священника, только из какого-то совершенно иного храма. Такого еще не придумали люди. И вероятно, будут придумывать еще очень долго. - Слышали о том, кто приходит во сне и от кого убегают люди? Они бегут по улицам, они прячутся в подъездах, они делают все, чтобы только не обернуться?
Спутник Рэймонда достал из кармана блестящий футляр, а оттуда - неожиданно что-то наподобие шара и заставил Восьмого взять тот в руки. Острые иглы впились в обе ладони, не давая оторваться от странного предмета.
- Полагаю, так беседа будет куда интереснее, Рэймонд... - свернув на темную аллею, длинный черный мужчина остановился и посмотрел на посеребренный сумерками мир, который уходил в темноту, которую создавали высокие ели. - Я буду загадывать вам загадки, а вы ... придумывать ответы. У вас все равно нет выбора, Восьмой. Забавно, что вы уже улучшенная версия. Восьмое поколение людей... Или не людей... В чем разница? Существенная ли она, - рассуждал спутник, наблюдая как иглы прокалывают нервные окончания и выходят с тыльной стороны ладони. Оторваться от шара не было никакой возможности. - Сами понимаете, шарик необычный... терпите боль, она скоро пройдет, подействуют транквилизаторы. Мне нужно ввести вас в состояние, которое наиболее подходит и вам, и мне.
Голос черного человека вдруг изменился, став куда более низким, аллея покачнулась и стала сдвигаться, угрожая стать опасным черным коридором. А позади стояло существо, к которому лучше не поворачивать любопытных глаз.

Отредактировано Сейшшали (17-04-2013 21:22:56)

+2

6

Где-то плачет
Ночная зловещая птица.
Деревянные всадники
Сеют копытливый стук.
Вот опять этот черный
На кресло мое садится,
Приподняв свой цилиндр
И откинув небрежно сюртук…

Ну, не стук копыт, а шорох шин, ну не на кресло, а за креслом «этот чёрный», ну не садится, а встал и идёт, ну не сюртук, так пальто на нём, ну цилиндра нет, а так всё как по-писаному. − Рэю стало тошно. − Значит, точно глюк. Тьфу, пакость, опять. Да что за наказанье!     
– Гулять так гулять, – немного устало отозвался откинувшийся на спинку коляски Скиннер, про себя тут же отмечая, что по-русски в этом выражении так или иначе звучала бы лихость. – Вы тоже о бароне Самди, что ли? «Тот, кого боятся все люди, постучался в мой дом»? Культовый, однако, персонаж… но как-то до сих пор проходил мимо меня. Я как-то не страдал от этого.       
Он говорил лениво и как-то холодно – внутри нарастал протест – бывший штурман очень не любил, когда его пугали вот так – исподволь, просто чтобы напугать, насладиться его страхом, а этот вкрадчивый мистер явно именно этим и занимался. Однако… когда он взял непонятного назначения сферическую штуку фактически руками Рэймонда, тот не сопротивлялся. Только зашипел, когда шар ощетинился иглами, ого, какими иглами-то!
− Вы сфинкс? – бросил Восьмой злобно, понимая, что эту штуку не стряхнешь, − Я хоть и улучшенная версия, но всё равно загадки отгадываю плохо. Я Скиннер, а не Эдип. 
Транквилизаторы? На фиг они? Этот… этот гад на перепутал транквилизаторы с обезболивающим? Я, допустим, нервничаю, но упокоился бы сам, не будь боли. Не говоря уж о том, что не будь её – я бы и нервничать не начал.

«Слушай, слушай! —
Хрипит он, смотря мне в лицо,
Сам все ближе
И ближе клонится. —
Я не видел, чтоб кто-нибудь
Из подлецов
Так ненужно и глупо
Страдал бессонницей».   

– Что за варварское средство! И способ идиотский! – по-настоящему сердито бормотнул Рэймонд, зашипев уже презрительно. – Нельзя было банальной инъекцией обойтись? Я, конечно, не музыкант, но знаете, руки мне ещё пригодились бы.   

