Приют странника

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Приют странника » Будущее » Ты знаешь то, что ты на самом деле?


Ты знаешь то, что ты на самом деле?

Сообщений 1 страница 30 из 31

1

Время действия: 2010 г., 7-го октября, после 17-ти часов.   
Место действия: Дом Озарений, кабинет директора Приюта. 
Действующие лица: Максимилиан Штейнвальд, Рагнар Торнбъёрнсен.

0

2

Кабинет

http://savepic.ru/2009355.jpg

Я слишком стар, чтоб знать одни забавы,
И слишком юн, чтоб вовсе не желать.

И-В Гёте. «Фауст»

Ручка, которую Штейнвальд по-ковбойски эдак провернул в пальцах над захлопнутой папкой истории болезни, совершила несколько затихающих, перекатывающмихся движений в стаканчике и успокоилось. Кресло под откинувшимся на спинку и потянувшимся доктором томно скрипнуло.
Вообще-то директору уже хотелось домой. Обычное, между прочим, явление для рабочего дня, неохотно и неспешно, но приближающегося к концу. Каким бы трудоголиком Макс ни был, но дом свой уютный, родных своих он любил не меньше, чем работу, даже если домашние в этом и сомневались порой. Тем более, с некоторых пор семейный коттедж стал для него местом еще более привлекательным… – в золотистом свете настольной лампы тёмные глаза Максимилиана блеснули тепло – что он представил в этот миг – мамин пирог, улыбку сына, или… рыжие мягкие кудри одной милой хозяюшки книжного царства? Оставим на его совести… но то, что в планах (во всяком случае со стороны самого Штейнвальда) на этот вечер уже значился ужин с Эпин, мы утаить не вправе. Мягкая улыбка, правда, погасла на коротком движении – доктор обеими руками сдвинул дальше по полировке стола папку с ярлыком, на котором значилось «Хрольф Энген» – будто от себя беду большую отодвигал. И вроде как чужую, да не совсем.
Надо зайти к нему перед уходом. – Штейнвальд не сдержал вздоха, выпрямляясь на сиденье, стараясь не хмуриться так заметно.

+1

3

«На пальцах у него... Нет, это была не кровь – просто сок земляники»

Рагнар Харальд Бриньюльф Торнбьёрнсен вдвигался в кабинет медленно, вплывая, словно бы по частям неторопливо, но весьма быстро - перед тем как войти, он постучал: правила вежливости, условно говоря, были соблюдены, но дожидаться ответа не стал, просто потому, что никакого варианта, кроме «войдите» принять не собирался. Директор должен был быть внутри и он внутри был - так докладывала Рагни ненавязчиво поставленное за землянином наружное наблюдение, природное чутьё воина и скальда... и собственные глаза – потому что, выдвинувшись в дверь, именно в сидящего вперился он тяжеловатым взглядом.
Вроде и знакомы уже, а не познакомились.
Этого, сидящего сейчас над папкой документов, Брини видел уже не раз, хоть бы и во время игр с мячом, но разговаривать пока не приходилось. Могло бы смутительно не прийтись и сейчас – скальд разглядывал и ощупывал человека взором, пока не спустился от ручки (ею заместо стилуса пишется тут) до папки (поименованной в открытую так, что Бриньюльф без труда прочёл). Папку доктор, пусть даже и без халата, пододвинул к нордику, и арийская ладонь в следующий миг припечатала подаваемое, скрывая под собою имя доблестного Хрольфа, своего. Принимая тему для разговора, арий даже и не думал, не гадал, что вовсе не ему человек папку двигал, потому навис над столом и сидящим покойной тяжелой скалой, повёл неловко плечами и, жмурясь немного и как бы стесняясь, но всё равно ровно в глаза сверху вниз глядя, пробасил-пропел-прошептал:
Здравствуй...те. Я к Тебе поговорить.
Папка, полускрытая чашей скальдовой ладони, продолжила своё к нему движение, пока и вовсе не скрылась.

+3

4

Пусть у других неразбериха,
Передерись хотя весь свет,
Да только б дома было тихо.

И-В Гёте. «Фауст»

Стука в дверь Штейнвальд не слышал – занят был, звуковые раздражители проходили мимо сознания, занятого заполнением документов, так что, естественно, не ответил на проявление вежливости, и внезапно так обнаружив у своего стола светловолосого детину, вернее, сначала-то его загребущие руки, потянувшие отодвигаемую папку, поднявший от нее взгляд доктор чуть не вздрогнул. Но «чуть» ведь не считается, да? Тут, вообще-то, любой бы подскочил – ходили эти светловолосые богатыри бесшумно, будто индейские следопыты или нинзя. Ладно хоть по углам кабинета не заседали...   
Простые ребята арии – если поздоровался Рагнар ещё более-менее «выкнув», ну… почти, то дальше, видимо, сочтя процедуру знакомства состоявшейся, решительно перешел к обращению на «ты». Специфика, понимаешь ли, культуры, общества, где все свои да наши… Директор это понимал, проходил уже такое с Энгеном, тот тоже со второго предложения стал обращаться к знакомцу по-простому.
Давненько ведь это случилось, надо же! – мимолётно подивился Максимилиан, – Лет пять уж тому, наверное. а каков он тогда был молодец, Магнар, эх… всё женское население Монте-Верди от сопливых девчонок до согбённых годами старушек томно вздыхало и с улыбками смотрело вслед.
Он отогнал эти окрашенные неизбежной горечью мысли, спокойно улыбнувшись г-ну Торнбъёрнсену, навещавшему, между прочим, по разрешению самого Штейнвальда пациента Энгена в палате для буйных не далее как несколько дней назад.
Обычай, как ему объяснили, и пришлось этой причиной удовлетвориться, потому как Магнар… тоже ведь заходил после прибытия к Альвгейру Халейгу. Умершему, кстати, в прошлом году в одной из таких же палат, откусив себе язык.       
Странные у них обычаи.
– Что ж, поговорим… но документы отдай, мне они для дела нужны и для отчётности, – и Макс, ухватившись за уголки папки, потянул её к себе недвусмысленно, отвлекая посетителя вопросом: – О чём речь-то пойдёт… Рагнар? Ты не сядешь? Садись, так удобнее будет.

+1

5

(Толстой) «Простой поручик артиллерии, а нафигачил тридцать томов. Я тебе больше скажу: Гоголь вообще штатский...»

Как прочту и познакомлюсь – верну, – пообещал Бриньюльф. Документы, да еще личные дела, это такая информация, которую и впрямь после ознакомления приходится возвращать. И это – правильно, в этом арий совсем-совсем поддерживал местного начальника, пусть даже и гражданского. Не так уж, в конце концов, и много было этих документов, а уж если гриф «к выносу запрещено» не стоит... Рагнар приподнял на миг ладонь и разглядел папку. Грифов и штампов вовсе никаких не стояло – значит, можно унести будет к Скари и там, не торопясь, изучить.
Постараюсь побыстрее.
В голову скальду, осторожно усевшемуся на стул (хлипкие они тут какие-то) даже не пришло, что папку ему не дадут, именно поэтому он заправил её неторопливо за ремень брюк, огладил бережно и, чуть ссутулившись, принялся глядеть на человека. Обсуждать то, за чем он пришел, удобнее было бы, конечно, будь «вместилище документов» уже прочитано, но раз спросили... Хорошие, дружественно-рабочие отношения с представителями местного самоуправления были одной из приоритетных задач, поставленных перед Рагни руководстом и не отмененных Послом, – поэтому:
О нём. О Магнаре и о предшественнике его. Это мне важно очень знать, чтобы правильно оценить опасность, – взгляд серых глаз был требователен и прям, – Ты же был у него, смотрел потом за ним, я знаю.

+4

6

Среди примет, поверий, грёз
Давно ль у вас на правду спрос?

