Приют странника

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Приют странника » Хоровод историй » Цапля забвенья вьется над миром, рассудок крадёт…


Цапля забвенья вьется над миром, рассудок крадёт…

Сообщений 1 страница 30 из 37

1

Время действия: 2011 г., 15 октября, около полудня.
Место действия: Приют, Дом Возрождения, коридоры.
Действующие лица: Рэймонд Скиннер, Рагнар Торнбьёрнсен, Исгер Дален, Хуан Гильермо, Лели Тэтчер.

0

2

Бывший штурман стянул вниз рукава самовязанного свитера, закрывая ими кисти. Руки снова озябли – это без экивоков показывало, что температура опять преодолела отметку «37 и сколько-то немного», и уже невозможным стало уговорить себя, будто превращающая что-то в груди в отвратительное, трясущееся желе, похожее на сероватую медузу (оно именно так виделось самому Рэймонду, склонному визуализировать, что надо и не надо) липкая слабость – следствие низкого давления. Фигу… Скиннер насупился, нахохлился в коляске, выкатившейся из лифта в приятно-бежевый коридор, досадуя на всё вокруг – он ненавидел болеть, ненавидел себя больным, но никак не мог выкарабкаться из непонятной хвори, в которую влипал вот уже полтора месяца. Сперва он надеялся, что это просто очередное обострение холецистита, пройдет через неделю, глотал привычные, обычно помогавшие таблетки дома, потом ещё пару недель перемогался, но градусник не радовал – каждый день-два температура повышалась на десятую, и когда долезла до 38,5, признался, что не справляется сам, придётся ехать в больницу. Обследование вроде как выявило панкреатит, да ещё и хронический, однако какой-то уж больно нетипичный – ни тошноты, ни рвоты, только слабость, выматывающая субфебрильная температура и надоедливая кусающая боль под ложечкой. Снова, уже в стационаре – таблетки, капельницы, строжайшая диета – и нулевой результат. Но, скорей всего, он был таковым ещё и потому, что моральное состояние шотландца точнее всего обозначалось словами «полнейший личный крах» и «жить-то теперь чем?». Какое уж тут выздоровление, если ни сна, ни покоя, если сердце рвётся, стоит только вспомнить… нет, точнее хоть на секунду перестать отвлекаться от мысли о том, сколько всего было связано, а теперь потеряно с уходом высоченного рыжего китайца, ставшего стриженым тощим брюнетом с римским носом – незнакомцем, которого по факту дóлжно было любить. Скиннер пытался, но глубочайшая обида выжигала его изнутри – бывший штурман не понимал, как можно настолько не ценить чувства того, кто, по уверениям, дорог и любим, меняя внешность кардинально и лишь по собственной прихоти. Ему казалось, что это попахивает крайним неуважением, почти рабством – обязывать к таким внезапным и неприятным переменам. Разговаривать, смотреть на, спать, в конце концов, рядом с тем, кто ничем не напоминал того Кано, которого он любил до душевной дрожи, было невыносимо. Не разговаривать с тем, кого он не узнавал, не видеть, не спать – не менее нестерпимо. Ли даже не понимал, что поступает жестоко, раздражался, заявляя, что лирианцу сменить облик – нормально, а трудности и боль «его человечка» – всего лишь глупость, узость мышления, «откорм тараканов», и вообще проблема никак не его, а единственно самого человека.
Выглядел Рэй от всего этого аж серым – посидите-ка сами месяц на лекарствах да овсянке на воде плюс пюре из отварной рыбы и моркови – вряд ли будете краше осунувшегося привидения, и глянув в стекло, закрывавшее одну из низко развешанных картин, фантаст смог убедиться: жуть – худющий, бледный, глаза запали... – вздохнув, возвращавшийся с УЗИ Восьмой свернул в очередной коридор и увидел на пристенной скамье сидящего к нему спиной человека в белоснежной майке. Мягкие светлые кудри золотисто обливали широкие плечи, так знакомо.
Рагнар? – невольно улыбнувшись, негромко окликнул Рэй.

+2

3

Рагнар?
Сказано было почти по-домашнему, и Брини обернулся, щурясь – после резких движений зрение, бывало, играло с ним недобрую шутку – мерещилось, особенно когда в сумерках и неожиданно. Вот и сейчас зрачок почти видимо расплылся, скрывая за собою радужку, и вовсе не жалующемуся на зрение нордику пришлось прищуриться близоруко, чтобы сфокусироваться. Отросшие за год по новой волосы медленно догнали торопливое движение головы и снова легли на плечи – Рагни умело сдерживал себя, не давая выдать внезапное напряжение никаким жестом. В ушах привычно уже застучало, стены коридора качнулись и выправились...
Нордик смотрел прямо, открыто, по-детски – изогнувшись на скамье и обвив одну из её ножек босой ступнёй для поддержания равновесия. Приспособление, на котором передвигался странный человек, совершенно явно интересовало его даже больше, чем сам человек. Рагнар даже машинально протянул руку – пощупать колесо, проверить, настоящая ли... по всему было видно, что вещь такую он видит первый раз в жизни и она ему интересна... весьма интересна, судя по пробившейся всё же смутной улыбке... По сравнению с собою давним выглядел Рагнар изрядно отощавшим, суховатым, словно горел изнутри, но не больным, хоть и бледным...
Рагнар, да... так меня тоже зовут. Нужно что-то? – Брини предполагал, что, наверное, просто Доктор запаздывает, или попросили передать что-то ему...
Нет, решительно, этот предмет для передвижения на колесах нравился ему всё больше, он даже свистульку свою отложил, спрыгнув со звучным шлепком ступней на пол и присев перед коляскою на корточки...

___
расширенные зрачки, бледность, отсутствие жировой ткани - здесь посттравматические симптомы третьего+ вотана

Отредактировано Рагнар Торнбьёрнсен (16-11-2014 23:59:26)

+4

4

Да, прекрасных имён у тебя много, – открыто улыбнулся шотландец, – от каждого у меня сердце поёт.
Несколько месяцев после очередной операции Скиннер пытался «встать и ходить», пока эти попытки не пресекла внезапная хворь. Во всяком случае, стоять уже более-менее получалось, пусть и недолго, пусть и с опорой, но не сейчас – сейчас от слабости сразу подгибались колени, в буквальном смысле, так что пришлось с месяц назад снова безвылазно оседлать коляску. И никуда не делась, оказывается, особенность восприятия, выработанная за годы сидения в ней – мимолётное приветственное прикосновение к колесу Рагнаром Рэй понял, как своеобразную ласку, косвенно, опосредованно направленную на него самого, а интерес к механизму по той же причине показался ему способом проявить заботу о седоке – переднее правое переднее колесо опять хлябало и стучало на ходу, видимо, расшатался подшипник во втулке, приходилось время от времени подкручивать ось для плавности хода, но нынче с утра, озабоченный новым направлением на обследование, бывший штурман забыл это сделать. Что до сего момента тоже не добавляло позитивности во взгляд на мир… который неожиданно засветил золотой блик в пустом и смурном дне, подарил такую неожиданную и приятную встречу, тепло омывшую сердце. Почтительная нежность, вот как следовало обозначить чувство, которое неизменно испытывал Рэй к этому белокурому богатырю. Удивлённо-заинтересованное восхищение – обычно так Скиннер смотрел на детей; впрочем, именно детская непосредственность в Рагнаре писателя в том числе и цепляла с самого первого момента их знакомства.
Господи, сколько ж не виделись?.. Да с той предновогодней встречи… давно… – Восьмой снова осознал, насколько ему этого чудо-человека не хватало. – Не человека? Да ладно!.. Всё равно человека. 
Мой хороший… – сдержанно-радостно и со всей теплотой, на которую сам был способен, вполголоса выдохнул Восьмой, и сделал то, что было для него в этот момент самым естественным, то, чего он не мог не сделать, даже если бы знал, чем это грозит – поднял левую руку и ласково коснулся ладонью макушки присевшего на корточки друга, невесомо взъерошив мягкие золотистые пряди. – Как я рад тебе!.. – и тут же тёмные брови сдвинулись в тревоге: – Ты тоже болен?
Это вообще-то казалось чем-то невероятным, лось этот нордический всегда был для Скиннера просто воплощением здоровья, но теперь, вблизи, фантаст видел, что арий будто подсох, да и с лица заметно спал.

Отредактировано Рэймонд Скиннер (17-11-2014 17:56:34)

+2

5

Ступать по прохладным, почти холодным безупречно гладким полам здесь, в узковатых переходах между отделениями было приятно. Исгера давно перестали уговаривать обуться – он все равно постоянно терял на ходу выданные больничные тапочки, и шлепал по палатам, кабинетам и коридорам (последние два слова, в отличие от первого, скальду казались громоздкими и неудобными, чужими, стылыми) босиком, вот как сейчас. Проходя вдоль стены, Дален по привычке отстучал костяшками пальцев опущенной свободно руки короткий дробный аккорд, ничего в общем, не значивший, даже не отрывок мелодии, так – дробь и дробь. Наверное…  он вдруг понял, что не помнит – а точно ли так, не зачин ли это, не припев ли песни, которую он забыл? Или не сочинил еще? – четко очерченные брови сошлись, губы сжались, красивое лицо молодого мужчины в майке и легких штанах их тонкого трикотажа посуровело.
Торопясь к себе в комнатушку, пропахшую лекарствами, к маленькой арфе, устроенной на подушке, пока он тут ходил к красавице в неприлично-коротком розоватом платьице, выдающей каждый день таблетки в маленьком стаканчике, Дален невольно ускорил шаг, чтобы там, в одиночестве, пощипывая струны, вспомнить или найти напев заново. Однако… голова тут же закружилась, в висках застучало, а перед глазами зароились черные мушки, мешающие смотреть и видеть, с кем там таким странным на колесах заговорил Элг. Ису же пришлось на ватных ногах протащить тело вперед, делая один долгий, падающий шаг, хватаясь уже другой рукой за косяк подвернувшейся закрытой двери, а потом через несколько вздохов, шагнуть снова и привалиться плечом к стене. И глаза Арн закрыл, очень кружило голову. Про выпрыгивающее сердце, каждый удар которого отдавался безумно-торопливым, громовым тиканьем не только в груди, но и под височными костями, он старался не думать. Просто стоял, пережидая, да старался не съехать по стене – что было не так уж просто, колени стали будто из мягкой глины.
Надо бы тоже как-то добраться до скамьи, сесть, передохнуть… – сглатывая дурноту, вздохнул Исгер, и не поднимая век, слизнул выступившую солено-горькую влагу над верхней губой. Такая же, мерзко-холодная, заливала бы глаза, открой их скальд. Последствия неудачной посадки десантного корабля до смешного походили на отходняк после вотана.