Отредактировано Рэймонд Скиннер (17-04-2013 22:15:14)

+1

7

- На вашем месте я бы не так волновался о своих руках, как о том, что я спрошу или сделаю.
Сейшшали поразился выдержке этого человека. Его силе воли, его тихому голосу... И внутри ожило еще более жуткое чудовище, которое так и попросилось показать существо снаружи.
Весь мир. построенный на деталях, распадался под воздействием шара. Исчезала аллея, исчезали ели и вокруг оставалось лишь слепящее белое пространство, которое заставит человека поступиться с его правилами.
- Вам нельзя закрывать глаз. Вам придется самому заполнять пустоту предметами, Рэймонд. Думайте о том, что именно первым вы хотите увидеть в пустоте, - голос звучал тихо и настырно, боль от игл растекалась и захватывала предплечья.
Сейшалли видел, что скоро яд достигнет сердца, которое забьется дико от посланного импульса. А потому он остановился и прижал свою жертву к спинке каталки, чтобы тот не дернулся сильно и не выпал.
- Чтение стихов оставим на другой вариант событий, если вам удастся создать нужный образ... Так что во многом первое задание как раз на ваше воображение и силу воли.
Горн понимал, что боль будет расти, что трудно сосредоточиться, когда тебя разбивает на импульсы. Но он почему-то с другой стороны чувствовал - Рэймонд справится.

+3

8

– Сам решу, что для меня важнее, ладно? – не оглядываясь, и зная откуда-то – из сказок бабушкиных, что ли? – о том, что оглядываться нельзя, огрызнулся Восьмой, − Давайте проведём это шоу… раз уж оно должно продолжаться, с минимумом конферанса.        
Конечно, на самом-то деле, не считай Скиннер всё происходящее здесь и сейчас очередной галлюцинацией, пусть даже необычайно подробной, всеобъемлющей, связной и яркой, он бы воспринимал всё совершенно иначе и относился бы ко всему совсем по-другому – ему, по меньшей мере, стало бы нехорошо при виде проткнутых насквозь собственных смугловатых кистей. Да чего уж там, с его-то фобической боязнью острых предметов – сомлел бы до обморока, или безудержно блевал бы, как салага в шторм – от ужаса, вон иголки доктора Ли до сих пор пугали, и Рэй старался не смотреть ни на них, ни на руки физиотерапевта во время лечебных акупунктурных манипуляций. Хотя дискомфорта от них было намного меньше, чем от игл этого серебристого адского ерша. Но даже нарастающая жгучая боль в проколотых насквозь кистях рук не убеждала бывшего штурмана в том, что тут, в аллее, творится нечто реальное – ему было слишком хорошо известно: и во сне бывает больно, очень больно. На данный конкретный момент Рэймонд воспринимал болевые ощущения – и все прочие тоже,  хоть и в полной мере, но как-то отстранённо; бывало с ним такое: будто находишься сразу и в себе, и одномоментно наблюдаешь за собой со стороны, отмечаешь логические ошибки, психологические просчёты, причём и свои тоже, не только собеседника. Так было и сейчас… до тех пор, пока мир, и без того зыбкий, стал стремительно и неумолимо засвечиваться, уходить в белое… ненавистное, смертельное белое. Вот тогда Восьмого разом накрыло – и болью, и паникой. Он бы закрылся рукой инстинктивно, да руки, чёрт возьми, были заняты, оставалось только зажмуриться, но и этого не позволял отвратительно гундевший над ухом… или прямо в голове? – голос. Оказалось, что он не только вещал, но и приказывал, то есть организм Скиннера – предатель! – подчинялся не самому Скиннеру, а этому гласу, отнюдь не божьему. Глаза и не закрывались… совсем.                         
– Пустите… – прохрипел ослеплённый мертвящей белизной Восьмой, дёрнувшись и ничего не чувствуя, кроме горячей и едкой лавины боли и прижимающих к спинке рук. − Пустите, что Вам нужно?..
Снова теракт с похищением? Но дважды в одну воронку такой снаряд точно не падает, охрана Приюта после Санчесов не просто бдит, аж зверствует, охраняя покой дорогих клиентов… да это бредово слишком все… не по-человечески… нет…
Стихи… да, стихи… образы, надо… надо отвлечься, и вправду заполнить пустоту ими… −
но слова и картинки по-насекомьи шустро расползались от бьющего по зрению света, будто тараканы от включенной лампочки.
Боги, хоть что-то… ну пожалуйста…
I took my baby
On a saturday bang
Boy is that girl with you
Yes we're one and the same.*

О. Кажется, у нас всё наоборот, это «малышка» взяла меня на вечеринку… − чувство юмора, теперь это точно было ясно, покинуло бы Восьмого только в гробу и то на третий день: он ещё и представил эту «малышку» в том же чёрном священническом рединготе, но... в белоснежной газовой фате и белых тапочках. − А дальше будет совсем по ситуации…
Now i believe in miracles
And a miracle
Has happened tonight.**

Не хотите стихов?.. Ладно… будут песни!

______________________________________
*Я взял свою детку
На субботнюю вечеринку.
Парень, она с тобой?
Да, мы едины и неделимы! (англ.)