И-В Гёте. «Фауст»

Простые ребята арии, простые. Чего сложного, действительно? Прочтёт он врачебную абракадабру на незнакомом языке, познакомится с тем, в чём и специалист-то в каждой из понадобившихся для обследования г-на Энгена областей медицины не разберётся без пол-литры, (как говаривал приснопамятный русский пациент, по гроб жизни снабдивший Максимилиана запасом сочных выражений). Да чего там, даже, несомненно, всесторонне и фундаментально подкованный в нейрофизиологии и психиатрии чёрт в этих записях сломал бы ногу. А этот вот лохматый герой мигом всё уразумеет и докýменты вернет, угу.
Ну и что вот с ним, таким простым, делать прикажете? – Штейнвальд отпустил уголки папки со своей стороны; не вырывать же её с раздраженным шипением «Не трожь!» да «Положь!», раздирая в остервенелом старании отобрать картонно-пластиковую обложку и пуская по кабинету весёлую и заполошную такую стайку листов разной степени исписанности его рукой и не только его. Вздохнув, директор удобно устроился в кресле, поёрзав, чуть откинулся, кивнул и, обхватив пальцами правой руки подбородок и задумчиво посматривая на Рагнара, деловито так заправляющего большую вообще-то папку за ремень, сказал, как собственному сыну говорил – мягко, чтобы не обидеть:
– Хорошо, но только там ведь не самое понятное чтение… ты точно разберёшься? Я сам-то не всё до конца смог объяснить хотя бы себе.
Крепкий вроде бы, даже внушающий уважение своей надёжностью стул из мебельного гарнитура – настоящего произведения искусства работы почтенных итальянских мебельщиков, под воссевшим на него, чуть сгорбившимся рослым и могучим нордиком казался почти игрушечным. Не самый мелкий из мужчин Макс даже думать не хотел, как в сравнении с этим белокурым богатырём выглядит он сам, просто… с дружелюбным нефальшивым интересом разглядывал Рагнара, в то время как Рагнар рассматривал его.
Хорошо сидели, между прочим, вдумчиво так… пока господин Торнбьёрнсен не огласил цель визита и тему беседы. Вот тут и доктор посмурнел – ничего неожиданного, конечно, можно было догадаться… то есть, нет, не догадаться сложно, одна у них могла быть общая тема, но… всё равно хорошего мало. Штейнвальд прекратил мерно покачиваться, нахмурился слегка, и сказал… ещё мягче:
– Смотрел, да. И буду смотреть.
Вот именно, что смотреть только… не в силах сделать что-то толковое. – Максимилиан внутренне поморщился – какому врачу приятно напоминание о безнадежных пациентах?
– Об опасности для кого ты говоришь, Рагнар? – вопрос тоже был очень мягким, негромким, а взгляд доктора – внимательным и по-настоящему добрым.

+1

7

Хорошо, но только там ведь не самое понятное чтение… ты точно разберёшься? Я сам-то не всё до конца смог объяснить хотя бы себе.
Точно, – Бриньюльф уверен был в своём ответе, роняя каждое слово полновесным значением, – он же не один у нас такой, нам понять легче...
Даже с этими дурацкими словами (почти все из которых так или иначе есть в местной информационной сети) арии, Рагнар был уверен в этом, ничуть не меньше смогут разобрать в написанном, чем все эти доктора и специалисты. Да, у них были какие-то местные их знания, но ведь у нордиков был опыт десятков поколений, пусть и не запаянный в латинские названия и структурные формулы диковинных веществ. Нет, Рагни уверен был – что сам он не поймёт – Скари додумать поможет, а что оба они не уразумеют... так на то и даны копировальные аппараты и полная дружина умелых рук и светлых голов.
Ведь ты, пусть человек хороший и умный, а смотришь за ним и не видишь. Оттого и сделать, может, не в силах, что только снаружи видишь. А мы, – да, Торньбёрнсен помнил о том, кем и как следовало ему называться и сейчас осторожно говорил, чтобы и не напортачить, и лишнего не сказать, и... честь свою не запятнать враньём бессмысленным, которое даже и не хитрость военная, а от безделья, скудости ума да лени, – многие как он, тоже там будем, смотрим иначе и другое видим.
Нордик и скальд, даже и не заметивший, что доктор с ним едва не подрался за папку с историей болезни, тем не менее внимательно Максимилиана слушал, не только ушами и глазами даже, не только:
Но мы все только изнутри смотрим, каждый для себя – не показывать стараемся наружу. Чтобы правильно мочь понять, когда уже опасно, я научиться должен на каждого снаружи глядеть, как ты на Магнара глядишь, а не изнутри, как сам я на себя смотрю. Тогда только смогу вовремя, что должно, сделать. Затем к тебе и пришел, чтоб ты меня научил.
Прищуриться, словно пытаясь в докторе что-то главное разглядеть, и всё же добавить:
За Магнаром следишь, он один у тебя, ты его теперь только видишь. Станет кому из нас плохо – тоже увидишь, смотреть на них сможешь, но не раньше. А теперь, пока кроме Магнара не на кого смотреть, и не увидишь ты, как следующий из нас Магнаром станет тебе. В этом опасность. А я – увижу, потому что сразу за каждым должен, как ты за Хрольфом нашим, смотреть. Покуда сам Магнаром не стал.

+3

8

Кто к тайнам жизни рвется мыслью каждой,
В своей душе находит их родник.

И-В Гёте. «Фауст»

Рагнар заговорил. Доктор теперь сел, наклонившись вперёд, облокотился на стол, почти нависая над ним корпусом, и, глядя в этот самый стол, лишь кивая слегка, молча слушал тяжеловесные, но в сущности своей верные и внятные фразы, разбирал выкладки Стража с трудом, хоть и понимая их, но… будто сквозь тёмную чащу пробирался, где каждый отдельный корень виделся отчётливо, черным зигзагом, загогулиной, от основания до разветвлённой верхушки, и цеплял любой из этих корней нешуточно, а вот вместе… вместе была чащоба малопролазная, сумрак… во всех смыслах сумрак.
«Он же не один у нас такой».
Да. Даже не беря в расчёт Энгена. (хотя как его не брать, если… если Штейнвальд его из внимания не выпускал никогда, и каждый день, пусть минутку, да выкраивал из своего рабочего, а то и личного времени, чтобы к Хрольфу заглянуть), так вот, если и факт наличия бедолаги Магнара не учитывать как статистику, с момента пояления на тренировке «норвежской паролимпийской сборной» директор откуда-то знал – «такой» Энген не один. И многие из тех белокурых атлетов просто не доживут до его возраста, или кончат так же, как Безумный Хрольф.
Эндогенное психическое расстройство, − мелькнуло в мыслях доктора обрывком формулы, опять же знанием из ниоткуда, не подтверждённым опытом, даже не родившимся в результате размышлений – просто аксиомой. – Связано с наследственным предрасположением, передаётся через поколения из-за изменённых генов. Органическое поражение, мало что можно сделать... только затормозить развитие, разве что.
«Многие как он, тоже там будем», − будто в подтверждение вымолвил нордик, вроде бы так спокойно, просто, без малейшего надрыва, лишь втолковать стараясь непонятливому… незнающему покуда, вернее.
«Смотрим иначе и другое видим», − закончил предложение Торнбьёрнсен, и Максимилиан на миг вскинул глаза:
− А что вы видите, Рагнар? – спросил пытливо и тихо. – На что смотрите? Что заметить нужно?
И умолк, понимая, что и сам белокурый того не знает… он сам у него, врача, пришёл спросить о том именно – симптомы-то первые каковы.
«Не показывать стараемся наружу». – И новый кивок опущенной, будто от стыда, темноволосой головы. 
Они смотрят изнутри… каждый изнутри, не в состоянии отделить важное от случайного и пустячного… нет общей картины начала болезни, − Штейнвальд опять кивнул, показывая, что уразумел суть проблемы. Для него вотан привычно воспринимался болезненным нарушением психики, так было проще… да и не так уж ошибочно – ибо что есть душевная болезнь, как не нарушения в сфере чувств, мышления, поведения? Которые налицо у Мотылька-Магнара, а до того – у Альвейра, ну и дальше – по всем законам психиатрии неизбежно следуют изменения соматических функций.
В одном Рагнар ошибался – не только «теперь» господина Энгена наблюдал доктор Штейнвальд. Ему, как специалисту, неладное было заметно почти с самого прибытия Магнара в Приют… а уж через год-то точно, там уж отклонения видны были ясно.
«Чтобы ты меня научил», − напоминавший самому себе китайского болванчика Максимилиан кивнул в очередной раз, но горько усмехнувшись.   
«Покуда сам Магнаром не стал».
На последней уроненной Рагнаром фразе ёкнувшее сердце доктора тоже ухнуло куда-то вниз, в ледяную и тёмную до черноты топь. В колодец камушком. Да, почти кладбищенским. Даже дыхание у Макса замерло на миг, затаилось невольно, как при внезапном ушибе, и он с трудом, с усилием выдавил из себя выдох… слишком длинный для нормального, через закушенную, как от боли, губу. Хоть Штейнвальд и владел неслабо необходимым в профессии искусством в буквальном смысле «сохранять лицо», сейчас его физиономия если и не застыла, то отвердела точно, в нахмуренном причём состоянии.
«Покуда сам Магнаром не стал», − снова отдалось в максовой голове ударом… гонга ли, колокола ли… погребального почти. Мрачно, гулко.
Он знает о себе? – у Штейнвальда ощутимо захолодел загривок и заныло сосуще и холодно под ложечкой. – «Не спрашивай, по ком звонит колокол. Он звонит и по тебе», − вот уж точно, ни убавить, ни прибавить, исчерпывающе подходит. К нам обоим, между прочим.
Он знает, − понял директор, встретившись внимательным до болезненности взглядом с глазами Торнбьёрнсена. – Не просто знает – ждёт.
Это Макcимилиану знакомо было – ожидание того, что практически неизбежно, того, что нельзя отменить и можно лишь отсрочить. Плечи директора дрогнули, опуcкаясь, будто приняли ещё один груз, но тут же выпрямились – это Штейнвальд разогнулся, опираясь ладонями о столешницу, тяжело встал, выходя из-за стола, чтобы приблизиться к Рагнару. Зачем, директор пока и сам не знал, его словно вело. По дороге он прихватил за спинку массивный стул, но даже не заметил его веса, поставил его около ария, уселся. Показалось необходимым сидеть не в отдалении – начальником, а рядом. Бог его знает, почему, но с этого момента доктор уже не мог избавиться от ощущения, что держит в пригоршнях нечто прекрасное, но хрупкое до ужаса. И это ощущение он знал, именно так он смотрел на своего тяжелобольного ребенка. Из посторонних никто не видел смертельной угрозы для весёлого и живого мальчишки, обречённого, в общем-то, если он, Макс, не предпримет необходимых действий. Но Хеймо пребывал в неведении, и тем был счастлив, а вот этот молодой богатырь всё о своём нерадостном будущем знал. 
− Я очень постараюсь помочь, − мягко и очень негромко, доверительно произнёс Максимилиан, поглядывая чуть сбоку и положив пальцы на руку Рагнара. – Ты только позволь мне это… пока не поздно. Ты сам мне помоги, чтобы я знал, что с тобой просходит, и мог понять, как действовать. Пойму, для начала, что с тобой творится, тогда с другими легче пойдёт, яснее.