Отредактировано Исгер Дален (20-11-2014 17:19:41)

+2

6

Og ég er að segja ykkur – þessar töflur með gerist aðeins verri...*
Бpини раздваивается словно – чётко видит вползающего еле-еле Исгера, не менее чётко замечает движение незнакомца, отчего-то зовущего его, Бриньюльфа, по имени, а сам-то рассматривает механизм, едва заметно морщась, словно пытаясь вспомнить, где он видел уже такое, где он слышал уже эдакий перестук. Кажется, что время замирает и размазывается – застывают, словно в желе, секунды, теснее смыкаются крепкие пальцы на чужом запястье, выворачивая вбок и вверх, через захват к броску... Коляска вздрагивает, кренится на сторону, но раздумывает на бок завалиться – Рагнар передумывает, застывает, разжимает пальцы, пытаясь в голове удержать смазавшуюся от инстинктивного движения картинку.
И смотрит-то Рагнар, не сильно-то снизу, на сидящего, больше исподлобья, испытующе и тяжко, словно пытаясь сосредоточиться сильнее.
- Я не болен, - нордик хмурится, неосознанно копируя мимику, – это он вот, – немного. А я уже всё...
Больше всего, Рагнар совершенно уверен, здоровью его способствует планомерное спускание местных лекарственных средств в унитаз и настороженная бдительность – ему не нравится ни то, что он слишком долго спит, ни то, чем кормят... Рагнар второй день добывает еду себе и Исгеру сам - по сравнению с зигойгером здешняя кухня легко доступна, а в туалете полным полно воды, – но то ли случайно, то ли не просто так, а эти два дня он почти что не спит. Не может удержать себя на одном месте дольше нескольких минут и даже сейчас неподвижность явно дается ему с трудом.
Ты говоришь, словно давно меня знаешь и прежде уже тут болел...
Скальд принимает решение, даже не зная, что раз уже его принял, точно такое же – пальцы ложатся на край колеса, теперь эта странная повозка никуда не поедет, пока Бриньюльф не отпустит... Нужно разобраться, но от этого желания ноет тоскливо внутри за грудиной...
Sestu niður... sé engin þörf á birta þjáningum...**

Перевод

*И я говорю вам – от этих таблеток только хуже...
**Сядьте... нет необходимости выказывать страдания...

Отредактировано Рагнар Торнбьёрнсен (23-11-2014 01:05:19)

+4

7

Гильермо не заинтересован в том, чтобы его пациентам ставили неверные диагнозы. И если узкие специалисты начинают противоречить друг другу в интерпретациях анализов – так тому и быть, придется работать централизовано, через доктора Гильермо.
Он не заинтересован в ошибочной диагностике, а потому спускается по лестнице, на ходу вновь и вновь пробегая взглядом отписки – по-другому и не назовешь! – эндокринологов, кардиологов и неврологов.
А ведь посмотреть – пациенты выглядят так, что хоть сейчас на гладиаторские бои.
Не поднимая головы от результатов ЭКГ, Гильермо плечом раздвигает двери-распашонки, вступая в нужный коридор – и тут же обнаруживает рослого красавца, едва не сползающего по стене.
Так дело не пойдет, – добродушно сетует доктор, подхватывая Исгера Далена под мышки – эх, и тяжелый же лось! – и заглядывая в лицо, усеянное крупными каплями пота. – – Еще в коридоре в обморок хлопнетесь... Почему медсестра отпустила вас в таком состоянии?
Гильермо бросил осуждающий взгляд на ноги Далена - так и есть, босой. Даром что в коридорах не холодно, однако прохладный пол еще никому не приносил пользы.
Смятые выписки из анализов Гильермо засовывает в карман, изучит потом, а сейчас нужно присмотреться к одному из своих загадочных птенцов.
Вы сможете дойти до скамьи? – Гильермо предлагает опереться на свое плечо, стараясь не быть навязчивым в оказании помощи: терапевт прекрасно знает, как иной раз тяжело принять помощь, а помощь нужна, в этом нет сомнений.
Короткий взгляд на скамью - там композицией застыли Скиннер и еще один викинг с непроизносимым именем.
Гильермо осторожно направляет Далена в ту сторону, поглядывая на попавшего к нему в руки пациента. Видимо, давление, опять это проклятое давление, на фоне не унимающегося адреналинового всплеска – будто Дален вот-вот марафон выиграет. И что странно, после приема таблеток такой приступ.
Ладно, дозу мы пересмотрим, – обещает сам себе Гильермо.
В коридоре появляется медсестра, явно бежала за Хуаном от самой лаборатории.
Сестра Тэтчер, помогите мне... Да не с ним – тапочки найдите, тапочки, – сейчас терапевт даже рад видеть свою мечтательную помощницу. – И тонометр из кабинета, скорее.
Садитесь, задержите дыхание, – обращается он уже к Далену.

Отредактировано Хуан Гильермо (26-11-2014 11:34:27)

+5

8

Гортанно-рычащие слова длинной фразы, непонятной, даже предположить невозможно, о чём она, ни единого знакомого слова, и похожих на что-то нет, не догадаться о смысле. Жесткие, сильные, стальные пальцы сцапали запястье, потянули, неодолимо поворачивая. Спасаясь от неминуемого, как показалось, вывиха, Рэймонд подался корпусом в сторону настолько, что даже устойчивая вроде бы коляска накренилась угрожающе.
Завалится же!.. – внутри у шотландца смёрзлось в момент.
Рагнар?.. – в тёмных глазах Скиннера застыли растерянность и непонимание. – Рагнар, что ты...
Рычаг слишком сильной руки прекращает направлять инвалидное кресло, застывшее в мёртвой точке, как и недоумение во взгляде человека, на самой грани опрокидывания вниз, в панику, в боль, а то и в худшее чего-то. Во встречном взгляде светлых глаз ария – тоже недоумение, но тяжкое, смешанное с подозрением и странной тоской. Харальд Прекрасноволосый хмурится и снова говорит, теперь понятное, и... всё же не понятное до конца. Рэй удивлённо смигивает.
Не болен? – фантаст машинально смотрит туда, в сторону кивка собеседника, разжавшего руку.
«Он», который «немного», тоже знаком – Восьмой помнит его по странному пиру в приютской Вальхалле, это тот самый бледный, как и сейчас, кстати, богатырь с открытым лицом, чьё имя поразило красотой. «Иса» и «Гейр», – вспоминает Скиннер свои лингвистические догадки годичной давности, – «лёд» и «копьё», Исгейр – «ледяное копьё», такой же рослый, как все они... нордики.
О нордиках за этот год Рэймонд кое-что узнал, сперва от самого Торнбъёрнсена, а потом ненароком, просто слушая разговоры Кано и Агнара. Узнал немного, потому что эти двое о таком обычно говорили не вслух. Но и случайно оброненных крупиц знания шотландцу хватило, чтобы сложить два и два, а главное, чтобы к эстетическому экстазу от вида белокурых атлетов, к необъяснимому, но чёткому чувству родства и общности, так и не пропавшему после странно закончившегося пира, добавилось огромное уважение, горькое понимание и... жалость? Нет, их странно было бы жалеть, былинных героев не жалеют.
Сочувствие?.. Снова не совсем то. Сочувствие, смешанное с восхищённым почтением – вот так, пожалуй, будет точно. И, опять же, общность отношения к себе, мировосприятия, цели, сошедшее внезапным и полным в своей целостности озарением в пропахшем сосновой смолкой бревенчатом зале – если знаешь свою судьбу, не уклоняйся, прими её, иди навстречу, борись, побеждай.                         
Исгеру явно плохо, он лишь чудом не падает, пробираясь по стеночке, мерзкий холод опять проворачивается у Восьмого в животе, он с трудом отводит взгляд от Далена, сглатывает, вглядывается в похудевшее лицо Рагнара.
Но я, и правда, знаю тебя. Ты не помнишь об этом? – в глазах снова недоумение, но не только оно – ещё теплота, мягкость, которые, наверное, столь же ощутимы, как и прикосновение к золотым кудрям.
Мы же друзья, – губы уже шевельнулись, чтобы произнести это, но Рэй вдруг усомнился и осёк себя: – А друзья ли? Мало ли, что там сам себе надумал, этот милый лось никогда ничего эдакого в открытую, определённо не говорил, а невзаимной дружба не бывает.
Взгляд падает на красивую сильную руку – теперь пальцы Рагнара стискивают большое колесо, стопоря и кресло, и седока, уголки губ которого невольно вздрагивают в тенеподобной усмешке – дежа-вю, это уже было, потом снова глаза встречаются с глазами:
Что, прости? Я же не знаю норвежского... – не укоризна в голосе, всего лишь снова растерянность. Рэй видит краем глаза, как привалившегося к стене Исгера, будто ребёнка, под мышки, подхватывает удивительно вовремя появившийся терапевт, доктор Гильермо, отличный дядька, как подлетает к ним милая девушка в розоватом халатике и чепце.
Почему-то облегчённо переводится дух – теперь уж не дадут пропасть человеку... Не человеку?.. Всё равно человеку.
Ты давно здесь? – должно быть, глупый вопрос. И очень бестактно говорить «Ты скверно выглядишь», но мысль эта, наверное, просачивается во взгляд Восьмого.