**Теперь я верю в чудеса,
И чудо
Свершилось этой ночью...

Отредактировано Рэймонд Скиннер (21-04-2013 20:49:14)

+2

9

Он пил его боль, как искры света, как самую сладкую истому, которая стекает капельками по тонкой коже и превращается в соль, обретает истинный вкус. Он пробовал его вскрик, как проявление души и истончал его связь с существующим миром, где наступает лишь безвременье, где шар вдруг начинает заливаться белым прямо в ладонях и позволяет увидеть кажду венку, и эта паника была иллюзией, и это бесконечное белое дрожало, как осколки солнца, что сгущается снежными красками и осыпается пеплом на голову, напоминая о том. как бренен мир.
- Слушай только мой голос, слушай только мой... - все тише пульсация и все больше пепла вокруг, и окровавленные лица... Они с безумными глазами, они пострадали... от террористов... - Слушай только мой голос, - Сейшалли расплывался тенью самого Рэймонда, а прямо перед его коляской осел уже мертвец, который выплывал из воображения о терроре. У него оторвало руку, половина лица сгорела... - Террор - это тоже война. Террор - это начало бессмысленной смерти... Думай, ты должен сосредоточиться...
В танце ложились пепельные снежинки.
- Веришь ли ты в чудеса так, как в них верю я? Веришь ли ты вообще? Во что ты веришь? В какую из реальностей? Какая из них существует на самом деле... Лишь тот мир, что мы придумали сами? Лишь тот, в котором неделимы?
Сейшшали чувствовал разгорающуюся вокруг трепыхающуюся мировую душу и источал яд, от которого белое пространство наполнялось опасными молниями.

+3

10

Юмор спасал Восьмого всегда, спас и сейчас – даже открытие того, что товарищ в чёрном читает его мысли, как несомненно выяснилось из его монотонного иззаспинного монолога, не стало таким уж прямо потрясением, как и видения, явленные взору бывшего штурмана. Страшненькие, да, весьма и весьма пугающие любого, кто попал бы в центр теракта, и увидел бы сии вполне реальные ужасы своими глазами, всё верно. Всё верно, кроме одного: лично бывший штурман их никогда не наблюдал. Притом, что он дважды попал в самый что ни на есть эпицентр той самой необъявленной войны, о которой вещал размеренный голос позади. То самое начало бессмысленной смерти для Скиннера, так уж ему повезло, на начале же и обрывалось для него, резко и быстро уходя либо в чёрное уже, как при нападении талибов на авиабазу, либо в малоосмысленную мешанину смутных теней и размытых пятен, запахов и неясного гула, как при недавнем совсем захвате и разгроме ювелирной лавки – но не более того. Никаких отчетливых визуальных образов собственная память Скиннера не сохранила, поэтому на оторванные руки-ноги, на падающего покойника он смотрел примерно так же, как на любой страшный фильм: да, видеть неприятно, но это же кино, просто кино, всего лишь чужие измышления, более-менее успешные старания создать убедительную иллюзию, умелый грим… и кетчуп вместо крови.
Рэймонд даже поморщился, отчетливо понимая, что сам помог этой иллюзии родиться – неаккуратной мыслью.
− «Я постиг, что Путь Самурая – это смерть», − отозвался он негромко, поднимая глаза от завораживающего белого сияния в ладонях и задумчиво, с неожиданной даже для себя смущённо-лёгкой улыбкой наблюдая за меланхоличным порханием пепельных хлопьев. − «Все хотят жить, и нет ничего удивительного в том, что, не желая умирать, каждый ищет этому оправдание. Если же человек продолжает жить, не достигнув цели, и не стремится к её осуществлению, у него отсутствует твёрдость духа и он недостоин уважения. Но если он, идя к поставленной цели, умер, это и есть фанатизм и собачья смерть. В этом нет ничего позорного, потому что такая смерть и есть Путь Самурая. – Улыбка у любителя и знатока цитат из Хагакурэ поневоле стала шире. − Нашли чем пугать. Это прям по поговорке – ежа голым задом…
Хотя, вообще-то, ёж в руках у меня, − напомнил Рэй себе, вновь опуская взгляд на маленькое и злое белое солнце в ладонях. Вот оно по-настоящему пугало, до холодка под сердцем, до мурашек, поднимающих волосы на загривке.
Маленькое злое солнце… − это сочетание слов уже тянуло действительно страшное и тоскливое: из скиннеровской реальности, похожей на кошмар, из страшных снов, похожих на реальность…
С вылинявшего, будто застиранная, когда-то голубая тряпка, неба таращилось злое, раскалённое до призрачной белизны солнце, раскинувшее по небосводу шесть тонких, прямых и хлёстких лучей-щупальцев.
И упасть, опалённым звездой по имени Солнце…
− Я верю… − тихий голос сорвался, но Восьмой всегда был упрямцем, и он договорил. − Я верю во множественность насёленных миров, в то, что нельзя придумать не существующее уже где-то.

