Приют странника

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Приют странника » Маскарад душ » Трое в лодке, не считая Харона


Трое в лодке, не считая Харона

Сообщений 1 страница 30 из 35

1

http://sf.uploads.ru/jJAnE.png

Ночь на 22 октября 2010 г.

0

2

Доктор Киркегард обнаружил себя сидящим в жестком пластиковом кресле водного велосипеда. Поскольку такого не могло быть в принципе, он твердо решил, что это сон. Он попытался вспомнить, что было принято перед тем, как он уснул, но, конечно же, не смог. Ведь никакого «до» временно не существовало.
Определенно существовал он сам, море, небо, силуэт впереди и еще одна человеческая особь на соседнем кресле, крутившая педали. Адольф все еще не начал вращать свои педали, самостоятельно они тоже не вращались, но плыли они на удивление ровно и целенаправленно.
Адольф развернулся, чтобы рассмотреть второго пассажира – сморщенный лысоватый старик, в белом халате, скроенном на манер фрака.
Я знаю тебя. Ты все-таки сдох, старая крыса. Я помню твои комментарии: «…ваши ребяческие статьи, при полном отсутствии проработанной теоретической базы, унижают ваше собственное достоинство даже больше, чем профанируют в глазах обывателей психоаналитическую теорию в целом». Да плевать! Признайтесь, хотя бы сейчас, что ваш фаллосовый мирок давно пал, под давлением объективной реальности. А вы до сих пор занимаетесь сбором осколков древних ночных горшков. Миром правит Либидо? Миром правят искривленные патологические личности, и секс их интересует не более, чем все остальное. Не больше, чем власть и деньги.
Прошлое это дерьмо, которое ты уже давно должен был переработать, а потом спустить в унитаз, а если что-то прилипло к стенкам – воспользоваться «ершиком».
Но нет, дерьмо – это тоже важный психоаналитический символ, даже, наверное, архетип, хотя это слово вам и не нравится.

Адольф беззвучно рассмеялся.
Он все еще негодовал из-за того, что его не приняли в Американскую Психоаналитическую Ассоциацию. Нужно ему это было, в основном, для галочки, но все равно раздражало.
Куда ты везешь меня, кстати, Эрнест? Или называть тебя Хароном для пущей важности?
А сам не видишь? Это Остров Мертвых.
Арнольда Бёклина. Намекаешь, что я тоже умер? Нет. Это не так.
«– Это глюк, сон или трип. Сюжет слегка мифический, я подумаю об этом, когда проснусь».
Док пошарил в карманах. В пачке оставалось 18 сигарет после того, как он достал две, ингалятор был полным, зажигалок было несколько. Пейджера не было, да и зачем ему пейджер на Острове Мертвых.
Мелочи у меня нет. Могу угостить сигаретой.
Давай, – согласился Эрнест-Харон.
Док прикурил обе и протянул одну Эрнесту.
Киркегарда совершенно не пугало, куда его везут. В конце концов, впереди не детский спортивный лагерь или дом престарелых для больных Альцгеймером.
Харон-Эрнест крутил педали и молча курил.
А другие достопримечательности тут есть?
Он ничего не ответил.
Адольф тоже замолчал. Пререкаться из-за мелочей совершенно расхотелось, вокруг был разлит такой покой, что хотелось наполнить им коньячный бокал, согреть теплом ладони и смаковать аромат. Он любил дорогой алкоголь, но предпочитал ему мозгодробительную дурь. С такими пристрастиями можно было увидеть не только Харона и остров смерти. Но бояться было совершенно нечего, ведь «все» в таком виде, в котором видится, существует только в сознании. «Все», которое существует само по себе, не похоже на то, что существует для нас.
Вокруг было красиво. В смысле – цвета ярче, а контуры четче, видимо, как бывало во сне, док видел мир обоими глазами. Запах хвои кипарисов смешивался с запахом воды. В нем было что-то... торжественность.
Он сосредоточенно смотрел на все приближающийся остров. Усилием сознания он попытался превратить узнаваемый пейзаж в сюрреалистический, но тщетно.
«– Ладно, ладно», – подумал Адольф. – А то еще превратится в нефтяную вышку».
Над Ахероном или Стиксом не летали птицы. И двухголовые рыбы не выпрыгивали из воды, спасаясь от трехголовых. Слышался только плеск воды, падающей с лопастей их плавучего средства. Внезапно в этой почти тишине, словно приветствуя, гулко зазвонил колокол. Он издал недолгий лаконичный перезвон и затих.
« – …не спрашивай, по ком звонить колокол – он звонит по тебе. Да я и не спрашиваю, это же очевидно».
А помнишь, – обращаясь к Харону-Эрнесту, – ту неформальную вечеринку в кафе после конференции? Это я сделал тем французам, почитателям Локана, пина-коладу со слабительным. Не люблю французов.
А выпил ее я, – отзывался Харон, – потому что люблю пина-коладу.
Из-за этого ты не принял меня в Ассоциацию?
Да. Я сразу понял, что это ты сделал, хотя уже тогда был довольно уважаемым профессором. Ты социопат, тебя вообще нельзя к людям подпускать.
Ну не скажи. Меня как раз можно, меня уже не испортишь.
«А в ассоциацию я все же вступил, но позже».
Они подплывали. Адольф заметил, чем ближе они были, тем прозрачнее становился его перевозчик. Когда один из понтонов стукнулся об известняк пристани, Харон растворился в воздухе.
«Очень символично. Остров вечного экзистенциального одиночества».
Киркегард вылез на берег и сел на камни, уставившись на Ахеронский океан – куда не глянь – всюду горизонт. За спиной тихо, не шелохнувшись, стояли кипарисы, высаженные тут, вероятно, в честь богов смерти.