+2

9

В глазах темно, темно... а, ётун забери, они же закрыты, солнца ресниц... но если открыть, все плывет и качается, будто не в коридоре стоишь, а на палубе парусатого рысака. Стена очень давит на плечо… или наоборот? – Дален все-таки пытается совладать с кисельными своими коленями, и это получается – он даже перестает сползать, но век по-прежнему не размыкает, так надежнее, так меньше подкатывает к горлу дурнота, не поднимается из желудка холодом липким. И слышно так лучше зато... двери открылись? Ну и что... здесь постоянно ходят туда-сюда, всех взглядом не навстречаешься. Однако, чуть доворачивая голову, виском прижатую к стене, скальд не дал нескольким щекочущим каплям катиться по лбу, прислушиваясь к приближающимся внушительным шагам. 
Так дело и впрямь не пойдет, – Арн упрямо поводит плечами, будто орел пытается расправить крылья, однако это всего лишь жалкая попытка показать, что он против таких хватаний и оттаскиваний. И вывернуться не выходит, приходится семенить, пятясь, а на развороте снова обносит башню тела, так что Тради пытается схватиться за стену, чтоб не свалиться, но только влепляется в приятный ровный беж штукатурки потной ладонью. Она, как ни странно, держит, будто на коже выросли присоски.
Словно лапа ГОРНа...
Нормальное состояние… было, – хрипловато роняет Ис. Ему не хочется, чтобы попало девушке с пластиковыми стаканчиками, голубоглазой и рослой, как настоящие женщины, волосы цвета блеска моря спрятаны под чепчик. Хозяйка таблеток, так каждый раз Исгер ее мысленно называет, останавливаясь у столика с рядами молочно-прозрачных коротеньких мензурок. 
Дойду, – качнув головой и сам откачнувшись от дюжего доктора, обещает Арн, точно зная, что подохнет пускай, но дойдет, сам.
Зря-а-а... зря он сделал этот жест, мозг будто перекатывается комком серой слизи в нежданно попросторневшем черепе, изнутри гладком, как скорлупа лесного ореха, совсем негромкий стук, а точнее – шорох женских каблучков дополнительно дробится эхом-эхом-эхом, серые морщинистые горошины звуков закатываются в строгий, черный бархат мужского голоса.
О, Хлин… Тапочки. Опять. Дались они. Им. – Мысли короткие, как шаги, и на последней Исгер шлепается седалищем на мягкое-упругое-скользкое, скамьи здесь – сиди да радуйся. Но он дошел, дошел, и дыхание задерживается само – от усталости.

Отредактировано Исгер Дален (26-11-2014 20:38:52)

+5

10

Я не знаю норвежского...
Помню...
Ты давно здесь?

Чужие слова проскальзывают одно за другим, нордик хмурится. Хмурится, и всё же садится на пол, призывая себя к неподвижности – на краю видимого пространства появляется незнакомый доктор, и Рагни старается себя не выдать, вести себя смирно, казаться спокойным – знает уже, что его здоровье и активность этим людям не по нраву, приучивается таиться, словно партизан в плену. Не доверяет.
И оттого меняется на несколько мгновений отстраненное его лицо, чуть смазывается – всё, кроме закушенных губ. Таиться скальду трудно.
Ты что-то напутал. Ты не можешь меня знать, разве только ты помогал разбирать аварию... обломки. Но ты не мог. Значит, ты ошибся...
Бриньюльф укладывает на чужой подлокотник руки – так проще терпеть, проще не напасть на доктора. Проще разделять те звуки и эти. Рагнар не вмешивается, но ситуацию там, в коридоре, очень чётко отслеживает. Новый доктор не нравится ему. Не нравится, что он... они никак не оставят Исгера в покое. Не нравится, что Ис их слушается. Тревожит.
Оттого сердце начинает биться чаще, гулко звучит набатом, разгоняясь.
Я недавно приехал. Неудачно – осколки по земле и головой ударился. Немного не помню – день, может два – пока в палате спал. До и после всё помню, но тебя там нет.
Рагнар объясняет неспешно, основательно, честно делится картиной такого вот мира безо всяких сомнений – он и впрямь помнит, как летел сюда, до самого приземления. И как очнулся на койке – помнит. И ответ врачей о том, сколько лежит уже – тоже. От этого голос его совсем искренний, без самой малой толики лжи. Только пальцы вцепились почему-то в колесо и не отпускают.

Отредактировано Рагнар Торнбьёрнсен (27-11-2014 00:52:48)

+3

11

Скиннеровское ощущение, что он говорит не только лишнее, но и не то, становится ещё сильнее от того, как меняется нахмуренное лицо ария (если легендарные арии были столь красивы… нет, цельно-совершенны, Рэймонд готов пересмотреть многие свои антипатии – это он понял давным-давно). Белые зубы Рагнара... рифы речей – кажется, такой у земных нордиков был для них кеннинг? – терзают губы, но речи всё-таки прорываются, и шотландца от загривка до пят обдаёт холодом, как громовой волной, прорвавшейся в уютный заливчик дружеских тёплых воспоминаний, до оглушительной белизны облепившей всё пены.
Напутал? Аварию разбирать? – взгляд Восьмого останавливается, стрелка его эмоций – на пункте «предельное изумление». – Обломки? Ошибся?
Что он такое говорит?
Какую аварию, Рагнар?
А что, была катастрофа какая-то поблизости? Или они на выезде были, командой? Вон, и второму плохо… сотрясение мозга, похоже, у бедолаги, – к счастью способность связно мыслить у бывшего штурмана от эмоционального шквала не зависит. – Не, не слышал... впрочем, вроде и не до того мне было, настолько паршиво, что мог за своими дурацкими озабоченностями и не то ещё пропустить, ага.   
Теперь взявший себя в руки фантаст, собирая сказанное в более-менее связную для себя картину, сейчас именно собирая обломки смысла в чужих словах, окидывает золотоволосого атлета взглядом искренней озабоченности.
Ты попал в аварию недавно? Но ты ведь… цел? И остальные? – с нескрываемой надеждой спрашивает Рэймонд, бережно тронув кончиками пальцев гладкую, побледневшую, а прежде золотистую от загара кожу… такой же она помнилась? – чужого запястья на подлокотнике, жестом ласкового ободрения. – А что головой ударился – это ничего… это пройдёт. Здесь хорошие врачи, они помогут, точно. Мне вот помогают же. – Ещё беглый взгляд мимо головы нордика и смугловатые пальцевые подушечки снова легко прикасаются к тыльной стороне красивой сильной кисти. – Исгер тоже побился, да?

+2

12

Гильермо только и может, что наблюдать, как Исгер тащится к скамье. Тащится – другого слова и не подберешь, хотя и не вяжется оно с атлетической внешностью. Ну ничего, и на полубогов действуют различные хвори. Зато дошел ведь, сам.
Боец, – одобрительно думает Хуан, подходя к скамье, на которую уже и так поглядывал.
Господа, – короткий кивок, почти официальный, если бы не искреннее участие в голосе. – Мы вас потесним немного с господином Даленом.
Эхо французской жизни нет-нет да проглядывает во флегматике Гильермо, заставляя его подчас выдавать едва не куртуазные экзерсисы.
Терапевт на миг отрывает взгляд от Исгера, послушно задерживающего дыхание, переводит на пальцы Торнбьёрнсена, даже с виду крепко сомкнутые на колесе коляски Скиннера.
Оч-чень интересно...
Впрочем, будто под его взглядом, Реймонд касается руки викинга в дружелюбном жесте, и Гильермо отметает прочь неясную тревогу – мало ли, что могло случиться, для чего могло потребоваться взяться за колесо.
Ни Торнбьёрнсен, ни Скиннер не выглядят и вполовину так плохо, как Дален, а потому Гильермо возвращает все внимание своей босоногой находке.
Было-было, я и вижу, что было, – задумчиво, почти для себя, повторяет за Даленом терапевт, неосознанно копируя интонацию пациента. – Вы там, в коридоре, глаза закрывали – из-за эффекта размытости? Голова как, кружится?
Да где там Тэтчер, никак не решит, какие тапочки нужны этому бродяге?
Снова короткий взгляд на беседующих о чем-то своем Скиннера и Торнбьёрнсена – первый взволнован, а второй закрыт, отстранен, будто перед приказом атаковать.

Отредактировано Хуан Гильермо (29-11-2014 15:00:38)

+4

13

Лели с трудом отрывается от книжки, чтобы наконец-то сесть за работу, а когда все-таки принимается за неё, полностью увязает в историях болезней, стараясь разобраться, почему именно эти препараты доктор Гильермо выписал своим подопечным. Через час непрерывного рассматривания записей Лели замечает только одно – у половины пациентов повышенный адреналин в крови, но связи с назначенными лекарствами она не видит, поэтому вскакивает с места и идет искать начальника, в надежде разобраться.
Доктор, как всегда в работе, обнаруживается в коридоре с тремя пациентами, состояние одного из которых напрочь выметает из головы медсестры все мысли, кроме указаний Хуана. Подопечного не трогать. Принести тапочки и тонометр. Тономер и тапочки. Тапки и тонометр. Тэтчер повторяет про себя, что именно она должна принести доктору, чтобы не забыть, когда она переступит порог кабинета. Времени бегать туда-сюда у неё нет – не понятно, насколько тяжелый приступ у больного, и чем именно он может обернуться. Ага, вот и тапочки.
Лели собирает в одну руку тонометр, в карман халата ссыпает несколько средств, регулирующих артериальное давление, вдруг пригодятся, в другую руку она берет кардиомонитор, больше рук нет, и Лели сожалеет об этом – наверняка доктору потребуется что-то еще, а бегать придется ей.
Вот, – говорит Тэтчер, выкладывая принесенные приборы, – если что, я захватила на всякий случай некоторые препараты. Тут Адельфан*, Корвитол*, Тенорик* , я не знала, что брать... - полурассеяно говорит Тэтчер, садясь на корточки рядом с лавочкой и обувая пациенту ноги. Она бросает на него сочувственный взгляд. Сама Лели ни за что не пошла бы босиком – слишком холодно.
На разговаривающих Лели до этого времени не обращает внимания, но теперь, пока Исгер полностью предоставлен доктору, у неё есть время поглазеть по сторонам. Реймонду она дружелюбно улыбается – чтение всегда было её страстью, и оставить его книги без внимания она не могла. Ей было приятно находиться в одной больнице с писателем, это вдохновляло.
Доктор, я могу помочь чем-нибудь еще?
_____
Адельфан, Корвитол, Тенорик – лекарственные средства в таблетках.