+3

11

Осмысленный рубеж был пройден. Иллюзорное заполняло Рэймонда и заставляло сопротивляться тому, что горн называл лишь тонким посылом, рождая неприятие ситуации, осмысление ее с позиции Пути, правильности, выбора. Путь Самурая рисовался умозримым, слишком откосым, словно дорога вдоль пропасти.
- Что бы вы не говорили, Рэймонд, это всего лишь ваше представление… Границы человеческого сознание так близки к миру, в котором они обитают.
Хищник присел перед собеседником и заставил посмотреть на полыхающее белое солнце.
- Нет никакого пути, нет правил, нет того, что вы придумываете. Не существует ничего, кроме воображения, мысли… Вселенной, рожденной звуком. Первичной материи… Нет ничего! И боли тоже нет…
Создание тьмы положило ладони поверх шипов, позволяя им пронзить насквозь и соединить их руки в одно.
- Вы можете видеть больше, я чувствую…
Горн словно не касался кожи Рэймонда, а срастался с ним в единое целое, его прохлада вбирала боль и возвращала почти блаженство, а человеческое лицо выглядело слишком искусственной маской, которую так и хочется содрать, чтобы понять, что именно скрывается за сверкающие солнцем зрачками.
Казалось, еще секунда – свет в руках поблекнет, сменившись сиянием, проступавшим через кожу горна.
Кровавым солнцем разобьет дыханье, путь самурая ныне завершен, жизнь опустела… И клочки сознанья слепились в бытие искусное мое.

Отредактировано Сейшшали (26-04-2013 13:28:13)

+2

12

Образ пропасти обок, мелькнувший в сознании, был родным для Восьмого, его собственным – для него смерть не была врагом за спиной, и даже за левым плечом не стояла. Небытие, тьма несуществования находились ещё ближе – даже оборачиваться не надо, если это и дышало в ухо многозначительно, то сбоку, всегда рядом.
Так легко нечаянно оступиться, так просто сознательно шагнуть.   
Но дальше… чёрный человек изрекал банальности, Рэймонд повёл плечами. Пожать ими было нельзя – наколотые на спицы ладони не давали, но слегка повести – возможно, движение почти не отдалось болью, то есть отдалось, но терпимо.   
− Разумеется, представление, а чего ещё Вы ожидали? Даже боги людей человекоподобны, это естественно, и мир Земли, значит, антропоцентричен, это нормально, глупо отнекиваться и врать самим себе, так и должно быть. − В тоне бывшего штурмана прибавилось жёсткости. − Не терплю разговоров о том, что без человечества планета была бы счастливее, лучше и ты пы. Да, счастьем безмозглого овоща, себя не осознающего – возможно, но это ли настоящее счастье? Мы – главная ценность этого мира, мы его сознание. Малодушно отказываться от своего предназначения, а рефлексировать на тему «ах, зачем меня мать родила», мать-природа то есть – и вообще подловато. Раз родила – значит, хотела. Мы, люди, желанные дети.
Вспышка почти ярости – наболело, что называется, достали Рэймонда всякие мутно-«зелёные», всякие «любители природы», которые, как правило, природы не видели в упор, не знали и знать не желали, и на поверку оказывалось – любили только себя, таких убеждённых и пламенных защитников… чего? Собственной неуверенности в себе… если не сказать трусости.
Нет никакого пути?.. − дальнейшее бормотание вызвало задорную почти улыбку у Рэя; да, психика реагировала по наработанному, а может, и врождённому шаблону: злость переходила в насмешку, насмешка стравливала недовольство в ум, в осмысление, которое (вот тут ГОРН снова ошибся) конкретно у Восьмой-будто-бы-чем-то-улучшенной-модели-Скиннера являлось встроенной намертво при производстве, неотключаемой функцией. Сказанное незнакомцем, уже вышедшим из-за спины и спинки, странным образом противоречило и не противоречило очередной цитате, всплывшей из памяти эдакой чистенькой, незаиленной Атлантидой… или Икc-тланом?
– «Любой путь – лишь один из миллиона возможных путей. Поэтому воин всегда должен помнить, что путь – это только путь; если он чувствует, что это ему не по душе, он должен оставить его любой ценой». − О да, чёртов упрямый шотландец наслаждался спором, даже сейчас, и произносил заученные нечаянно слова дона Хуана Матуса с нескрываемым удовольствием: − «Все пути одинаковы: они ведут в никуда. Есть ли у этого пути сердце? Если есть, то это хороший путь; если нет, то от него никакого толку. Оба пути ведут в никуда, но у одного есть сердце, а у другого – нет. Один путь делает путешествие по нему радостным: сколько ни странствуешь – ты и твой путь нераздельны. Другой путь заставит тебя проклинать свою жизнь. Один путь дает тебе силы, другой – уничтожает тебя».
А чего ж не поупражнять память и ум, коли теперь уже не приходилось сомневаться, что вокруг творится им самим сущий бред? После того, как неизвестный-гипнотичный дядя в чёрном накрыл злосчастные грабки Рэймонда своими ладонями, позволяя кристаллическим шипам проткнуть и их тоже, бывший штурман совсем успокоился – чего с кошмара взять? Мелькнул кадр из фильма Чжана Имоу – мужчина и женщина в развевающихся белых одеяниях, наколотые на меч, будто две бабочки на одну булавку.
Её звали Летящий Снег… а его?
Небо… его звали Небо. − Скиннер удовлетворённо улыбнулся, чувствуя, как после вспышки наступает слабость – ярость всегда страшно его опустошала, будто выжигала дотла, потому собственно, он так её и избегал, старательно себя контролируя. Но и боль ослабевала заодно, вот совпадение – как раз одновременно с заклинанием этого «Людя-в-чёрном». Или нелюдя…
− Видеть больше, чем кто? – полушёпотом уточнил зануда-Восьмой. − Чем что?