+1

9

Я расскажу. Спрашивай. На что могу – отвечу. Что надо – меряй.
Постыдное сотрудничество было бы – ариия и врача. Не будь того разговора в утренних кустах, не будь несчастья с Исгером и внезапной истории с Асмундом – трижды сто раз подумал бы Рагнар перед тем, как ответить. И всё равно не ответил бы так, что кружил бы доктор вокруг, что подсаживался бы, что отсаживался. Какими бы больными самого человека глаза ни были, и как бы не выдавали его плечи – арий не сказал бы ничего: позорнее нету того, чтобы людскими руками недостатки свои поправлять, да скрыть пытаться. Во всём так – и на Беркане, и на Хагалазе, и на Манназе – одинаково про то думали арии, а кто иначе думал, тот тайком разве что. Только, и этого Бриньюльфу хватило, Рагни-то вдруг подумал-подумал, повспоминал что сам знал, что «Тлантиат» сказал, про что Скари обмолвился, да что в зигойгере говаривали. Нет, совсем это другой случай. Это не генетическое уродство такое, не слабость расовая и не отбор – нид это, злая песнь, известно кем пропетая, известно, к чему ведущая, а значит, не слабость она показывает, а силу – кому нужно на слабого порчу и несчастье наводить?
Значит, – так думал Рагнар, – плохого ничего или трусливого опасения, ария недостойного, в том нет, чтобы про осень разговаривать, про гнев, другими насланный, говорить – потому что к чести воинской нид уже касательства не имеет. Женское это. Женское и слабое, недаром тот, в кусте, разом про хвостатую подумал. А раз оно – подлое колдовство ГОРНское, значит, превозмочь его только к чести будет. Не к его, Рагнаровой, чести, и пусть – к пользе каждого, пусть и не всех.
Если сделать надо что, отрезать на пробу, или наоборот – добавить, ты говори. Только мне говори, или Хрофту Анскеланну – мы тебе помочь постараемся, других не трогай.
Говорил Рагнар ровно, смотрел ясно, руки на виду держал – перед собою, спокойно и уверенно, вел себя, словно договор заключал военный, оттого и сам шаг первый навстречу сделал.
Тот, который говорил со мною и считает, что видит, как оно начинается – он говорит, что с того идёт, что радостно и загораешься золотом, как осенний лист. Он говорил – лист умирает потом, и когда ярок становится – уже внутри себя горит смертью, отсюда цвет и красота. Этой осенью мне ясно и чисто, и я, изнутри глядя, ещё ничего не вижу. Но теперь я знаю, и он знает, и ты знаешь. Ты знаешь, значит, и можешь снаружи глядеть, – арий медлит, а потом всё же решается, – если ты пообещаешь, что Анскеллану рассказывать будешь, так чтобы он всё понял и другим потом рассказать смог, чтобы у них осени не было, я попробую тебя внутрь к себе пустить. Чтобы ты мог сразу и изнутри глядеть, и снаружи.

Отредактировано Рагнар Торнбьёрнсен (07-12-2013 16:15:41)

+4

10

Пред тем, что не грозит, дрожать обречены;
Ещё не потеряв, мы плачем о потере.


И-В Гёте. «Фауст»

– Обязательно спрошу, – так же серьёзно уверил Штейнвальд пришедшего за помощью нордика, невольно и с неожиданным удовольствием подлаживаясь под его манеру речи, – и много раз спрошу, и о многом. Мы должны будем часто беседовать, если хотим достигнуть цели.
Да, он уже говорил «мы», объединяя себя и Рагнара, это произошло почти нечаянно, естественно, будто и не было психологическим приёмом. Максимилиан действительно не ощущал ни малейшей чуждости сидящего рядом человека – напротив, её было куда меньше, чем с иными из его больных, формально принадлежащих к виду «Homo sapiens». Директор даже поймал себя на мысли, что вот так степенно, немногословно и неторопливо говорил бы с кем-нибудь из своих пращуров с материнской стороны – наверняка таких же мощных светловолосых молодцов со стальными задумчивыми глазами и фигурами молотобойцев.
«Меряй»... сказано-то, конечно, верно, вот только знать бы ещё, чего мерять-то…                       
– Да бог с тобой! – Макс позволил себе лёгкий взмах рукой и столь же лёгкую, успокаивающую улыбку, которую, однако, быстро погасил, вспомнив, что у ариев, вроде как, богов много, и поди пойми, как расхожее выражение может понять этот светловолосый богатырь. – Скажешь тоже – «отрезать»… что ж мы, звери какие? Анализы вот кое-какие, может, и придётся сдать.
Мысленно-то доктор, озирясь коротко, и жалея, что ручка с бумагой остались на столе, уже вовсю строчил план этих самых анализов – важных первоочерёдно и второстепенных, понимая, что в их случае биохимия будет более чем подспорьем… а может, и главным инструментом исследования, он просто нутром это чуял, ибо ещё раньше какое-то озарение надоумило его пару дней назад откопать в архивах документацию по анамнезу Альвгейра Халейга и сравнить биохимические показатели с результатами анализов Магнара. Гормональный фон у обоих был на диво одинаков, хотя данных на магнарова предшественника было плачевно мало – не уделили сбору показателей в своё время должного внимания. Однако если удастся сравнить результаты обследования Альвгейра, Магнара и Рагнара, а потом, глядишь, и всех прочих «волейболистов-аутистов»…  – тёмный глаз психиатра загорелся азартом, но пытливой мечте исследователя тут же обрезали крылья слова г-на Торнбьёрнсена: «других не трогай».
Внутренне Макс почти по-детски огорчился – вот те раз, такой облом, но виду не подал, пока давить не следовало и стоило удовлетвориться достигнутым, ведь начало явно обнадёживало: пациент дал согласие на обследование. Правда, кое-какие детали и тонкости стоило всё же уточнить и утрясти «на берегу».
– Только ты и Анскеланн? – серьёзно переспросил директор. – Не находишь, что этого мало для репрезантативной выборки? – он вдруг сообразил, что нордик его не поймёт, и поправился: – Для сравнения. Анскеланн такой, как ты? Сколько вас таких? – теперь Максимилиан поморщился, сам почувствовал, как неловок оказался вопрос.
У них же милитарстское мышление, решит ещё, что секретные сведения выпытываю.
– Я никому не скажу, – психиатр очень старался, чтобы это не прозвучало поспешно, а потому неубедительно. – Мне просто нужны разные, такие и не такие, чтобы по их отличию понять, что не так с тобой и Магнаром.
А потом Максимилиан слушал об осени и листьях. И думал. Думал так крепко, как давно ему не приходилось.
– Попробуй, Рагнар, – когда тот закончил, промолвил Макс со всей искренностью, на какую был способен. – А я обещаю не навредить.