Отредактировано Лели Тэтчер (27-11-2014 21:03:56)

+4

14

Ис и не заметил, как тело само приняло удобное положение на скамье – опустив плечи, прислонишись спиной и затылком к чуток шершавой и приятно-прохладной стене. Смущаться из-за принятой позы, стесняться перед соседями или врачом Далену и в ум не вступило, причем вовсе не оттого, что башка гудела, как колокол в здешней храмине, или оттого, что мыслей в черепе сейчас было уж больно негусто, нет. Просто нордики вообще больше доверяли собственному телу, когда дело касалось, собственно, интересов тела.  Ну не спрашивать же у Элга, у типа на колесиках, у доктора разрешения сесть половчее?.. Хотя доктор, вон, зачем-то спрашивает… ну да это его дело.
Дален вот не собирался, он просто сидел спокойно, расслабившись, полуприкрыв глаза, смотрел в противоположную стену, в одну точку, не переводя взгляда с кресла на охристого цвета большой гравюре в скромной раме, изображавшей какой-то богатый интерьер, наслаждаясь тем, что дурнота откатывает, а сердце перестает выпрыгивать через горло. Еще бы его промочить чем… скальд сглотнул, приподнял ресницы, посмотрел вверх – на врача, мимолетно порадовался, что тот больше не качается, будто дымная фигура, ответил правду:
Кружилась, сейчас меньше. И размытость тоже.
Доктор ему, в общем, нравился, серьезный мужик. Еще бы болтал поменьше – вообще б цены ему не было. Но здесь все разговорчивы не в меру. Исгера это раздражает несказанно, и глухое это раздражение копилось, клубилось темным в душе, иногда дымно заволакивая рассудок. Вот и сейчас журчание чужих голосов подтачивало терпение, которое держалось уже на ниточке. Сдерживался Арн, хмурясь и косясь по сторонам, оглядываясь на проходящих по коридору. То, что рядом свой, дроттинн, немного окорачивало, но когда подошедшая девушка, присев на корточки, попыталась его обуть, душа скальда не вынесла.
Сам! – вцепившись пальцами в обтянутое бледно-розовой тканью аппетиное женское плечико, буркнул Ис глухо, с отвращением суя ступню в бархатное тапочное нутро. – Чего еще удумала.
Она чем-то походила на одну из теток Далена, когда те еще были молоденькими, но и он тогда был малышом... правда, и тогда он себя обувать не давал, сам старался.

+3

15

Арий пребывал в задумчивости. Вопросы были простыми. Ответы – нет. Сложными. Слишком сложными. И доктор подошел слишком быстро. Не глядеть на него стало трудно. Невозможно почти не глядеть. Хотя Бриньюльф и так видел. Краем глаза пусть, а видел. И за Исгером следил. Чтобы не случилось что.
Хочется сказать: Без твоих таблеток ему хорошо. С ними – плохо.
Брини молчит, только отдается в ушах сердце: тум-тум. Надо воды выпить. Так от жажды бывало, в детстве: ляжешь на локоть ухом, а в ухе тум-тум-тум. И не уснуть. И сейчас – не уснуть тоже. И надо придумать, что сказать Этому. Который знает оба их имени. А не должен. А знает. И доктор ещё под руками. Мешается.
Бриньюльф подбирается, сжимает крепче пальцы.
Авария. Что Этому сказать? Он вроде знает. А может, нет. Надо начать с начала. С самого.
Мы сюда ехали вместе. Чтоб начать тут жить, тренироваться... – слова вводной всё же всплывают в памяти, это хорошо. Да, так! Тренироваться.
И когда доехали почти, разбились. Поэтому ты ошибся. Я не доехал. Не был тут. Не мог тебя встретить.
Рагнар медлит. Думает, пояснять ли. Меньше вздоха медлит. Нет, не надо. А про аварию и врачи знают.
Четыре дня назад. Уже пять. Нет, целы не все. Исгер вот побился сильнее. Мне уже ничего. Некоторых нет.
Тоже не секрет. Вовсе даже. Раз врачи знают – не секрет. Много кого нет теперь. Не довёз.
Рагнар не пилот, но вину свою чует. Он – не довез. Отвечал, а не довёз. Нехорошо это. Плохо так. Смурно от этого и тянет. В груди, на которую Брини кладет ладонь, себя унимая. Ему не нравится ни касание Этого, ни взгляд врача.
Больше всего – врач. Рагнар наклоняет голову – глаза прячет от врача. Щурится, но терпит.
От чего лечат тебя?
Отвлекающий маневр. Нужно узнать, кто это вообще. Кто? Не ГОРН же. Нет, не ГОРН. А кто тогда?
Ктотогда?
Задумавшись, он спросит вслух. Не так медленно. Раздельно. Не так основательно, – а стремительно, словно горный поток прорывается наружу на миг, и ровно так, как скачут его, Рагнара, мысли, тесня одна другую, перехлёстывая и соударяясь.

+4

16

Кончики пальцев, почти ледяные, касаются тёплой кожи нордика, но при этом ладонь Восьмого ощутимо горячее запястья Рагнара – нечаянное, но неприятное и бесспорное доказательство того, что температура-таки. На душе вновь становится кисло и муторно. Рэй откидывается слегка на спинку коляски, прижимаясь к ней и ощущая, как взмокла, оказывается, на спине рубашка, как от этого, даже пустякового усилия, будто обваливается что-то внутри, и колотится сердце. Точно, температура. Хорошо, хоть не знобит пока, значит, до 37,5 не долезла. Пока. Ещё, конечно, не вечер, но… уже бы набралось к обеду-то.
Во вскинутом на любезного терапевта-полуфранцуза взгляде, наверное, тоска, хотя Скиннер улыбается, отвечая такой же любезностью:
Ну что Вы, доктор, конечно, тесните. Скамья же общая, мы и подвинуться можем, и вообще на другую… сместиться…
«Да, Рагнар?» – переключив на него внимание, хочет он из вежливости спросить у приятеля, но не успевает – тот начинает говорить, сперва ясно и даже развёрнуто, а потом всё более лаконично, максимально укорачивая фразы, почти невнятно – подлежащее-сказуемое, существительное-глагол. У самого Рэймонда такая манера говорить прорезалась в состоянии сильного волнения... и речь ария как раз, осыпающимися под ногами ступеньками, самого бывшего штурмана в крайнее недоумение, смешанное с тоской, и обрушило. Потому именно тёмные брови шотландца сдвигались всё сильнее, а дыхание почти замерло.
Разбились... ошибся... я не доехал... не был тут...
Скулы Скиннера отвердели до желваков, он посмотрел на золотоволосого атлета почти со злобой, не на него, на привычное сомнение – да происходит ли в действительности то, что видит сейчас Рэй, слышит, говорит? Или... опять всё вокруг иллюзия, такая правдоподобная?
Как «не был», Рагнар? Откуда же я тебя знаю? И Исгера, и… Кая? – Восьмой припомнил имя отчаянного, слишком светлоглазого ария, полоснувшего себя стеклянной «розочкой» по руке на том приснопамятном пиру. – И Асмунда? 
Да, почти жалобно прозвучало, Рэймонд опустил ресницы, подавился слишком поспешным вдохом, закашлялся, слишком хорошо понимая, что ни объяснения нордика, ни боль, опять тупо резанувшая слева и справа под рёбрами – не показатель и не довод реальности всего вокруг ну никак, галлюцинация способна весьма правдоподобно объяснять самоё себя.
Может, у него амнезия? – приходит вроде бы спасительная мысль. – Четыре-пять дней... может, он не помнит того, что было до аварии? Как это называется, господи… ретроградная амнезия. Но... не целый же год жизни из памяти выпал? Так же не бывает? Или бывает?
Некоторых нет, – повторил Скиннер одними губами, глянул на Торнбъёрсена с ужасом, и выпустил из гортани следующий вопрос – слабым вдохом-выдохом: – Кого, Рагнар?
Боялся услышать ответ, до замирания сердца боялся, пусть и знал немногих из этих красавцев удалых, но и кого не знал – видел, любовался, принял в память благодарно.
Меня? – бывший штурман будто очнулся от следующего вопроса и от того, что рядом совсем очутилась милая девушка, прямо тут, руку протяни, а потом и её глаза оказались на одном уровне, когда медсестричка присела на корточки перед вторым нордиком, мимоходом улыбнувшись и писателю. От этого словно морок рассеялся, вдохнуть удалось поглубже. – Да ерунда, – слегка поморщившись, Рэй машинально, поперечным касанием одним потер чуть ниже груди, где болело. Выглядело отзеркаливанием жеста, но совпадение было случайным. – Неважно. Пустяки, проходит уже. – И снова вскинул глаза к беспокойным, больным серым глазам знакомца, похолодев: – Что «ктотогда»?   