Отредактировано Рэймонд Скиннер (27-04-2013 18:12:41)

+1

13

- Чем то, что говоришь и что приписываешь другим, - улыбнулся монстр спокойно, выслушав без тени эмоций сказанное и отпуская солнце вместе с кистями рук летать вокруг кресла. - Видеть то, что тебе не угодно. Слышать не то, что привык. Не мыслить заученными образами...
Горн насмехался над человеком и его насмешкой. И совершенно не противился тому, чтобы зануда открывал ему запретные двери, на самом деле бывшие обманками. Или же за ними уже ничего нет, как и у других людишек, которых считают интеллектуальными в родной среде.
- Что ты можешь мне показать, кроме кадров? Кроме пути, сердца, кроме выбора?
Горн решительно разломал кресло и оставил собеседника висеть в воздухе, а сам отправился в белый свет за руками Реймонда и его солнцем, остался только голос.
- Расскажи о том, что на самом деле ты думаешь... Неужели тебя волнует путь самурая или пропасть смерти? Я не поверил ни слову, - из пустоты больше не раздавался нормальный звук, тень казалась узким глазком или отверстием от ключа. - У тебя есть ключ? У тебя только то, что ты считаешь совсем неважным? Весь это хлам? Я разочарован.
Сейшшали опять появился где-то сбоку от Рэймонда. Толкнул его на белую поверхность, которая оказалась ледяной и слишком гладкой, заставляя прикоснуться щекой к чему-то похожему на лед.
- Еще минуту назад я рассчитывал на то, что ты пойдешь на взаимодействие, но теперь придется спалить твои кисти и лишить тебя возможности писать.