+1

11

Как бы Рагнар ни был на человека похож, как бы перед доктором открыт ни был, а не работало это докторово «мы», не потому даже, что была у ария какая-нито устойчивость к психологическим приемам особенная или устойчивость сознания против располагающих к себе поз, да жестов, да коварных водоворотов слов – просто долго на той, арийской, волне человеку стоять не можно было – сам он нет-нет, да оступался. Вот и сейчас вроде бы за своего попытался сойти, а сразу мимо колеи вступил.
Ты такого обещать не можешь – «не навредить». Потому что сам последствий своих поступков и решений не знаешь, да не знаешь, что навредит, а что навредить не сможет, – Бриньюльф терпеливо объяснял, неторопливо, словно совсем маленькому, хотя на Беркане так опрометчиво не обещали даже самые мелкие карапузы, которые еще за юбку матери держались или за еёйную штанину – чай, на сказах о гейсах и поспешных словах росли с самого нежного младенческого детства, на молоке замешанного.
Но в том, что навредить не хочешь, в том я тебе поверю.
Рагнар подался вперед чуть заметно, встречая чужой, мечтательный и смятенный от множества планов взгляд своим – чистым и ясным:
Анскеллан не такой – с ним и сравнишь нас, для того я взял с тебя слово ему всё рассказывать – я сгорю, другие сгорят, а Хрофт Анскеллан долго проживет еще, если не помрет, – многим помочь успеет, если знать будет, как за дело браться. Его к себе проще подпустят, чем тебя, он – земляк, а ты, пусть даже и многое знаешь, а чужой – к чужому всегда прислушаться сложнее: и говорит не так, и хочет не того, и просто не такой как ты, оттого и думаешь первым делом – как он, совсем другой, понимать может, что мне надо, чтобы здоровым быть...
Если бы сейчас была та бумага, что мечталась доктору так явно – с пометами необходимого и списком, Рагнар уже наложил бы на неё широкую ладонь-лапу, забрал бы в собственность, а так – откинулся только назад немного, чтоб чужим мыслям пространство дать, да руки оставил лежать на видном месте, чтоб этот собеседник не подумал, будто у него, Рагнара, хитроумие какое в голове запрятано.

+2

12

Без души и помыслов высоких
Живых путей от сердца к сердцу нет.

И-В Гёте. «Фауст»

Можно не верить, но – сущая правда состояла в том, что наработанными лингвистическими и психокинетическими приёмами директор если и пользовался, то неоознанно, точнее, безо всякой хитрости и задней мысли, естественно, именно как приемами, средствами для достижения цели. Цель была проста – понять и помочь, уже не только и не столько по долгу, так сказать, службы, (хотя он штука такая… неотменяемая, константная), сколько по личному желанию. Ну и азарт включился, конечно.
Обещать не могу, – согласился Максимилиан, по-настоящему вдумчиво выслушав внятные и размеренные примечания Рагнара к своим словам, не только рассудительностью своей покорившие, но и зерно истины содержавшие в себе. Такое себе… зернище, что Штейнвальду даже стыдно стало за болтливость и легковесные, читай – пустые обещания, однако тут же он внутренне встряхнул себя за шкирку – эй-эй, что за дела? Нельзя же путать понимание и прогиб с готовностью под чужую точку зрения, нельзя так подаваться влиянию. – Обещать не могу, но стараться всемерно обязан. У нас, у врачей, знаешь ли, главное правило существует, в самой главной клятве, и звучит оно как раз «Не навреди». – Он посвободнее откинулся на спинку стула, задумчиво почесал тёмную бровь ногтем большого пальца, и спросил без запальчивости: – А потом, что значит «не знаешь последствий своих поступков»? Я обычно-то обдумываю собственные действия, стараюсь предугадать и упредить возможный вред ещё на стадии размышлений, а значит, и на деле его уменьшить. – Искоса доктор с интересом взглянул в лицо своего будущего пациента, и ради справедливости всё же добавил, хоть и сомневался – надо ли, не покажет ли тем слабости и неуверенности: – Хотя с вами всё и впрямь сложнее, чем с моими… соплеменниками, незнакомое же поле, не своё. Да только… – крохотная пауза длиной во вздох и внимательный взгляд, – …сдаётся мне, что души у вас если и не так же, то похоже устроены.
Да, вот в этом, пожалуй, доктор был самым настоящим марксистом, считая, что раз телесная форма у ариев и людей практически неотличима, глаза видят одинаково, уши слышат на одной частоте, рук и ног две пары, и положение тела прямоходящее, то и законы мышления, принципы его должны быть похожими, разумеется, с поправкой на культурную и социальную среду. Это какую-нибудь голубую шибко разумную медузу психиатр понять и не надеялся бы, а тут… всё ж почти свои.
Но заморочек, конечно, будет… мама, не горюй. На половину психиатров отделения для неострых хватит за глаза – сплошные шарады и ребусы. Вот хотя бы эта работа через посредника…
Анскеланн, говоришь… – неопределённо пробормотал Макс, стараясь не обращать внимания, как по сердцу опять резануло это обречённо-спокойное «я сгорю», «другие сгорят» – вот так просто, принятием неизбежной данности. – Ладно, там поглядим, договоримся. – Он снова чуть развернулся к белокурому здоровяку: – А сейчас ты мне сам ответь, что и отчего с тобой приключилось давеча в розарии, неделю назад? Чем это, каким это было для тебя. Мне нужен именно коммент… взгляд на событие изнутри. 

+1

13

Ты мне уже пообещал? – Рагнар уточнял на всякий случай, потому что для нордиков сказанное уже было бы обещанием, но для местных человеков – Бриньюльф не был уверен, пообещали ему уже, собрались пообещать, промолчали, или передумали. Это вот «там поглядим, договоримся» сбило его с толку в самом конце, когда. казалось, все слова уже сказаны были. Эдакое «пойти на попятный» внезапное, словно бы доктор вдруг испугался необходимости делиться узнанным и теперь оставлял для себя лазейки.
Это Рагнара не устраивало вовсе – ради величия чужой медицины не стоило ни стараться, ни идти на ту хитрость военную, которая почти что была союзом.
Именно поэтому отвечать на второй вопрос. о том, что и как он чувствовал, Рагнар не спешил – только помрачнел лицом, но это вряд ли видно было собеседнику – внутренние, не-рассказовые, не отстраненные воспоминания об ощущении вотана давались слишком свежо и тяжко, отражаясь в расширившихся неуловимо зрачках.

+2

14

В том, что известно, пользы нет,
Одно неведомое нужно.

И-В Гёте. «Фауст»
           
Пообещал что? – опять несколько обалдел Штейнвальд, в очередной раз сбитый с панталыку противунеприятельским зигзагом неторопливой арийской мысли. – Что помогу, чем сумею? Пообещал, конечно. Что помогу не только тебе? Разумеется, пообещал.
Макс мигнул и свёл брови – что-то ещё? Он всё перечислил, ничего не упустил? С чего вообще у этого белокурого молодца сомнения завозникали, ведь вроде как доктор все точки над «i» расставил и все намерения свои, равно как и условия действий, проговорил и оговорил чётко? Или нет? Почему взгляд изменился? Что глаза поменяли выражение, доктор заметил, как бы нордики собой ни владели и лицо не держали, Рагнару тоже не среднестатстический обыватель в слушатели и собеседники попался, в конце концов, а человек, заточенный на тонкое восриятие невербальной информации, и уже много лет эти навыки каждый божий день тренировавший.
Не хочет рассказывать? Слишком болезненные воспоминания, или… – Максимилиан чуть прищурился, обозначив сосредоточенные морщинки в углах глаз. – ...или боится показаться слабым, рассказывая о недомогании? Да ещё и чужому? – это показалось верной догадкой, но…  – как он там сказал?.. «к чужому прислушаться сложнее: и говорит не так, и хочет не того, и просто не такой». В этом всё дело?
Штейнвальд открыл было рот, чтобы прямо об этом и спросить, ибо придерживался мнения, что прямая – это кратчайшее расстояние, а правда иногда действительно лучшая политика, однако… малость директора озарило – ежели командиру Торнбьёрнсену самому так сложно открыться не своему, то понятно, почему он, ответственный, о других так печётся, чтобы их в такой стресс не вгонять. Потому и Анскеланн… вовсе не из каприза и не «потому что гладиолус», как выражался памятный русский пациент, попивший максовой кровушки ...литрами.
Ты не доверяешь мне всё-таки? Вернее, доверяешь мне только себя, но не можешь доверить других? Да, Рагнар?