Отредактировано Рэймонд Скиннер (29-11-2014 20:56:13)

+3

17

Ну что вы, нам хватит места, – Гильермо благодарно кивнул Скиннеру, отводя глаза от Торнбьёрнсена, не так тепло принявшего неожиданное пополнение, будто не видевшего, что Дален не дошел – дотащил себя к скамье.
В принципе, едва Исгер, присев, поднял глаза, Гильермо понял – пик приступа миновал. Уже не было этого поверхностного взгляда, будто скользящего куда-то прочь от лица собеседника, хотя зрачки были по-прежнему расширены. Ну да к этому терапевт привык – у его подопечных адреналин до сих пор порой заскакивал за максимальную норму, что тоже было профессиональным вызовом, из-за которого Гильермо так интересовался именно этими пациентами, собравшимися здесь и сейчас, будто по заказу.
Сестра Тэтчер действует с энтузиазмом, который в свое время и покорил Хуана: сочетание достаточно приличной квалификации и желания помочь делало девицу не только хорошей медсестрой, но и, с точки зрения терапевта, идеальной помощницей.
Ну, ну, – Гильермо перехватил руку Далена, едва тот вцепился в плечо присевшей рядом медсестры, – сам вы только разуваться горазды... Можно вашу руку, сдается мне, пульс у вас сейчас будет аховый...
Улыбнулся чуть извиняясь – мол, понимаю, нельзя тебя так хватать, воина, но потерпи, лазарет есть лазарет, – и принялся считать удары кроветока под кожей на запястье. Закончил, отпустил – даже и не понял, что сработал вечный инстинкт защитника.
Ну да, пульс учащенный, давление, стало быть.
Молодец, Тэтчер, – пробормотал Гильермо, перебирая блистеры с названными девушкой препаратами. – Пожалуй, вот как мы поступим. Приступ купируем немедленно, чтоб не тянуть, грянется наш вождь по дороге – стыда не оберешься, а на завтра назначим ему ЭКГ по новой... Хотя нет, поступим лучше...
Он вскинул голову, понимая, что увлекся, и снова ободряюще улыбнулся Далену.
Кардиомонитор Холстера поносите денек-другой, это даст мне интересующую меня картину целиком. Он небольшой, вы и не заметите. Сейчас посидим здесь, и пройдем в мой кабинет, чтобы я и этот инцидент вписал в карту, и заодно показал вам, что это за приборчик, с которым вам предстоит познакомиться поближе.
Обернулся к медсестре.
Сестра Тэтчер, нам бы воды, - развел он руками чуть виновато. И сам медбратом был, давно, кажется – в прошлой жизни, знает, как это – весь день на побегушках. Но девочка славная, за пациентов и сама беспокоится.
А затем с наигранным энтузиазмом повернулся к двум другим встреченным подопечным. В разговор чужой влезать не дело, но слишком не понравилось доктору то, как они оба едва не синхронно схватились за грудь.
Господа, профилактика сердечно-сосудистых заболеваний мой профессиональный конек, так что не ждите времени приема, обращайтесь прямо сейчас. – Обвел взглядом будто чем взволнованного Торнбьёрнсена, будто удивленного Скиннера – вернулся к первому, выбирая более твердый орешек. – Ну как, господин Торнбьёрнсен, колет? Не задыхаетесь?
А ведь у меня в кармане и на этого викинга несколько заключений – и все не менее противоречивые, чем на Далена.

Отредактировано Хуан Гильермо (05-12-2014 18:39:49)

+5

18

Кого нет? Что тебе до тех, кого ты не видел? – горечь прорывается наружу, делая, кажется, коридор темнее и промозглей – и дело тут не в тапках на ногах и не в порыве сквозняков, которым и взяться-то неоткуда. Рагнар говорит на чужом языке, оттого сила слов его меньше, но имена – родные, и в них, в сочетаниях немного иначе звучащих звуков – сила.
Кай... – веет холодом, Рагнар смотрит и на сидящего, и мимо – словно видит ту тризну, которой не было и не будет. Не положено его людям тризны. Жертвам случайности нет входа в достойные дома павших, пусть в том и нет их вины, – Кай Айрик Бриньяр Экланн... наш лёд.
Голос меняется, становится глуше и глубже, отдается рокотом вечных подземелий холода:
Дуктиг... Леннар Лунн, – наш младший, – Бриньюльф не договаривает – ни к чему. И он, и Исгер знают - Кнут только зигойгер кончил, ничего не успел сделать и, если бы не случайность – быть бы ему среди первых, а не среди не поминаемых. Светлый лучик, непоседливый мальчишка. Но не уберегли для боя – сгорел.
Райдо... Возничий и певчий. Тидрек Хёгни Айвинд Нем Хольм, – нордик отпускает-таки колесо, перехватывая воздух, словно поминальную чашу ищет... ищет, и не находит.
Торольв Смелый, Торольв Гудрёд Хьярти Сульберг – Хагалаз. Но ты не мог его знать, а вот Исгер – помнит. Ему тоже не петь больше среди своих, за одним столом сидя...
Имена, имена, прозвища – голос Рагнара густеет, словно не имена, а колдовство – сплетается в запрещённую погребальную песнь, но и она сама от себя прячется, перевиваясь горечью, от которой сводит скулы и сжаты до скрежета зубы. Некстати тут и доктор, и прочие – не к месту. Это не для них, чужих – то их с Исгером личное, на двоих разделённое, и слова этого, в халате, только ухудшают ситуацию: Рагнар ещё медлителен, когда встает, но это – совсем иная уже медлительность – вязкая и тягучая, как посмертие, опасная, потому что именно туда, в вечность промозглую, ведущая в своей обманчивой неспешности.
Не задыхаюсь. Не колет. Не лезь к нему, слышишь? Забери свои таблетки, мониторы и импланты... и уходи. Ты нам не нужен, – широкая ладонь дроттинна ложится увесисто на плечо Далена, дар его местным приставалам и медикам щедр необычайно – он сдерживает себя и не выставляет пока вон, ухватив за шиворот:
Здесь душа болит...

+5

19

Рагнар разговоры разговаривал, оно и понятно, дело его такое, но когда этот, Человек На Колесах, помянул нечестивым своим языком Кая, ярла, Рагнара вот, да и его самого, Исгера, Далену это совсем не понравилось. Откуда он их именам знает? Говорит, видел раньше... да ну, быть того не может. верно, сболтнул кто, кого как звать, много тут длинноязыких. – Скальд отвел быстрый взгляд.       
А вот напрасно терапевт это сделал, ой, напрасно! Хватать ария руками без спросу, будь он хоть десять раз болезный да бессильный, точнее, сколь угодно кажись таковым – чревато. Даже если предпринята сия дурость была с самыми благими намерениями. Тот медленный, но яростный яд, что с юности невольно по капле точило внутри себя красивое и мощное тело Далена, еще не стравился весь, не перебродил, не перегорел. Тлеющая в нем сила, сейчас сделавшая Арна таким слабым, вспыхнула в момент. В пальцах, клещами, до синяков, стиснувших плечо сестры Тэтчер, в запястье, пусть и с волевой, из какого-никакого почтения задержкой, но вывернувшегося гибко из руки врача, в остром взгляде на него, враз странно остановившемся и посветлевшем, в двух раздельных, болезненно внятных словах:
Не трогай.
Ис не повысил голоса, но звенящего в нем напряжения хватило, чтоб обойтись без крика и произнесенных угроз. Куда делся расслабленно отдыхавший на скамье полубог? Неуловимое сознанием мгновение миновало – и обернулся он тем, кто убьет раньше, чем задумается о том, зачем это надо. Ножа на шее, привычного, будто много лет ношеный амулет, при Арне не было сейчас, отобрали, видать, но – и ладно. И голыми руками убьет – что рыхловатого, хоть и рослого лекаря, что девку – всякая симпатия к чужим лопнула разом, как радужная оболочка мыльного пузыря. А свернуть шею этому, на колесах – вообще, как делать нечего. Вякнуть не успеет больше.   
Об этом Дален… нет, даже не думал, не слыша, а главное, не вникая – что там бормочет терапевт про «поносите», «посидим», «пойдем». Все речи чужаков стали тем, чем на самом деле были – сторонним шумом. Себя разом подобравшийся, в пружину сжатую превратившийся Ис со стороны сейчас не видел, но видел других ариев в такие моменты. Да вот хоть Элг, дроттин – он так же мучительно, до вынужденной неуклюжести связанного себя сдерживал.
Исгер тяжело, исподлобья глянул на командира: за что нам это? – и, зная ответ, опустил глаза. Хорошо, что опустил, не дело, чтоб кто чужой, непонимающий видел их общее горе, именами бесславно погибших гремевшее. Хотелось закрыть уши и сгорбиться, чтобы не слышать, хотелось обратно в забытье, чтобы не знать. Но Арн сидел прямо, только ресниц не поднимал и зубов не разжимал, хоть и дышать снова стало нечем, будто тот густой черный дым сгоревшего корабля, что по воле богов не додушил их с Рагнаром, просочился и сюда, в лазаретный коридор, опять забил легкие, взбесил сердце, застучал гулким рокотом в голове.
Поднял он взгляд, только когда ладонь земляка легла на плечо. Спросил глазами – дальше-то что? И кивнул, тоже молча, видя, как Бринъюльф сгреб майку у себя на груди: у Арна болело там же.

Отредактировано Исгер Дален (10-12-2014 18:30:32)