+1

14

…а потом у него отнялись руки. То есть не то что онемели и прекратили повиноваться, а в буквальном смысле – кисти отнялись от тела, от запястий, будто у робота, как число от суммы, улетая, так прямо и будучи наколотыми на слепящий белизной шар, который издевательски кружил около коляски. Рэй тупо пялился на аккуратные, похожие на нечто аппетитно-мясное, бескровные срезы на том примерно месте, где люди обычно носят часы, даже с ровно срезанной костью в середине. Ни боли, ни страха при этом бывший штурман не испытывал. Бред явно переходил границы, допустимые даже для фантаста, что, однако, Восьмого тоже не смущало. Было интересно, но как-то равнодушно интересно, типа – ну-ну, посмотрим, ещё чего это типус выкинет, ещё что покажет диковинного?
Ключ? – любуясь насмешливо чёрной фигурой-скважиной, фыркнул про себя Скиннер. − О да. Есть у меня ключ, ключи даже, ум и память называются, как вóроны Óдина. Подходят ко всему, открывают любую дверь.
Ты кажи, кажи, а я запомню, запишу да в книжку вставлю. Все будут ахать и охать – надо же, какая фантазия! И это даже плагиатом не будет, всё равно же это всё производится моим шибко нездоровым сознанием, − ухмыльнулся практичный шотландец.       
− Не поверил – твоё дело, − равнодушно отозвался он. − Что могу, то и показываю, образы не заученные, а захваченные, как нужные конкретно для меня. Я не начётчик, все процитированное и есть то, что ценно для меня, я сам в словесном выражении. Не нравится – не ешь.
Рэй и сам не заметил, как перешёл на «ты». Ну и то сказать, глупо выкать односторонне. Особенно уже вися в воздухе – коляска-то развалилась, осыпавшись грудой проржавевших деталей – и, ох! – валясь вперед на какой-то белоснежный, скользкий и чертовски твёрдый подиум. Лёд, что ли?.. – даже зубы лязгнули; неудивительно – ведь спружинить, опереться было не на что, рук-то не было.
− Ещё минуту назад я считал себя хоть сколько-то нормальным, − досадливо буркнул Восьмой, благодарно даже прижимаясь щекой к ровной гладкой и холодной поверхности, поскольку скулой к гладкой поверхности приложился хорошо. − Не больно приятно знать, что в этом я ошибался. − Покосившись на Нелюдя – уж теперь-то сомнений в том не осталось, Рэй едко ответил, ибо во сне и в бреду можно всё: − Не смогу писать – буду надиктовывать, понял? Язык тогда вырвешь… грешный? Тоже мне, серафим шести… ногий. Думать это мне не помешает. Лучше сразу лоботомию делай.

+2

15

- Не останется после тебя ничего, а язык, как и идея, не существуют без его создателя, - загадочный черный человек присел рядом с лежащим Рэймондом и, обхватив его двумя пальцами за подбородок, заставил посмотреть в свои бледные бездонные глаза, которые лишались красок и становились такими же прозрачными, как магические кристаллы в каком-нибудь дешевом салоне магии. В них Восьмой отражался целиком - лежащим на огромной круглой льдине, что плыла по звездному небу куда-то в неизвестном направлении.
- Станцуй со мной, - неожиданно предложил, словно не слушая аргументы, которые произносились с такой патетикой. - Ты ведь показал, что тебе близко и понятно. А мне хочется шагать по острым осколкам звезд. Русалочка... Помнишь, Русалочка, что училась ходить, протыкая пятки гвоздями.
Легко сорвал с ног Восьмого обувь и даже носки, оголяя ступни, провел по ним неожиданно острыми когтями, совершенно нечеловеческими, оставляя длинные порезы, вздернул и прижал к груди, обхватывая одной рукой, как тряпичную куклу вуду, которую легко исколоть иголками.
- Танцуй! - приказал дико, как будто имел на то право, и зажег мир острыми ножами звезд, которые вдруг встали на ребро и стали разрезать белый круг, грозясь пройтись прямо по ногам... - Если хочешь... Ты ведь теперь способен... двигаться...
Ладони, что держали летающий в белой пустоте шар, хлопнули, как крылья бабочки, зашевелились пауками, выбивая на несуществующих прозрачных стенах иероглифы бытия.
А незнакомец склонился к губам Рэймонда и коснулся их обжигающим дыханием, мало напоминающим поцелуй.

Отредактировано Сейшшали (06-05-2013 20:54:19)