+1

15

Пообещал, – терпение Рагнара было почти бесконечно, это тренинги, это муштра, это выпестованый характер – в самую распоследнюю очередь это не до конца еще прошедшая усталость, – что всё, о чём новом узнаешь, Хрофту Анскеллану без утайки рассказывать будешь. Мне тяжело с тобою про это говорить, но я могу – меня учили. Другие и вовсе к тебе не придут и знание твоё будет без толку и без помощи для них. Поэтому я тебя просил с самого начала: «пообещай, что Анскеллану рассказывать будешь, так чтобы он всё понял, и другим потом рассказать смог». Теперь я спрашиваю – ты уже пообещал мне это, или еще нет?
Бриньюльф подается назад, откидывается на спинку стула, укладывает ладони поверх колен готовностью ожидать принятия решения – давить он не собирается, но и говорить просто так, без того, чтоб собеседник принял предложенный гейс, не хочет. Арии не торгуются, но заключают временные союзы, если только союзы эти выгодны для обеих из сторон. Он и вовсе предпочел бы дальше говорить со Скари вместе, со Скари, который пока ждет в коридоре – не отпустил Рагнара одного по чужой территории, но Скари тут нет, потому, в частности, что демонстрировать Анскеллановы навыки до времени Бриньюльф не хочет, а Скари... Скари уже влепил бы ему затрещину за запах прошедшего вотана, оживленный воспоминаниями.
О доверии вопрос Рагни точно расслышал. Абсолютно точно. Но никак то, что он его услышал, не показал. Вообще. Потому что доверие, оно не сразу рождается и чёткое понимание, кто и что кому обещал, оно здесь очень важно. Важнее вежливого и уклончивого ответа на вопросы – как ни гоняли Бриньюльфа по теории и практике, а послом и дипломатом в дружине был совсем не он.

Отредактировано Рагнар Торнбьёрнсен (04-05-2014 22:41:13)

+2

16

– Пообещал, – вздохнул Максимилиан только мысленно, большего он себе позволит не мог, хотя вот так вздохнуть и хотелось, и глаза даже закатить – вот, мол, тугодум да упрямец, до чего медленно его мельница в черепушке жерновами ворочает, аж со скрипом, но дотошно, в пыль. И терпеливо, со всем вниманием дослушав, со всех сторон обсмотрев, обнюхав, фигурально выражаясь, самолично перетерев в пальцах измолотое, получив ответ на свой вопрос о недоверии ему Торнбъёрнсеном других, повторил твёрдо: – Пообещал. Расскажу вашему Анскеланну всё, что сам разузнаю и пойму, растолкую, насколько способен рассказать внятно я и уяснить он. Снова обещаю. Пообещал.
Вообще, всё это здорово напоминало то ли детскую игру, то ли напротив – наисерьёзнейший обряд (Штейнвальд вдруг подумал, что две эти вещи, в общем-то, всегда имеют определённое сходство между собой), только, пожалуй, детские забавы так нервы не выматывают… у обеих сторон. Он по-прежнему пристально наблюдал за Рагнаром, и видел, как тот наливается то ли тяжёлой усталостью, то ли сдерживамым беспокойством.
А вот это плохо… не спровоцировать бы чего… – доктор взглянул на нордика почти жалобно – теперь, дескать, всё мы утрясли наконец? – заметил мягко:
– Если тебе сейчас не хочется говорить о тех событиях, если тяжело, мы можем и потом побеседовать. Я всегда тебя выслушаю, в любое удобное для тебя время. 

+1

17

Лучше сейчас расскажу, раз начал.
И чего откладывать? Рагнар только веки прикрыл, сосредотачиваясь на дальнем и давнем так, чтобы честно ответить - ведь доктор пообещал, чего же теперь? Теперь его, Рагнарова, очередь рассказывать обещанное. Так рассказать, чтобы понятно было со стороны.
В розарии я смотрел стену, – голос Бриньюльфа ровен и напевен, ведет рассказ так, словно балладу складывает, но не высоким слогом, не боевой песнью, а так, как рассказывают о случившемся – подробно, – там роза цвела и пахла. Потом пришла одна дева с лицом совсем незнакомым. Пришла так, что я не услышал, но ровно как Эйра одета - глаза устремила долу, стояла себе и молчала. Потом появился ветер и шорох – совсем как в поле, когда его растревожит порыв осенний холодный. И воздух тогда поменялся - как будто запахом крови пахнуло от роз и листьев, и сделалось вроде гуще – дышать стало так тягуче, как будто в патоке тонешь, и каждое слово рождалось, как будто бы целая виса. Про это хотел ты? – Слушай, – та дева была не дева, и знал я это так четко, как платье глазами видел, как слышал её издевки, как чуял тяжесть и холод, как лживую кровь её пролил. Что было потом – не знаю. Очнулся уже весь в белом, раздетый у вас в палате, и, словно дитя, спеленут. Но вот когда просыпался, когда в себя приходил я – всё то же тягучее чуял, тонул в губительном мёде, до срока мне недоступном, но пуще жизни манящем.

Отредактировано Рагнар Торнбьёрнсен (11-05-2014 17:23:14)

+2

18

Что осязать нельзя — то далеко для вас,
Что в руки взять нельзя — того для вас и нет,
С чем не согласны вы — то ложь одна и бред,
Что вы не взвесили — за вздор считать должны,
Что не чеканили — в том будто нет цены.

И-В Гёте. «Фауст»

Лёд тронулся, господа вы мои, присяжные заседатели! – почти возликовал про себя знатный хлебороб на психиатрической ниве и ударник швейцарского здравоохранения, когда заговорил-таки его новенький, (с иголочки? – нет, до снимания с иголочек пока дело не дошло, как и до сажания на них, впрочем) пациент.
Потом, правда, радость Штейнвальда несколько схлынула – не столько от смысла рассказа, сколько от формы оного. Макс даже малость посверлил богатыря подозрительным взглядом – уж не издевается ли? Но тут же эту мысль отмёл, предположение это совершенно не выдерживало критики: нордик стихами просто задышал – естественнейшим образом выдерживая размер ритмизированной прозы, без усилий, не сбиваясь почти. Так что Максимилиан – сам стихоплёт в прошлом – оставил сомнения и принялся вникать в суть поведанного столь напевным, хотя и простым слогом.
Опосля анализа, в сухом остатке, что называется, на основании информации, сообщённой (выпетой?) Торнбъёрнсеном, доктор почти получил доказательство, что его скоропостижная теория биохимической основы арийского недуга имеет некоторые шансы оказаться верной: «патока» вокруг, загустевший вдруг воздух, которым стало трудно дышать, чёткое осознание всего и вся – «каждое слово, как будто целая виса» – уж больно перечень симптомов походил на последствия мощнейшего выброса адреналина иже с ними.
Всё бы так... – Штейнвальд шевельнулся на стуле, устраиваясь удобнее и малость нагнул голову, размышляя в несколько неожиданном и для себя русле, даже себе не задавая глупого вопроса, кем была та, кто «пришла так, что я не слышал»: – Понятно, что увидеть деву-не-деву – это стресс. Огромный стресс – как-никак, вековечный враг, однако... даже учитывая действие седативных препаратов, что-то уж больно тяжелы последствия этого гормонального взрыва. Только ли естественные страх и волнение ему виной, или были ещё и причины более ...внешние?
Интересно-интресно… на самом деле, как было выяснено в результате немалого числа экспериментов, в экстремальных ситуациях человек воспринимает время, не как герои «Матрицы», а с точностью до наоборот. Кажется, что все вокруг него движется слишком быстро, а он сам все делает как в замедленной съёмке. Это временное искажение происходит из-за того, что в пограничных ситуациях мы быстрее и больше усваиваем новую и в буквальном смысле жизненно важную информацию. И тут, похоже, нордики от людей тоже не отличаются совсем. Происходит это потому, что при смертельной угрозе активизируется участок мозга под названием амигдала, который накапливает все впечатления, возникающие в опасной для жизни ситуации. В результате воспоминания об ужасающих событиях отличаются глубиной и яркостью. Завидной глубиной и яркостью, пьянящей, эйфорической, манящей… «пуще жизни»? Видимо, даже так. Разумеется, чем больше деталей и впечатлений о ситуации сохранено в памяти, тем более долгим кажется пережитый момент.