+2

20

Но я же видел как раз... – снова растерянно начал Рэймонд и подавился следующим словом, повторённым за арием: – Кай?..
Полное имя его он слышал впервые, но самого Кая забыть бы не смог даже при огромном желании – очень уж он запоминался даже при первой встрече, тот странный мужик со слишком светлым, вымораживающим взглядом, то уравновешенный, непоколебимый, как куб ледяной, то отчаянный, будто с цепи сорвался. Но... даже эта бесшабашность казалась какой-то продуманной, что ли. Уравновешенный Экланн словно уравновешивал всё вокруг. И всех. Действительно – лёд, прочный, охлаждающий, снимающий болезненный жар. Спасающий. Структурированный. Скрывающий многое от чужих глаз в своих недрах.
Следующие имена не были знакомы фантасту, но гортанные, торжественно-пышные, они гремели, как басовито-глухой, долгий, скорбный звон погребального колокола. Того самого, о котором «не спрашивай, по ком звонит». Он, колокол этот, звонил и по Рэймонду сейчас, так отчётливо, что он не имел возможности в этом усомниться. Прекрасный Харальд перечислял и для него своих, пусть и малознакомых, но своих. Скиннер чувствовал это всегда – с той самой минуты, как впервые оказался на огороженной невысоким забором территории в приютском парке, у широкого крыльца низких, длинных бревенчатых построек. Голос крови... властный, хоть и не разборчивый, твердил – родное, как ни мало фантаст знал об ариях. Если бы знал больше – понял бы и причину того. Ведь и не хватало-то ему до осознанного понимания этой родственной близости крошечного шажка, последнего кирпичика, чтобы объединить в арку наполненные любовью и гордостью легенды своего клана с этими рослыми «царевичами-королевичами», всего лишь доказательства, были ли среди когда-то пришедших в Каледонию викингов уроженцы не только Норвегии, но и Хагалаза, Берканы, Манназа.
Они могли быть, и тогда… объяснялось бы многое: характерно отформатированное мировосприятие, полная в своей естественности любовь к тому, что он слышал и видел – в бревенчатом Доме, и даже здесь, на скамье между двумя нордиками. Душевный строй достался ему от «людей северных», пусть Рэймонд не походил на них внешне – пикты, а потом и итальянки, японки, взятые в жёны его лихими пра-прадедами и прадедами, подарили ему тёмные волосы, карие глаза, смугловатую кожу.
Которая сейчас стала не просто бледной, а землистой, ибо, даже если кровного родства с белокурыми атлетами не случилось на самом деле, Восьмой знал об их культуре (как наследии своих предполагаемых предков) достаточно, чтобы понимать, сколь ужасна гибель недолетевших, не павших в бою, а просто провалившихся в вечную ледяную тьму без права искупить несуществующую трусость.
Его собственный боевой опыт был скромен, но... когда вот точно так же был сбит на подлёте к одной из баз борт с пополнением, с новобранцами – потеря оказалась для всех вокруг огромнее и... тоскливее, чем просто погибшие товарищи. Так это у людей… современных людей, забывших древние порядки и ценности.       
На посеревшем лице Рэя, казалось, жили одни глаза – огромные, когда он, сам почти не понимая, что творит, успел взять поднимающегося друга… да друга, друга, нечего тут! – за руку. В тихом, напряжённом голосе шотландца слышалась глубокая, самая настоящая, осознанная и предъявленная себе к оплате вина:
Рагнар, прости... Исгер, и ты, – бывший штурман перевёл взгляд на второго нордика. – Простите, братцы. Я не хотел бередить вашу боль... и причинять её не хотел. Я... если уж на то пошло, я разделяю её с вами сейчас. Может быть… наверняка – не в полной мере, но разделяю.  
Горечь, боль и скорбь – почти неизбежная расплата за любовь, за привязанность, за принадлежность к некоему кругу близких. Рэй это понимал, эта цена была... справедливой.   
Доктор, оставьте их, не трогайте... – он еле удержался, но всё-таки не добавил «пока». – Они сильные, теперь они не погибнут без помощи... уже.
Или «ещё»? – мелькнуло в мыслях, но и этим сомнением Рэймонд с терапевтом не поделился – не время... наверное.

Отредактировано Рэймонд Скиннер (11-12-2014 21:42:33)

+4

21

Не раз Гильермо слышал это «не нужен». Никогда не впечатляло. Он, может, и не нужен – а вот ему нужно. Нужно не оставить, не бросить. Только вот кольнуло чужое «импланты». Кольнуло, но сорвалось, исчезло пока, когда терапевт смеряет взглядом встающего Торнбьёрнсена. И это повисшее в коридоре напряжение – его-то ни с чем не спутаешь. Как будто он задел что-то глубоко личное, священное. Но и у него задели.
Наплевать Гильермо на уважение к белому халату: везде есть и неумехи, и просто неучи, но ему не наплевать на собственный долг. На понятие чести. Что один, что второй, глянувший так мрачно, что захолонуло – они разом перестали быть просто_пациентами. Стали кем? Врагами?
Это ощущение, когда на тебя смотрит враг – его не спутаешь ни с чем другим, и Гильермо подбирается мысленно, неосознанно-оценивающе приглядываясь к обоим гладиаторам. И тут же сдерживает себя, почти стыдится этого момента – они ему не враги. Пациенты. Нуждающиеся в его помощи. Очевидно же, что Дален держится из последних сил, а этот, Торнбьёрнсен, в шоке.
Не волнуйтесь, мистер Скиннер, – выдавливает первые слова Гильермо, подавляя желание шагнуть навстречу гладиаторам. Неразумное, мальчишеское. Не его.
И в мыслях не было, – он взял себя в руки, полностью растворился  в своем желании помочь. – Конечно, сильные. Но только вот помощь им все равно нужна.
Он опускает руки, демонстративно вываливает обратно на лавку отобранные было блистеры, и также демонстративно убирает руки в карманы, разглядывая не без опасения Торнбьёрнсена, инстинктивно угадывая командира - тот ему кажется опаснее хотя бы тем, что так усмиряюще держит руку на плече Далена. Будто может отпустить – и тогда случится что-то.
Душа болит, если тело не в порядке, - как можно мягче произносит терапевт, не имея, впрочем, надежды, что его слова дойдут до адресата. Но не говорить – не может. Как не может не попытаться помочь.
Никаких таблеток, никаких... имплантов. Но кардиомонитор нужен. У вашего... друга серьезные проблемы с давлением. Дайте мне разобраться, что с ним – я не причиню вреда. Только помогу. Чтобы не было головокружения. И слабости. Чтобы душа не так болела.

+4

22

Когда доктор просит воды, Лели быстро вскакивает, стараясь побыстрее скрыться от недружелюбно-неблагодарных пациентов. Прискакав в сестринскую, некоторое время стоит, потирая пострадавшее плечо. Разве можно ставить медсестер к таким сильным мужчинам, как этот? А если ему в голову придет буянить? Такого в постель силой не затащишь. Тэтчер прикусывает нижнюю губу, задумываясь. Почему вообще так случилось, что она пошла в медсестры? Видимо, было нечто глобальное и важное, что сподвигло её на такой шаг.
Относишься к людям с заботой, с вниманием, с сочувствием. А они – «я здоров», «я сам знаю, как лучше», «мне не нужна ваша помощь». Зачем вообще приходить в больницу, если ты способен сам о себе позаботится, раз ты такой умный?
Лели берет себя в руки, не давая раздражению накрыть её целиком. Она – медсестра. Сестра милосердия. То есть она и милосердие – это должно быть, как синоним. Она не будет злиться и раздражаться на людей, которым нужна её помощь. Тэтчер выдыхает и, обретя душевное равновесие и почти достигнув нирваны, наливает в стакан кипяченой воды.
Вода! – почти торжественно произносит она, делая невозмутимый вид, чтобы Гильермо не спросил её, где она носилась. Ну и что, что за водой так долго не ходят. У Лели проблемы личного характера. Грубость пациентов пошатнула устои её мира. Как она будет сеять добро, если его не хотят принимать.
Лели почти заботливо вставляет стакан в руку Исгеру.
Пейте и поправляйтесь, – Лели плотно сжимает губы, стараясь выглядеть строгой. Наверное, у неё это плохо выходит.
Её начальник уже начал рассыпаться в ценных указаниях. Что же, неплохо. Вместо спокойного дня за чтением придется стоять возле пациентов, как Цербер возле врат ада.
Не бойтесь обращаться за помощью, если она нужна. В этом нет ничего постыдного. И я, и доктор здесь, чтобы помогать, – и Лели улыбается, стараясь расположить к дружелюбию двух нелюдимов.

+4

23

Рагнар там ещё, со своими – и когда сжимает на плече своего друхти ладонь – поддержкой молчаливой и призывом держаться, и когда отвлекается на сидящего в коляске. Мысли его ровны и глубоки, как течение неспешной, мощной реки:
Если ты помнишь – дальше их помни, тем помогаешь.
Арии никогда не верили в чистилище, это верно – вообще такой элемент гуманизма, как право на исправление своих ошибок, не был ими осмыслен и осознан по простой и естественной причине – за ошибки арии всё еще платили жизнями. Другое дело память – всякому ясно, что чем больше погибшего героя помнят, тем больше у того в посмертии ...жизни. Каким бы оно не было... Забвение – худшее из наказаний, и Рагнар не собирался позволить забыть своих ни себе, ни Ису, ни этому, внезапно оказавшемуся вроде бы немного не чужим человеку...
Он, видно, собирался неторопливо, размеренно, ещё что-то сказать, пропуская мимо ушей лепет навязчивых хозяев коридора, но...
Душа болит, если тело не в порядке...
Не бойтесь обращаться за помощью, если она нужна. В этом нет ничего постыдного...

На свою беду Бриньюльф это услышал.
Кровь отхлынула от спокойного ещё, не успевшего среагировать, лица, – выбелила не то мукой, не то смертной маской. Вены вздулись, проступили по лбу, вискам и шее, взбухнувшей жилами. Рагнар забыл, как дышать. Рагнару дышать было не нужно – шаг только сделать вперёд, отталкиваясь с силой от плеча Ледяного Копья и того тем впечатывая – вниз. Он среагировал раньше даже, чем понял сам, куда уж людям, застывшим в загустевшем разом воздухе неподвижными тушами.
Левая, опущенная было, рука пошла медленно, её, наверное, можно даже было увидеть ещё – всё же и арию требовался разгон, чтобы взять с места. Спасительным было то, что она всё же сжалась в кулак рефлекторно, а не вошла в печень доктора острием копья сложенных для удара пальцев – Рагнар не был в вотане, но был к нему, стал к нему близок до последнего края.
Правая, пошедшая куда резвее, подгоняемая разворотом тела, работой бедром, – почти в полную силу встретилась мощным хуком с челюстью трепливого человека, покинув чужое плечо.
Он был оскорблён, оскорблён смертельно, всерьёз, и никакие инструкции не имели уже значения.

В следующий момент Рагнар укладывал человека лицом в пол, игнорируя всякие его действия – скальд в нём выключился, выключился и Страж, и дроттин – остался лишь нордик, и нордик этот, жёстко фиксируя человека за вывернутую руку, держал того за шкирку и, словно щенка, тыкал с колен лицом в пол – со всей силы, размашисто, молча и страшно.