+2

16

− Ничего не останется? – переспросил Восьмой, всматриваясь в бледно-лунные глаза незнакомца, − Думаешь, это открытие для меня? О том, что каждый оставляет после себя на свете, тоже сказали за несколько веков до начала моей мыслительной деятельности: вишни – весне, лету – голос кукушки, осени – алые клёны.
Ну да, цитаты выскакивали из него порой внезапно, сами собой, как игривые серебристые рыбки из сонного пруда. В своё время – когда отрочество переходит в юность, Рэй-тян истово заучивал стихи, десятками – от народных баллад до хокку, от классиков Европы до древнекитайских поэтов. Это была его Лета, в которой он ненасытно и cо сладостным упоением купался, будто Ахиллес, но без уязвимой пятки, ныряя с головой в волны чистейшего поэтического золота, пропитываясь им насквозь, и только это золото потом, после, в самый тяжёлый период, стало его единственным настоящим богатством, его опорой, пищей его души. Именно тогда, в госпитале, Рэймонд понял: то, что хранишь в памяти – это то, что почти невозможно отнять. Труднее всего отнять.
Зеркальноглазый ягуар… − вспомнилось вдруг Скиннеру определение, которое он вычитал недавно, роясь в мифологических источниках Месоамерики. Ягуаром, даже чёрно-муаровым, товарищ в длинном пальто не был, а вот зеркальноглазым – вполне. Во всяком случае, Рэймонда и то, на чём тот вяленько так валялся на манер морского котика (на моржа бывший штурман точно не тянул) сей странный господин отражал глазами исправно. Видать, он тоже был поэт, потому как льдина в океане звёздного неба – образ более чем красивый…   
И танцор к тому же, бог ты мой… − от странной просьбы Восьмой обалдел. − Вот те раз! Спляшем, Энни, спляшем, как говорится… неожиданно так.
От изумления он даже о Русалочке сказать ничего не успел, впрочем, над этой темой ему всяко и подумать пришлось бы, чтобы ответить не абы как, а честно, потому что эта именно андерсеновская сказка числилась сразу и самой любимой, и самой нелюбимой. Самой… уязвившей когда-то душу.     
Кстати, Рэймонда ещё сроду так быстро не разували, да чего там – он и сам настолько быстро сроду не разувался, чтоб вот эдак – р-раз, и босой, даже на службе. С момента травмы Восьмой вообще стал крайне внимателен к ногам, сперва потому что за ними, нечувствительными, стоило следить во избежание разных неприятностей, как настойчиво и не без оснований рекомендовали медики всем параплегикам, а потом – по той причине, что с восстановлением чувствительности именно лодыжки и ступни стали местом самым уязвимым: неуклюжие, непослушные, с тонкой по-детски кожей на подошвах ноги по утрам, ещё до одевания с обуванием постоянно стукались обо что-нибудь, так и норовили за что-нибудь острое-колючее-холодное-твердое задеть. Потому почувствовать, что когти у товарища тоже были вполне ягуарьи, пришлось в полной, полнейшей мере.
Да чёрт... больно-то как! – успел скривиться бывший штурман перед тем, как его вздернули как… как… как чучело тряпичное, от чего опять резко повело голову и перехватило дыхание. Ему, откровенно сказать, по острым осколкам звёзд, да к тому же пораненными ногами, шагать не хотелось нисколько – смысла в этом было ноль, а совершать бессмысленные действия Скиннера ещё в позднем детстве отучили. Да и то сказать, у той же Русалочки к героическому терпению причина грандиозная имелась – любовь, а у Рэя что? Он, между прочим, этого чёрного дядю-хореографа в первый раз в жизни видел… и хорошо бы в последний.
Да, и, между прочим, звёзды, кои, вообще-то, Восьмым обычно любимы были, прямо как у Ломоносова, до восхищённого замирания – «звездам числа нет, бездне дна!..», сегодня тоже вели себя по-свински, изображая нечто среднее между циркулярными пилами и акулами, вспарывающими острыми алмазно-заточенными треугольными плавниками… льдину?..
Бред, бред и бред, − в очередной раз уверился Рэй, − Кошмар, морок, пьяный угар. Вот только я не пил. Или пил, но не помню, как пил, где, что и с кем. По какому поводу – тоже не помню, и для пьяного-одолбанного, вообще-то, я что-то уж больно разумен, − прикидывал писатель, поневоле переступающий рассаженными ступнями и шипя от боли, ибо остаться ещё и без ног, пусть и в кошмарном сне, как-то не улыбалось совершенно, да и без прочих телесных частей тоже...
Ах вы, ручки мои, мои ручки, ах умелые мои, − завертелось в скиннеровской голове на мотив плясовой уже русской, при взгляде на бегающие-ползающие-летающие-чечетку-выбивающие кисти, − как-то грустно, очень грустно, несподручно мне без вас…
− Э, э! – возмущенно выдохнул в незнакомое, лунноглазое (или лупоглазое? – так тоже верно!) лицо Восьмой. − Товарищ, мы с Вами на брудершафт ещё не пили! Фиг ли Вы с поцелуями?.. Я вообще только по любви целуюсь… − брякнул бывший штурман, чувствуя, как сохнут и немеют губы, так что следующее слово произносилось с трудом, − …принципиально.