Скажи, Рагнар, а эта патока вокруг тебе самому двигаться не мешала? – осторожно спросил директор. – Двигался быстрее ты, или всё вокруг тебя? Видел ли ты всё более отчётливо, чем обычно? Видел ли ты всё вокруг или только какие-то отдельные… вещи, действия? Мыслил ли более ясно?

+1

19

Не мешала. –Рагнар моргнул раз, потом второй – когда замерший было доктор принялся задавать свои вопросы хитрые. Хитрые, но странные – как это так «мыслил более ясно»? Или что это «патока двигаться не мешала»? Взгляд ария стал немного мягче, словно бы из сочувствия к непонятливому, перед ним сидящему.
Я всегда мыслю ясно, иначе бы не был собою. Вокруг всё двигалось медленно. Но дева... была очень быстрой, быстрее меня, как если бы она была не движением моим, но мыслью о движении. Да, быстрее, чем может двигаться рука или нога.
Воспоминание и необходимость признать это, очевидное, были неприятны, но ежели нужно было...
Я видел то только, куда нужно в таких случаях смотреть. Если рассматривать закат, или камни под ногами, или, к примеру, одежду, – можно пропустить важное. То, на что я смотрел, я видел так же хорошо, как обычно, и всё увиденное могу вспомнить до того момента, как не помню совсем ничего.
Доверие, его уже было едва ли не слишком много, и Рагнар, опершись ладонями на крепкие колени, в свою очередь, вперёд подался:
Спрашивай всё, что только нужно спросить, не бойся спросить лишнего, главное – нужное спроси.

+1

20

Кто ищет, вынужден блуждать.

И-В Гёте. «Фауст»

Ну вот, за что боролись, на то и напоролись: кажется, за психически нездорового приняли самого психиатра, судя по подозрительно подобревшему взгляду белокурого почти пациента. Вернее – за умственно отсталого, потому как именно таким тоном говорят с даунятами воспитатели Дома Беззаботности, каким принялся отвечать на вопросы Максимилиана несколько растерявшийся Рагнар. Ещё и приободрил ласково в конце – дескать, не робей, воробей, и мели, Емеля, твоя неделя, за-ради душевного здравия остальных потерплю я твои вопросы дурацкие.
Штейнвальд подавил вздох – за-ради того же и он мог потерпеть подобное отношение. Он снова взглянул на напрягшегося в позе нордика, и сказал ещё мягче, будто они соревновались в деликатности, но чуть более раскованно, чтобы не обидеть:
Видишь ли, я и не думал сомневаться в твоей способности мыслить ясно, я спрашивал о большей степени сосредоточенности и… ну неважно, – доктор умолк, сомневаясь, поймёт ли Торнбъёрнсен словосочетание «концентрация внимания», которые почти сорвались с кончика директорского языка.
Доктор сел удобнее, отметив про себя ещё раз, что даже воспоминания о молниеносно двигавшейся «деве» собеседнику неприятны – тот видимо мрачнел, говоря о ней.
Что ж… раз о психических и ментальных параметрах вопросы не дают понять друг друга, отложим их, зайдем с другого края, перейдём к более простому, конкретному, телесному.
Скажи, во время этого происшествия у тебя не было проблем с дыханием? А потом, когда ты очнулся, не болела голова? Сердце? Глаза не ломило? Тошнота, может быть, головокружение?
Тёмные глаза Штейнвальда смотрели внимательно и по-доброму, он боялся сейчас только одного – что этот помешанный на физической безупречности амбал воспримет такие вопросы, как попытку оскорбить и обвинить в слабости. А значит, начнёт запираться и уверять, что он вообще, как штык – таким лёг, таким и встал.

0

21

Не понимаю, – теперь уже Рагнар чувствовал, что принимают его за дурня – как это так больше сосредоточенности или меньше, если перед тобой враг? Вся сосредоточенность, что только была в нём – всю и чувствовал он, собравшись в бою во всём, что только можно было собрать. Хорошо ещё, что доктор от вопроса своего отказался, а то бы беседовать им вокруг да около долго. Хорошо, что следующий вопрос проще стал и понятнее – вопреки понятным предположениям, отпираться Рагнар не стал – контузия или ранение позорными бывали редко, и скрывать последствия боя Бриньюльфа не приучали, напротив – вбивали в голову говорить об этом сразу и подробно. Потому что и это – разведка и информация. Потому что, если ты плох, так не подставляй других, не лезь на передовую. Коли не от трусости или ущербности, а по достойной причине. На счастье местного эскулапа, вотан за достойную воина причину вполне себе считался. Потому и ответ Рагнаров был прост и бесхитростен:
Болело. Иначе б сразу я сам ушел и другим, моим, не пришлось бы за мною специально идти. Болело, оттого я лежал долго, но оно же тогда и записано? Внутри болело, выкручивало и глаза не открыть, а изнутри в голове, словно сель, проходит, только его не слышит никто – он внутри, прокатывается от головы к ногам. У нас говорят, после такого быстро не встают – день или два всегда видно, на кого сегодня... кому довелось отпробовать. Если видно, что щурится, да свет ему яркий, да слишком шумно и слишком тихо – не прогадаешь. Для того потом и отвары всякие есть, чтоб не болело, да не кружилось, да нутро не выкручивало. А когда я дрался, я не дышал. Мне было не нужно. Мне быстро надо было, а дышать если, то получается медленно. Отвлекает.

+1

22

Во всем большом есть постепенность,
А не внезапность и мгновенность.

И-В Гёте. «Фауст»

Беседа сия, без всякого сомнения, относимая в разряд душеспасительных, напоминала более всего телегу на ухабистой дороге – волочась по кочкам, по кочкам, она то и дело норовила сделать красивый, с фонтаном жидкой грязюки бух в первую же попавшуюся ямку, чтобы, значит, врачу и пациенту было чем заняться, с трудом и пыхтеньем запрягаясь и вытягивая её оттуда на воловий манер. Вот уж верно – без труда не вытащишь… и это тоже. Неизвестно, кто из них двоих сейчас был трепетной ланью, но тянуть воз старались оба – и нельзя было сказать, что он и ныне там: очередная подвижка психиатра искренне обрадовала. И нахмурился, точнее, слегка насупился он, когда Рагнар воткнул – мол, записано же всё, фиг ли ты одно по одному выспрашиваешь? – не от досады, а пытаясь запомнить, что его больной дальше скажет.
Записано, – подтвердил вслух, – не всё, конечно, но кое-что записано, да. – Взгляд Максимилиана стал почти стеснительным, он спросил в паузе, которая потребовалась Рагнару на вдох: – Ты не против, если я запишу и то, что ты мне сейчас рассказал? Ну, чтобы не забыть?
Конечно, Штейнвальд едва ли забыл бы что-то из сказанного, он уже переводил метафоры нордика об испытанных им лично ощущениях в физиологические и медицинские термины, мысленно покачивая головой – уж эти скальды с кенингами, эти мне сказки, ох, уж эти сказочники – но необходимо было приучить пациента к самому факту возможности и допустимости фиксировать его речь письменно или как-то ещё.
Когда же напевный сказ докатился до слов «у нас говорят», лицо директора отвердело – опять царапнуло по сердцу ледяным когтем, и заминку мгновенную между «на кого» и «кому» Макс заметил. Когда же Рагнар снова перешёл на личное – «я не дышал… мне быстро надо было… отвлекает», невольно вскинутый взгляд доктора безотчётно вспыхнул странноватым, ему самому неожиданным огнём азарта.
Подавив этот пьянящий порыв, необычный для сугубо мирного гражданина столетиями принципиально не воевавшей страны, Штейнвальд кивнул. Всё-таки кое-какие его предположения вроде бы подтверждались этими, пусть и путаными маленько объяснениями, но гораздо надёжнее это сделал бы анализ крови. Да, вот о нём следовало договориться.
Послушай, а попросить я тебя кое о чём могу? – осторожно спросил Макс, опуская плечи, ресницы и расслабленно-уютно засовывая кисти рук между колен. – Анализ крови можешь сдать сегодня или завтра?