Отредактировано Рагнар Торнбьёрнсен (20-12-2014 15:17:41)

+4

24

Нет, он не нарочно сжал пальцы, куда девица в коротком платьице вставила стакан – с очевидными последствиями: что такое тонкое стекло в руке вплывающего в пред-вотан нордика, из вотана едва выплывшего, да и не поборовшего пока, по чести-то, этот трудноодолимый водоворот? Правильно – хруст и осколки, кровь и смывающая ее вода для запивания. Не чувствуя боли, скальд досадливо встряхнул кистью, стеклянное крошево и капли полетели на пол, Ис с недоумением глянул на них. Темная ярость заполняла Далена медленно, под гул впадающих в бешенство рокочущих волн, как прилив, но так же неотвратимо. Темная и нерассуждающая, хотя нордик еще различал голоса – женский и мужской, уже приглушенно, как сквозь воду, и даже отдельные фразы понимал. Смысл их тоже доходил до погружавшегося в сумрак разума не сразу, берканский добрый увалень всегда был тугодумом, но когда дошел...
Пока ладонь дроттина прижимала его к месту, Исгер и сидел, хоть и не спокойно, хоть и нехотя, а сидел, не поняв сперва и то, что мгновенное усиление нажима – это опора, а не добавочное подтверждение приказа – «ни с места», но вставание командира по времени, почитай, секунда в секунду совпало с тем, как до Арна долетел наконец смысл сказанного дядькой в белом халате. И если Рагнар лицом побелел, посветлел, то Исгер, напротив, потемнел – будто туча нашла, ещё секунду брови сходились в мучительной попытке понять – он это... что, взаправду сказал? И вот ему, такое ляпнувшему, Ис верил?!
Обида им обоим была нанесена смертная: они, значит, не душой скорбят, а телом увечны? Не погибшие вместе со всеми, что само по себе позор, так еще и немощные, не в бою пострадавшие, а больные, ровно старики или уроды?!
Такое не прощается. За такое оскорбление в землю врыть любого полагалось, и будь Дален чуть менее вял сейчас, а теперь-то он понимал, что злой умысел в том был – сделать его таким, он бы успел если не раньше Рагнара это сделать, то одновременно. Но он не успел. И даже вставал под нарастающий отвратный звон в ушах непереносимо медленно, успев себя за это возненавидеть тоже. И деву, что мешала, отодвинуть с пути, тоже понадобилась секунда, тошнотворно долгая. А на последней, на шаге, к начинающему качаться и кружиться командиру и этому... этому, Исгер, тоже побелел как мел, и под ставший оглушительным звон рухнул во тьму, как подрубленный дуб. Каким чудом он успел схватиться за ручку коляски, уже упав на колени, знают только боги, но лишь потому он не расшиб голову об пол, а сполз медленно... тело будто лишилось костей, стекло вниз.

Отредактировано Исгер Дален (20-12-2014 22:38:33)

+2

25

Если их помнишь,
Дальше их помни –
Тем помогаешь.

Натренированное Старшей Эддой ухо Скиннера, сызмала любителя североевропейского эпоса, к тому же, какого-никакого, а тоже поэта, чётко уловило в простой, но величавой фразе Рагнара знакомый, практически родной размер характерного очень стиха. Однако столь же точно Рэй был уверен, что таких именно строк в той самой Старшей Эдде отродясь не бывало, что просто слова нордика сами выстроились в нужном ритме, и для него естественном, как дыхание.
А для Рэймонда настолько же естественным, родным стал ещё и смысл сказанного. Просто потому что он, атеист, если во что и верил изредка из мистического-потустороннего, то разве именно в пользу благожелательной памяти об умерших – родичах и друзьях, которые – шотландец это почти знал, вернее, более знал, чем верил – есть духовный резерв, опора, засадный полк каждого человека и рода.
Сразу придумать что-то своё, настолько же непринуждённо-самопроизвольное, бывший штурман, будучи не в лучшей форме сейчас, выдать не смог, потому ответил тем, что не сам сложил, но вспомнил, на ходу меняя конец строфы про «громкую славу деяний достойных», дабы не делать нордикам ещё больнее:
Гибнут стада,
родня умирает,
и смертен ты сам;
но смерти не ведает
тот, кого помнит
много народу.

Он ещё произносил пару последних слов, когда началось – пружинно вскочил Харальд, только взмыла волнистая золотая грива, чтоб тут же опасть на плечи после шага и разворота, нехорошо так охнул, сгибаясь, дядечка-терапевт, тут же начавший было запрокидываться назад, но молниеносно развёрнутый и поваленный мордой в пол. Похожее, очень похожее Скиннер уже видел, правда, не в исполнении Рагнара, возле арийского дома, когда вот так же молча и в момент уложили казаха плосковатым носом в клумбу с бегониями. Одно существенное отличие, правда, имелось: Хадзи спеленали, стреножили и свалили играючи, без того остервенения, с каким сейчас Торнбъёрнсен вколачивал в половицы лицо бедолаги-доктора. Так даже не бьют, так – убивают.
И снова сработал стереотип поведения в сходной ситуации, у Восьмого тоже. Спасать надо дока, понял он, ещё ничего не поняв, не представляя, как он, такой отвратительно слабый сейчас, в коляске, чуть не опрокинутой ещё одним белокурым молодцем, рухнувшим без звука позади, остановит эту боевую машину в совершенно-человеческом обличье.
Блаженны миротворцы... – опять блямкнуло в мозгу шотландца, – Однако, как бы свет-Рагнар не довёл нас до Царствия небесного… или до Вальхаллы тоже… – сатори снова снизошло моментально, озарив Рэя идеей.
Стой! – заорал он, даже для себя неожиданно громко. – Стой, Рагнар! Ты же его убиваешь, он же прямиком в Глядсхейм попадёт, а он этого не достоин!!
Да, Восьмой рисковал – вдруг арий окажется благороднее, чем он сам, и не пожалеет для врага правильной смерти, которой его самого лишили норны? Да, Рэй сподличал – ударил по больному, но... в любви и на войне все средства хороши, а теперешний случай входил в обе категории.

Отредактировано Рэймонд Скиннер (21-12-2014 18:05:39)

+3

26

Сестра Тэтчер исправно топчется около, примеряясь со своим стаканом – и Гильермо хотел бы, да не может свалить происходившее в дальнейшем, на то, что отвлекся на медсестру. Никуда он не отвлекся. Наоборот, полностью сосредоточился на викинге – тот казался парнем проблемным, и терапевт был готов вот-вот ухватить это невыразимое, эту квинтессенцию проблемности.
Не успел.
Едва Торнбьёрнсен бледнеет, в голове Гильермо взрывается сигнальный колокольчик – бледнеет тот не болезненно, а... Страшно – не страшно, но угрожающе. Бледнеет так, как будто сама смерть стоит за его плечом, вот что приходит на ум терапевта намного позже описанных событий.
Инстинкты у доктора есть – и с реакцией все в порядке, он готов подтвердить это перед любой комиссией, состоящей из любых врачей.
И своему предчувствию беды он тоже доверяет.
Он просто не успевает ничего сделать.

Удар, идущий понизу, он еще видит, даже почти реагирует на него, разворачиваясь боком, пытаясь уйти от атаки, наклоняясь и опуская руку для блока – вот только Торнбьёрнсен быстрее, намного быстрее. Быстрее, чем Гильермо когда-либо был – и в сорок, и в двадцать.
Удары следуют почти одновременно – челюсть сигнализирует, что она столкнулась как минимум с движущимся автомобилем. Или с кием, взявшим хороший замах – было такое по молодости с Гильермо.
Мгновенная боль сменяется полным отсутствием каких-либо чувств в пострадавшей челюсти.
Терапевт хлопается на пол, как мешок с мусором, и примерно с такой же эффективностью пытается сопротивляться.
Перед глазами вспыхивают миллиарды крохотных солнц – не может же такое быть от удара о напольное покрытие коридоров? Сотрясение мозга?

Он старается лишний раз не шевелить заломленной рукой – чувствует, что дикий пациент не постесняется и переломом наградить желающего помочь врача. Поворачивать голову он тоже не рискует – а жаль, а то увидел бы, как сползает-таки на пол Дален, чудом спасенный от этой участи получасом ранее.
От продолжающегося мотания – не по своей воле – в глазах снова темнеет. Гильермо почти нехотя вспоминает, что у него была и вторая рука – до чего сложно соображать, до чего сложно сосредоточиться и не закрыть глаза.
Пожалуй, ему помогают две мысли – первая о сестре Тэтчер. Девчушка не заслужила, если викинг набросится и на нее. А вот вторая мысль куда сложнее – даже понимая, что бой проигран в начале, что никакого боя-то и не было, Гильермо не может не сопротивляться.
Он неуверенно загребает свободной рукой по гладкому больничному полу, пока не восстанавливает полностью контроль над ней. Это стоит ему челюсти, как пить дать, а может – и удобного, притершегося к доктору, халата, но все же Гильермо может взмахнуть рукой и вцепиться Торнбьёрнсену в пояс больничных штанов, пытаясь завалить викинга на себя, чтобы освободить вывернутую руку.

Викинг нападает молча, как волк – и Гильермо даже не пытается воззвать к его голосу разума. Он вообще не уверен, что сейчас есть, к чему взывать. А потому лучше разбираться с насущными проблемами также молча. Ни о камерах видеонаблюдения в коридорах, ни о том, что можно – чисто технически – крикнуть санитаров, он не думает.