0

17

- Всегда ли по любви? Всегда ли по желанью... - насмешка незнакомца резала не хуже острых звезд. - Вреееешь, - зашипел со злостью. - И придумываешь, - острые края коснулись ноги, задевая и оставляя первую внушительную рану. - Как высоко я должен тебя поднять, чтобы ты согласился меня целовать добровольно? - насмешливые лунные глаза продолжали отражать Реймонда, которого чудовище подняло чуть выше, не давая разорвать плоть стальными осколками. - Или отпустить? Или поцелуй...
Скрип льдины, словно пенопласт, который рвется от напряжения, сочетался со звоном бьющегося стекла реальности. Белоснежное одеяние появилось на черном человеке, который стал ледяным и распускал вокруг снежную бурю лепестками безумия.
Весне - смерти поцелуи...
Лету - ягоды страсти...
Осени - плач сожалений...
Зиме - освобождение от иллюзий.
Незнакомец менялся в лице, прозрачной маской с него сползала кожа, обнажая кости.
- Казни себя логикой своей же... Опустить тебя на осколки или ты сделаешь так, как я требую? Прав я... Ты не прав... Разыграем карты или доверимся тому, что... - он почти уронил Восьмого на ножи.
Засмеялся холодно и равнодушно, как будто держал в руках пустышку, а летающее солнце стало меркнуть, отдавая свечение странному существу из кошмара.

Отредактировано Сейшшали (14-05-2013 14:09:12)

+2

18

Он насмешничал, этот странный субъект, любитель танцев и прикладной… ну очень прикладной астрономии, насмешничал язвительно и зло, и Рэймонд был бы очень не прочь разобраться, чем именно эта злоба вызвана. В беспричинную агрессивность Скиннеру всегда верилось с трудом, скорей всего потому, что сам он агрессивным не был категорически. Он знал чистый, упоительный гнев, горячий и яркий, как потрясающий источник силы, знал, как он остывает, превращаясь в ледяной ясный азарт, дающий кристальную чёткость планам, знал глухую, саднящую, разъедающую и бесполезную муть обиды… но злобу без причин представить не мог.
Обычно свои стихи Восьмой помнил плохо, а тут, видать, по инерции и с разбега от бессмертной японской классики, вдруг пришло на ум, да как ещё кстати:

Сполохи играют в темноте ночной.
Море прикрывается коркой ледяной.

Я на льдине почву бережно коплю,
Из всего, что помню, знаю и люблю.

   
Вращаясь, плоская звезда рассекла кожу, глубоко, края раны разошлись, Рэй зашипел сквозь зубы от боли, но незнакомец снова с шипящим же обвинением во лжи и фантазиях вздёрнул его повыше, заставляя смотреть себе в глаза, казавшиеся зеркально-черными дисками. Зеркально-белая гладкая льдина угрожающе потрескивала, и у бывшего штурмана так и не возникло ни малейшего желания изобразить утопающего тевтонского рыцаря и измерить глубину звёздной бездны подо льдом ошмётками своего бренного, но как-никак, родного тела.           
Бездны и зеркала… так называлась моя первая книга… вот и аукнулось…
− До сих пор было всегда, − холодно и безразлично отозвался он вслух. − Но кто сказал, что так всегда и будет?
Да, пламенной принципиальности в восьмую модель Скиннера положили мало, фанатики чего бы то ни было пугали его идеализмом и неразумностью. В том, чтобы прогнуться под мир и обстоятельства, чтобы сохранить себя самого, ничего зазорного, по мнению Рэймонда, не было. А поцелуй, да что поцелуй? Всего лишь движение губ и языка, когда-то бывшему штурману и клиенту одного широко известного в очень узких кругах борделя пришлось целовать сапоги его хозяина, чтобы выкупить невольника, и чего? Не убыло же от Восьмого… а парня спас.

Тот, кто сделал истину страшной и простой.
Поднимает – вскакивай, на морозе стой!

Он, шутя, сдирает плодородный слой,
Одеялом стёганым в сторону, долой…

Да, разум отступил, нет, отпрыгнул куда-то, срываясь с края пропасти и растворяясь в небытии, оттого что черное пальто лунноглазого типуса сменилось белоснежным одеянием. В момент покрывшись холодным липким потом от макушки до пят, Рэй зажмурился и не видел, как облезает плоть с лица незнакомца, обнажая кости черепа, но это зрелище едва ли напугало бы шотландца больше, чем вроде бы совершенно не страшная белая материя. Восьмого накрыло разом – будто он захлебнулся на вдохе не воздухом, а багрово-красным, жарким, удушающим туманом, от которого сердце билось на пределе силы и частоты, пробивая, кажется, грудную клетку тараном.
− Нет!.. − сам себя не слыша, прохрипел Скиннер. − Нет, не надо!!!
Что именно не надо, не определялось – ни, рассудок, ни разум не работали, вместо них на месте личности клубился чёрный ледяной туман ужаса.

Отредактировано Рэймонд Скиннер (15-05-2013 16:35:31)

0


Вы здесь » Приют странника » Будущее » Новогодний кошмар