0

23

Записывай, – Бриньюльф лаконичен был и точно так же серьёзен. Приспичит – потом посмеется, среди своих, по-доброму подденет, а сейчас, коли уж надобно, пусть лучше и впрямь запишет, чем много раз повторять одно и то же. Арии во множестве хранили изустные сказания – те, которые не сжечь, не завоевать и не отобрать, но Рагнар достаточно повидал, чтобы помнить – не всем так сподручнее, и не у всех к тому голова сызмальства приучена.
И попросить можешь. О чём надо, о том и проси...
Поздно как-то уже сдавать назад, раз уж решился и пришел – у Бриньюльфа и мысли не возникало, что можно теперь, почти что сдав себя в чужие руки, отказываться. Против всякого ожидания смена доктором позы к уюту нисколько не привела – напротив, Харальд напрягся, словно по спине у него прошлись ледяные когти недоверия – да так оно почти и было, не любил нордик сдавать кровь. Хотя кровь это терпимо ещё, но и из неё много можно всякого узнать. Лишнего.
В этот момент Рагнар вглядывался в доктора, напротив сидящего, довольно долго и откровенно пристально, будто решая, доверять ли тому большее, чем историю... во взгляде того что-то настораживало ария, заставляло медлить там, где и причины к промедлению не было...
Могу. Я много могу, ты скажи только, что для того нужно? Хоть сегодня, хоть завтра... Но надолго я не смогу сейчас отлучиться – и так уже много времени один провел. Нехорошо так.

+1

24

Разрешение на запись, да ещё такое однозначное, определённое, чёткое, едва ли не радостное было получено, и директор сопроводил его довольной, хоть и беглой улыбкой – ещё одна маленькая победа, которую, однако, не стоило прямо так уж сразу форсировать, вскакивая и хватая ручку или диктофон. Это не срочно, да пока и не остро необходимо, Макс помнил всё сказанное нордиком дословно; можно все это зафиксировать на бумаге и после, понадобится – тогда уж Штейнвальд пиьменные приндлежности возьмёт, а сейчас важнее сам факт позволения и ощущение «хорошо сидим, понимая друг друга, насколько это возможно в нашей ситуации».
Однако бросив очередной доброжелательный взгляд на своего нового пациента, доктор вмиг почувствовал, что хорошо сидится уже только ему одному, а, как говаривал незабвенный русский больной, (но олигарх и депутат ныне), мент успел родиться – в смысле, момент приятной расслабленной паузы прошёл, и Рагнару явно не по себе. Мысленно Максимилиан хлопнул себя по лбу и со всей честностью обозвался идиотом – надо ж было так оплошать, опять забыл, что не с человеком… то есть с человеком не отсюда разговаривает, и надо тщательно следить за речью, предугадывая даже невероятные для других смыслы.
Много можешь? – тёмные брови директора приподнялись в лёгком удивлении. – Много чего? Крови? – Макс мягко, но без малейшей снисходительности улыбнулся. – Ну что ты, мне много не нужно, пол-пробирки хватит за глаза. Есть у меня одна догадка, вот и надобно её проверить, а для этого один хотя бы образец для анализа да нужен. Можно завтра, можно послезавтра, когда удобно будет тебе. – И тут же глаза доктора стали внимательными и неподдельно встревоженными – следующая реплика белокурого атлета сбила всё максово благодушие. – Почему тебе нехорошо быть одному, Рагнар? Считаешь, что это опасно? Для тебя опасно или для остальных?
Ответственность за своих ему дышать свободно не даёт, или он настолько на себя самого не надеется? – гадал доктор, отводя испытующий взор.

0

25

Невежливо. Потому что за дверью Анскеллан ждёт, и много ещё нужно чего сегодня сделать. Потому что мои...друхти... собратья ждут меня назад – я и так пролежал дольше, чем это положено обычно. Вроде бы и встал уже, а потом снова слёг – а это плохо. И прятаться от своих – тоже плохо. Прежде бывало, что из такого – ...боя не выходили...от такого усилия – менялись. Прятаться начинали от своих, укрываться, а потом различать переставали вовсе, кто свой, а кто враг – кого защищать и беречь, а кого – убивать. Потому всем спокойнее, когда на виду потом и не прячешься – каждый приглядом вполглаза поможет, как себе... А ещё потому, что работы много – не было у меня такого в планах, чтобы днями лежать без разуму, и в стенку смотреть, а не видеть...
Рагнар поднимается со стула так же неспешно, неторопливо, как и входил... внезапно не неторопливостью слишком большого существа в хрупком и маленьком мире – неспешностью недавно больного зверя, трусящего резким движеньем разбередить старую боль. Ладонь Брини ложится на спинку стула, придавливает его к полу точкой:
Но да, это опасно. Анкселлан считает – опасно, потому что слишком быстро приходит осень, вчера ещё зеленый, сегодня лист не желтее, а жёлтый. Поэтому, если хочешь крови, бери сегодня, незачем тянуть...

Отредактировано Рагнар Торнбьёрнсен (06-04-2015 21:24:44)

+2

26

[AVA]http://sd.uploads.ru/hYEPj.jpg[/AVA]
[NIC]Хрольф Магнар Анскеланн[/NIC]

В ярком солнечном свете погибельно пляшет пыль.
Сгорит. Несомненно, сгорит намного быстрее остальных. – Огромный нордик скрестил руки на груди и спиной к коридорной стене прислонился, ожидая.
В ожидании все всегда тянулось невыносимо медленно, но Хрольф умел ждать. Что Рагнар забыл в кабинете доктора? Вопрос дня, явно не с большим выигрышем на кону. Статус? Сила? Твоя команда – вот она, твоя сила. Твоя уверенность – вот он, твой статус. Огромные кулаки и яркий огонь сражений – все, что, наверное, можно желать воину.
Хрофт нахмурил брови, рассматривая солнце сквозь оранжевый листок стоящего близко от коридорного окна дерева.
Сгорит. – гулкая коридорная тишина в висках отстуками.
Еще теплое, грозящиеся скоро стать холодным, осеннее небо заполнится тяжелыми облаками. Вереницы смертей вотанутых – привычная норма жизни.
Не лучший выбор, – вспыльчиво неосознанный призыв в его, Рагнара, поведении вызовом дурацким казался Хрофту, юношеским запалом.
Сегодня Скари был неуклюж немного, он переминался с ноги на ногу в ожидании. Колено болело.
Погода меняется. Жизнь все так же – нет. И правильно это.
Скрещенные на груди руки выгодно подчеркивали все немалые размеры Анскеланна. Красная футболка, казалось, подобрана не по размеру, но ведь размер был самый большой, и удивительно, что тут, на Земле, все такие мелкие. Он перевел взгляд на дверь кабинета, провел пальцами по усам и прикрыл глаза.
Скари, и правда, умел ждать.

Отредактировано НПЦ (10-04-2015 17:59:34)

+2

27

Розы могут быть воспеты,
Чуть распустится их кисть,
Яблоко же и поэту
Надо перед тем разгрызть.

И-В Гёте. «Фауст»

Что ж, вежливость – это важно. Но разве ты волен в своём недуге? Разве ты пролежал дольше, чем мог пролежать, не вставая? Разве лучше было подняться бессильным, заставляя прочих заботиться о себе, потому что сам пока ни на что не годишься? – серьёзно спросил Макс, глядя уже снизу вверх, потому что Рагнар начал неторопливо подниматься.
Слишком неторопливо? – тёмныё глаза психиатра неотрывно следили за ним, – Поднялся – и снова лёг? – доктор ещё и слушал внимательно, теперь, когда раппорт вроде бы имел место быть, нордик говорил не так скупо, хотя струйка информации для анализа не намного обильнее стала, директор пока сомневался – не примерещилось ли вовсе нарастание её объёма. Судя по заминкам в чуть более развёрнутых ответах, господин Торнбъёрнсен говорил ещё далеко не свободно и не всё, что рвалось с языка. И тем не менее слова его как-то уж слишком прицельными дротиками попадали прямиком в чувство вины доктора Штейнвальда: «спокойнее, когда на виду», «каждый поможет приглядом»… а он, Максимилиан, не помог своевременно Магнару, хоть тот и на виду был. Упрёк, конечно, воображаемый, ничего такого белокурый этот богатырь в виду не имел, просто директора терзало нечто из разряда – «знает кошка, чьё мясо съела». Слава богу, у него хватало совести заткнуть мысленно вякнувшее было самооправдание – «И что бы я сделал, даже если бы понял, что он прячется от своих?.. Мне же всё равно не давали вовремя забрать его в стационар». Хотя и впрямь не давали, пока Энген не начал убивать, не разбирая, где это можно, а где нельзя.
И снова, снова Рагнар говорит об умирающих листьях, сгорающих золотом смерти, об осени, приход которой не отменить. Душа холодеет, а волосы на загривке начинают приподниматься от этих речей, утягивают они в ту самую черную тьму бездонного колодца, куда оступиться, улететь с воем вниз-вниз-вниз самому директору – так же неизбежно, как Магнару-Мотыльку. Для Макса это падение в ад тоже – вопрос времени только.
Контрперенос на контрпереносе, – Максимилиан усмехнулся про себя, – и отцовский, поскольку молодец этот мне Хеймо напоминает, и нарциссический, потому как и себя я в нём вижу. И кто кому доктор сейчас, по большому-то счёту? Смогу ли я так ясно смотреть в лицо своему будущему?..
Что его ждёт в финале – директор не сомневался, масса горькой иронии виделась в том, что правда о Приюте – воплощённое собрание классических сценариев шизофренического бреда: инопланетяне преследуют, «вкладывают» в головы свои мысли, голоса в голове, комментирующие галлюцинации. Да хоть парой слов заикнись он о действительном, самом что ни на есть реальном положении вещей, любой его коллега будет настаивать на госпитализации, он сам пятнадцатилетней давности упёк бы себя теперешнего в отделение для хроников и не усомнился бы, что прав.
Время… всё, что у него есть пока – это время. Помочь хоть кому-то. Спасти рядового Рагнара… пусть даже он и не рядовой, неважно.
Доктор тоже встал со стула, выключил лампу, кивнул спокойно:
Идём тогда, попьём у тебя кровушки. Раньше начнём – раньше получим результат, чего тянуть, действительно.
Пропустив нордика в дверь, Макс кивком поздоровался с ещё одним богатырём, подпирающим стенку в коридоре, кряжистым, вислоусым.
Господин Анскеланн, мы в лабораторию. Вам лучше пойти с нами.