+4

27

Да что ж такое! – коренастый мужичок зрелых уже лет отставил большую чашку чая, успев сделать едва ли пару глотков до того, как мониторы в комнате службы безопасности Дома Возрождения начали показывать инте-е-ересное кино из терапевтического отделения. Что главное, для Шона, недавно заступившего в смену, оно стало явным сиквелом того, что происходило чуть больше года назад в отделении еще более спокойном, по идее – реанимационном. Вот ведь везуха, и опять на его дежурстве, ну надо же! Типа, действующие лица из предыдущей серии имеются, сюжет, в общем, тоже чем-то перекликается; от перестановки слагаемых, то есть героев, фабула изменилась в деталях, но не в корне – психи буянили, значит, основная тема никуда не делась.
Ох, уж этот белокурый верзила! – нажавшему все необходимые кнопки Шону одного взгляда на монитор уже на бегу хватает, чтобы узнать его, а значит, вспомнить, как тогда этот же рослый господин в полуотключке пытался, и небезуспешно, кидаться в ноги санитарам и охране. А тот, что валился на пол – это раздраженно зашипевшему начальнику смены удалось ухватить с экрана краем глаза, потому что напарник замешкался в дверях – в прошлый раз на пару с еще парочкой добрых молодцев приходил похищать нынешнего буяна.
Недопитый чай сиротливо и бесполезно пускал парок в кружке, оставленной у пульта. Сигналы медперсоналу в ординаторской на этаже и в процедурный ушли, через пару секунд двух из трех охранников как ветром сдуло из операторской, а медсестра заправляла шприцы транквилизатором. Она, правда, замешкалась, ибо звонок из ординаторской несколько изменил привычный алгоритм… и дозу препарата. Еще через десять секунд люди в форме службы безопасности выросли в дверных проемах по обоим  концам коридора, впереди и сзади живописной группы из двух лежащих, одного пыхтящего, одного бьющего, одного застывшего сидя и одной девушки в розоватой униформе.   
Господа, что здесь происходит? – самым светским тоном осведомился Шон. – Вы не забыли, где находитесь? 
За спиной у беспокойных пациентов уже возникли дежурный доктор, медбрат и медсестра с набором шприцев. Терапевт сопротивлялся, отлично, значит, жив, даже не оглушен. 
Прошу отпустить доктора Гильермо, иначе представится возможность еще день полежать в палате овощем.
Стандартная процедура, пусть и с нестандартными пациентами. Вообще бы всех прочих полагалось без разговоров валить и тра... хм, в общем, принимать срочные меры к нейтрализации. Но тут (выдумали тоже!) приходилось делать предупреждение. Ожидать ответа. Если будет отрицательный, придется все-таки колоть, хоть и дано указание избегать этого по возможности, и привязывать красавцев, уже отрубившихся, к кроватям. Неприятно, но привычно. Обыденно. Почти.

Отредактировано НПЦ (24-12-2014 19:53:44)

+1

28

Лели с трудом удерживается от крика, когда вода, кажется, вытекает прямо из стенок стакана по ладони её подопечного, окрашиваясь в красный. Но Тэтчер не боится крови, не зря же она пошла в медицину.
Первая помощь. Стерилизовать. Удалить осколки, если есть. Забинтовать.
Тело девушки почти готово бросится на помощь. Усадить Исгера в стерильный кабинет. Прочитать лекцию про осторожное и неосторожное обращение со стеклянными предметами. Заменить ему все кружки на пластиковые... Девушка не успевает всего лишь на пару мгновений.
Когда лечение пациентов внезапно перерастает в потасовку Лели уловить не может. Несколько мгновений она даже не осознает, что вот сейчас на глазах у неё, может быть, происходит убийство. Она просто глупо стоит, беспомощно моргая глазами. Даже звуки доносятся до неё словно из другого пространства, как сквозь толстые стены больницы. Как если бы дерущиеся находились в закрытой палате. Или, если бы Лели это снилось.
Из оцепенения её выводит тот же многострадальный Дален, падающий на пол. Тэтчер словно оживает, вздрагивает, а потом мчится на помощь, не думая об опасности, о страхе, о последствиях. Она вцепляется мужчине в плечи, потом тянет тело в сторону, противоположную клубку тел на прохладном больничном полу.
Будь в Лели чуть меньше решимости, она, скорее всего, не сдвинула бы больного и с места. Но Лели помнит о своем долге. Она не может позаботится сейчас ни о докторе, ни о Торнбьёрнсене, но в её силах не дать пострадать Далену. Про Скиннера, который, чисто теоретически, тоже может подвернуться под горячую руку или прийти на помощь, Тэтчер забывает. Она забывает вообще обо всем, пока кряхтя и скрипя зубами тащит неподъемную тушку Исгера к скамейке.
Он в безопасности. Пульс вроде бы есть. В кровоточащей руке вроде бы ничего не застряло, но накладывать повязку все равно опасно – человеческий глаз способен усмотреть далеко не все. Небольшого жгута над локтем должно быть достаточно. Кардиомонитор доктор установит потом. Хорошо бы вколоть что-то из принесенных препаратов, но... до них сейчас не добраться, да и доктору лучше знать. Тэтчер может и ошибиться.
Лели поднимает голову, чтобы заметить прибывших санитаров.
Помни. О. Своем. Долге.
Самое главное – не смотреть на Гильермо.
Ничего не надо им вкалывать! – почти кричит Тэтчер. Она не знает, насколько правильно поступает, но ей кажется, что доктор бы не хотел жертвовать здоровьем пациентов, – это вызовет осложнения. Необходимо обойтись без транквилизаторов. Только, пожалуйста, вытащите доктора из-под него, – медсестра испуганно машет в сторону бушующего Рагнара, – он вам то же самое скажет.
Если сможет говорить. А он сможет.

+5

29

Поле зрения у Рагни расширяется неимоверно, – сейчас именно ему легко и вольготно, удобно – так и он вздыхает первый раз, сбрасывая ненужную уже теперь сдержанность – не до неё. Видит и Исгера, нырнувшего рыбкой в пол, и метнувшуюся к нему женщину: там сейчас безопасно, там он пока что не требуется, пока она не решила колоть или насильно кормить его своими белыми химическими насквозь кругляшками. Этого Бриньюльф не допустит, потому что его терпение лопнуло, кончилось оно на сегодня и всё тут, а значит, он будет в малой дружине своей принимать решения, пока у них случилась война. За себя и за того парня, как и обязан – никакой больше химии не будет, хватит.
Слух у Рагни обостряется – он слышит и крик про Глядсхейм, и топот далёких ещё ног по полу. Далёких настолько, что – это он успевает и продумать, и осознать – хватит времени на то, чтоб быстро свернуть лежащему шею: и нет, не будет тому никакой почётной с того смерти – не возьмут в Глядсхейм того, кто умер на полу, едва ли не на коленях, безоружным и не противящимся, словно принсённый в жертву скот. Бриньюльф убивать не хочет, не любит, да и не сразу осознаёт, что тот, который под руками, может помереть уже от его, Рагнаровых, действий... так или иначе, он останавливается даже прежде, чем дело принимает совсем уж дурной оборот, – позволяет себя дёрнуть за хилые местные портки, да перевалить за белый халат, словно в окоп между лежащим и стенкой. Руки Бриньюльф держит на виду, демонстрируя, что никого не держит – поводит занавешеной светлыми волосами головой, выхватывает расположение Сидящего-в-Коляске, морщится от женского крика, запоминает позу Исгера, а потом решает почти мгновенно, сразу.
Ему нужно к Арну, к Арну Элг и сдвигается, не сдерживая уже себя, не принуждая к медлительности, не попадая в рамки подвластного человечьему глазу. Он же отпустил доктора, так чего им ещё? Своих он оставлять не намерен, оттого внимания не обращает больше на вбежавших – по его, нордическим, понятиям, условия сделки выполнены, оттого он, Рагнар, почти бережно отодвигает девицу, на валькирию не тянущую, в сторону и спокойно, но быстро грузит Арна на левое плечо, словно куль с мукою, – задницей вверх. Арн всяко плеча, даже арийского, шире, и поднимающийся с полу Брини придерживает его правой рукой, словно баба – коромысло.
Мы трое идём в палату, – декларацией о намерениях, – вы все остаётесь тут.

Отредактировано Рагнар Торнбьёрнсен (06-01-2015 14:13:11)

+4

30

Не было в мире
ни песка, ни моря,
земли еще не было
и небосвода,
бездна зияла,
трава не росла.

Вот примерно это, вслед за вёльвой, мог бы сказать Арн, если б мог говорить, думать и чувствовать. Но поскольку времени и его самого тоже как бы не было – он и не трепался, даже мысленно, не ощущал, одни ётуны знают, сколько минут или часов. Потом бездна перестала быть беспробудно черным, никаким, ничем, перестала зиять и стала брезжить. Эдак неопределенно…
Медленно возникая из глухой и липкой тьмы, мир, состоящий из мутно-дрожащих пятен, не только расплывался, но ещё и раскачивался мерно – вверх-вниз и из стороны в сторону. Как на центрифуге. И мутило как там... хотя на тренажёрах Исгера укачивало редко. Обычно-то ого-го он был, свеж и бодр, но сейчас вот подкатывало к горлу... только почему-то не вверх, а книзу.

Солнце не ведало,
где его дом,
звезды не ведали,
где им сиять,
месяц не ведал
мощи своей.

А нордик понятия не имел, что такое перед взором плывет, качелится и каруселится. Еще чуток расцепив ресницы, скальд попытался сообразить – почему оно так, и когда картина видимого прояснилась, едва сдержал рвотный позыв – все качалось да еще и вверх ногами. От такого и орел бы заблевал, наверно... а Арн ничего, сдюжил, только схватился поневоле за то, что ему под вяло болтавшуюся до этого момента руку попалось. Оно оказалось приятным, знакомым на ощупь, и опозналось пальцами (глаза скашивать было опасно во избежание нового приступа дурноты), как... тоже рука, но чужая. Точнее – бицепс, литой такой, надёжный.
Ощущения возвращались не все сразу, а поэтапно, так что одновременно с тем, что съезжает, Дален почувствовал, как его придержали за бедро, тоже надежно так. От этого даже тошнота прошла, Ис напряг спину и шею, приподнимаясь, вцепился другой рукой в майку размеренно шагавшего собрата, буркнул хрипло:
Поставь меня. Сам пойду.
И всем телом сделав плавно-колебательное движение попятившегося по льду тюленя, он попытался соскользнуть с широкого плеча дроттинна и встать на собственные ноги, уже ощутимые вполне.

Отредактировано Исгер Дален (12-01-2015 17:56:04)

+3


Вы здесь » Приют странника » Хоровод историй » Цапля забвенья вьется над миром, рассудок крадёт…