+5

3

Мерный скрип, в принципе, не был неприятным, но всё-таки раздражал, как любой шум, проникающий в сон и вытаскивающий из его бархатной, блаженной тишины. Темноту под веками, такую же желанную, между прочим, тоже рассеивало – светом из-под ресниц. Глаза совершенно не хотелось открывать, но кто бы его спрашивал? Только не сами глаза... они открывались – без спроса. Ну, хотя бы потому, что, кроме скрипа и плеска, тоже размеренного, имелся и чисто тактильный раздражитель – коже было горячо, её очень даже ощутимо пригревало... о, нет, уже и прогревало солнцем – лоб, скулы, грудь... даже налетающий короткими порывами ветер был горячим. Прожив год на Сицилии и около полугода на Лазурном берегу, Восьмой так и не привык к этому обыденному чуду – выйдешь на улицу, а ветер не холодит, не овевает прохладой, а гладит лицо и руки тёплым.
Щурясь от солнечного блеска на изломах волн, Рэй машинально провел пальцами по ключицам, нащупал завязку ворота рубахи с очень широким вырезом, покрутил её в пальцах, давая глазам привыкнуть к слишком яркому свету дня, ещё и отраженному морской водой. Морской же? Горизонта видно не было, виднелось кое-что на переднем плане. На двух планах. На совсем ближнем – высокая фигура седовласого старца в сером домотканом явно плаще, а сильно подальше, вне лодки с очень высоко задранным носом, переходящим в вертикально торчащий бушприт, прямо по курсу – гористый остров, чем-то похожий на помесь Колизея с троном, на неровном уступчатом «сиденье» которого торчали кипарисы. Почему-то под ветром они не шевелились, впрочем, и ветер-то стих, воздух стал неподвижным, плотным, душным.
А скрипело, между прочим, весло – то, которое болталось в уключине, так жалобно, что Рэймонд перестал, невольно выпятив нижнюю губу и склонив голову слегка вниз, коситься на матерчатый шнурок-кулиску в пальцах, и столь же невольно взялся за рукоятку, гладкую, видимо, сотнями и сотнями рук отполированную – просто чтоб прекратить звук. И плескало, на минуточку, тоже весло, но другое, то, что держал высокий дед.
Дедушка с веслом. – Рэймонд еле слышно хмыкнул, крепче ухватывая рукоять, преодолевая сопротивление воды под развернувшейся лопастью. И хмыкнул ещё раз, пытаясь вспомнить, когда же он в последний раз на лодке-то плав… ходил, конечно же, ходил, (зря, что ли, родной дядюшка-моряк грозил Рэй-тяну ремнём с форменной пряжкой, напоминая, что плавает только дерьмо, а корабли ходят. Даже такие маленькие корабли, как этот… ялик), и ещё соображал, мозоля взгляд о переплетение нитей на серой плотной ткани плаща почти перед своим носом – кого этот стоящий спиной старик так мучительно напоминает.
Мучения длились недолго – стоило проскользить взором по тонким белоснежным волосам вверх, как стало видно, что белое же весло деда оканчивается витым навершием.
Посох? Очень знакомый посох.     
Эээ... Гэндальф? – позвал Скиннер, поправляя задравшуюся от движений его весла-просто-весла рубаху на голых коленях, до которых она еле доставала, прежде чем взялся за рукоятку и второй рукой, пробормотав хрипловато канонично-киношную реплику вообще-то именно волшебника: – И почему я не удивлён?..
Удивления, и впрямь, не случилось – ну Гэндальф, ну Митрандил, ну истари, ну посох, ну вполне эльфийский белый чёлн, вроде того, в каком уплыл к водопадам Рэроса Боромир, но почему-то со вполне норманнским бушпритом в виде драконьей головы. Так и Боромира по норманнскому вполне обычаю отправили на тот свет... только что стрелой не подожгли. Не, не удивительно, учитывая, насколько Рэймонд всегда осознавал свою типично хоббитскую натуру. Странно, может быть, что на нём штанов нет, но… ах, вот в чём дело! – по банке из плотной, белой древесины почти без текстуры, осиновой, как определил сходу Восьмой (спасибо родному дедушке-плотнику), расстелен сложенный вчетверо большой килт – красно-черный, клана Грант. Тут его, конечно, правильно не наденешь, но на будущее – хорошо. О, и ремень есть, и килтпин, дивно. С сандалиями, правда, смотреться будет диковато, но гетры на этом острове… М-да.
А что за остров, кстати?
Камо… плывеши? – самым светским тоном осведомился бывший штурман, и чуть не заржал сам, шутка вышла убойная.
Старик, обернувшись, тоже улыбнулся – насмешливо и лукаво:
Нет, наш путь не кончается смертью. Смерть – лишь продолжение пути, начертанного всем.
А, так я умер? – не расстроившись, уточнил Восьмой. – А ты – Харон?
Он действительно не огорчился, не испугался, скорее, стало чуток обидно – ну, была у Рэя смешная такая мечта, одна из немногих – попасть после смерти в Глядсхейм, если уж по ту сторону обязательно надо куда-то попадать. Ворочая веслом, фантаст не без грусти вздохнул, снова оглядывая песчаник совсем уже близкого берега:.
Жарковато как-то. Слишком уж средиземноморский дизайн у этой Вальхаллы. Мы не промахнулись, случайно?
Мир не в книгах и картах, он там – за окном! – ответил старикан, указывая веслом на причал. – Ну, то есть перед носом.
Рэй хмыкнул, все оставшиеся гребки размышляя, где прокололся в своём пристрастии к северным сказаниям, и почему так синкретично они смешались с мифологией греческой и классикой фэнтази. Глобализация, однако. Чем расплатиться с лодочником, он не волновался – туго набитый меховой спорран заботливо положен был на тартан. Когда нос челна ткнулся в причал, Скиннер отвязал ремешок клапана и вытряхнул на ладонь пару медных монет в ладонь деда. Когда тот сжал кулак, на сухой блестящей коже тыльной стороны кисти, возле большого пальца стал виден вытатуированный якорь – бледно-синий от давности лет, точно такой же, как у флотского дядюшки.
Прощай, – сказал начавший терять цветность и плотность старикан. – А я составлю компанию единственному, кто здесь сохранил остатки разума.
Это кому же? – поинтересовался Рэй, закидывая на плечо сложенный плед и спрыгивая в воду.
Самому себе, – ох, уж этот неповторимый волшебнический апломб.
Скиннер фыркнул, радуясь тому, что вода теплая и... плотная и гладкая какая-то, будо мыльная. Он нагнулся, почерпнув ее в пригоршню, впуская в ладонь мелкую волну, чтобы попробовать её на вкус.
Голая же соль… Стикс крутого посолу.
Когда Рэймонд отплевался, ни старика, ни челна уже не было. Зато неподалёку на камушках обнаружился доктор Киркегард, невозмутимый, как обычно. Вот тут, наконец, пришло слабое удивление.
Док? – хлопнул ресницами бывший штурман и, не отжав подола, потому как руки были заняты пледом и ремнём со спорраном, неловко вскарабкался на причал, потопав к своему психиатру. – А что, мы дуэтом умерли? Или дуплетом? Или ещё народ прибудет? На Приют лавина сошла, или его таки взорвали соратники тех сумасшедших басков? Или боевики ФАРКа?