0

28

– Við samsæri. Hann er í stéttarfélagi við okkur. Hann lofaði að segja þér að hann myndi læra um mótlæti okkar. Héðan í frá, Anskellan, forráðamaður leyndarmálsins – þekking með körfu, þú verður syfjuð yfir svífinni.
Рагни доводит до Скари вот это тычком, прямо в плечо, чтобы старый наставник услышал. Чай, он не конь, и его не собьёт с ног такое. Харальд же сам поспевает за доктором спешно – незачем ждать, да и сам он не хочет промедлить. Рагнару, наоборот, подавай побыстрее, хочется, чтобы стремительней было мгновенье, больше в него чтобы лезло полезного действа.
- Дольше – не дольше, а сколько валялся – валялся. Мог бы быстрее, быстрее вскочил бы на ноги – тяжко лежать. Слишком медленно тянется время с тем, кто от праздности лезет уже и на стены. Может кому и полезно, а мне против воли в лёжку лежать, да, сопеньем себя развлекая, ждать, чтобы солнце скорей закатилось, ночью сменяя бездельные дни в одеялах.
Бриньюльф не медлит, скорее уж сам подтолкнёт он тихонечко в спину, доктору пятки почти оттоптав – поспешая, дышит он в ухо почти и заплечно клубится, как туча, и не дает никому тормозить в коридоре. Тянет, за руку схватив, Скари по переходам. Пущенным словно копьём рассекает со свистом он воздух.
Жаль, что не знает, куда...
Но довольно решиться – всё остальное приложится, это скальд печенью чует.

Мы сговорились. Он с нами в союзе. Тебе обещался он говорить, что узнает о нашей невзгоде. Будешь отныне, Анскеллан, хранитель секрета – знания вороном будешь над друхти кружиться.

Отредактировано Рагнар Торнбьёрнсен (27-11-2017 21:11:53)

+1

29

Довольно болтовни салонной.
Не нам любезности плести.
Чем зря отвешивать поклоны,
Могли б мы к путному прийти.

И-В Гёте. «Фауст»

Ну, что ж, пока время бесед явно истекло, ближайшие цели были ясны, задачи определены, за работу стоило приниматься незамедлительно, так что Макс, вылетевший из кабинета, как пружиной подброшенный, нёсся по коридору, будто ракета с самонаведением. Некоторых эти его стремительные пробежки по лабиринтам аллей и корпусов Приюта раздражали – мол, не мальчик уже, мог бы и посолиднее себя вести, сообразно должности, не реять халатом, а другие не переставали умиляться – вот-де, как человек делу своей жизни предан, ни минуты не медлит, поспеть старается. Самому же директору было глубоко плевать, кто как его в этом плане расценивает и почему – он отвечал за всё и всех, а значит, должен был оказываться в нужном месте вовремя – кровь из носу.
Ну или не из носу, конечно, вот как сейчас. Он и на бегу, между прочим, ни концентрации, ни охвата вниманием не терял, всё видел и слышал. Даже если не всё понимал. Необходимость хотя бы поверхностно поучить старонорвежский становилась все ощутимее, если он хотел продуктивно работать над арийской проблемой. Потому что мало только замечать, как один нордик пихнул другого – старшего младший, надо бы еще понимать, что при этих тычках прирожденных мастеров рестлинга сказано было, и к чему. А не то… Давным-давно герр Штейнвальд, вполне уже почтенный психиатр, не баловался стишками, с ранней юности, если быть точным. Однако, тренированное ухо стихоплета (безотносительно качества его собственных давних опусов) четко улавливало стихотворный размер в речи его будущего пациента, и… потому Максимлан не мог окончательно избавиться от ощущения, что его дурачат… в стихах, ага. Даже при том, что, как он успел понять, с юмором у «детей суровых богов» дела обстояли туго, а поэзия, наоборот, была делом обычным, от повседневной реальности не оторванным.
Судя по тяжеловесному и неровному малость топоту за спиной, за ним дисциплинированно поспешали, и не было нужды притормаживать-оглядываться – следуют ли за ним, потому нужный поворот к ближайшей лаборатории прошли, не снижая скорости, и влетел туда господин доктор, распахнув дверь, на всех парах. Несколько женских лиц разных возрастов выражали тревогу совсем недолго, потом они украсились улыбками – тоже разнообразными.
Дамы, – галантно возгласил, как-никак, а фон Штейнвальд, таки затормозивший у одного из столов с микроскопами, взглядом указывая на вход, – смотрите, каких красавцев я вам привел. Можете ими заняться, мои дорогие вампирессы. Анализ крови на биохимию и на гормоны мне бы очень не помешал. Господа, – обратился он к вставшим на пороге нордикам, – не волнуйтесь, у каждой из этих смиренных валькирий легкая рука.

0

30

Рагнар поспешал. Доспешил (доплёлся) до двери, замер, прослушав обязательную вводную, кивнул Анскеллану и протолкнул его вперёд себя к этим самым дамам. Внимательного взгляда хватило на то, чтобы понять – доктор, конечно, преувеличивает. Здесь это называлось «комплиментом», и более всего похоже было на хвалебную песнь, только озвучивалось почему-то не после доблестного деяния, а до, словно бы залогом того, что деяние это вообще будет сделано (по всему выходило, что не-делание здесь было частой проблемой). Тем не менее в ответ на улыбки этих «смиренных валькирий» (сказал же тоже доктор – детям известно, так не бывает) Рагнар тоже улыбнулся. Немного смущённо, поскольку настоящих, открытых, улыбок по заказу делать всё ещё не умел, да и не по сердцу сейчас нордику было улыбаться.
Улыбнулся, и повел себя, как велено, бестрепетно, раз уж решил, подставляя себя их повязкам, и жгутам, и иглам.
Неудобно вышло у него в конце только, когда на требование «поработать рукой» Харальд честно, как сказали, сжал кулак и игла с хитроумным вместилищем крови выскочила из него, рассыпая каплями крови дугу полёта.
Валькирии взвизгнули. Скари басовито откомментировал, что, мол, у особо большого кулака всегда с точностью проблемы и тут вот Торнбьёрнсен покраснел. Пора было брать себя в руки и осторожно переспрашивать, не спешить с порывами и желаниями, да и просто в узде себя держать.
Það er erfitt. Láttu mig keyra og henda mér í burtu þegar ég kem heim.
И пусть просьба «погонять и побросать, когда домой придём» высказана на языке, окружающим не доступном, то, что это просьба... о помощи, очевидно просто по интонациям. Интонациям просьбы. И по реакции Скари, уже видимо хмурого и в ответ практически заговаривающего короткими рифмованными строками. Это потом уже, когда все склянки заполнены, Анскеллан позволит себе ухватить дроттина за плечи, прижать к себе, чтобы дать чужой силе выход, позволить на несколько секунд усилием вздуться рукам ария – словно скале, сдерживающей пенную ярость моря – невидно чуждому взгляду, ведь и море и скала никуда не деваются. Стоят себе на месте. Равные.

Отредактировано Рагнар Торнбьёрнсен (13-02-2018 11:49:17)

+2


Вы здесь » Приют странника » Будущее » Ты знаешь то, что ты на самом деле?