Отредактировано Рэймонд Скиннер (21-10-2016 22:47:12)

+4

4

Край плаща зацепило и потянуло куда-то в сторону. Потянуло с такой силой, что еще чуть-чуть, и послышится треск разрываемой ткани. От этого грубого рывка беспокойная и без того дрема лопнула, как мыльный пузырь. Открыв глаза, Мураки резко приподнялся на локтях. В разрозненных спросонья мыслях царило только одно желание: объяснить неизвестному шутнику, что будить людей, стаскивая их с кровати – не самая лучшая идея из тех, которая может прийти в голову посреди ночи. Но слова застряли в горле. Непривычно жесткая неровная поверхность под ним накренилась и качнулась влево. Шероховатое дерево под ладонями окончательно донесло до него осознание, что никакой кровати тут не было и близко, а глухой плеск воды и клубящийся над ней прозрачно-белый туман стали тому лишним подтверждением.
Но это все еще ничего не проясняет. Какого черта?
Еще один рывок. Рассмотреть что-то в редеющей у кромки плота дымке было непросто ровно до той секунды, пока оно не подобралось ближе. Непропорционально длинная и тонкая женская рука настойчиво и с силой совершенно немыслимой для маленьких изящных пальцев, тянула его в воду. Кошмар на этот раз бил все рекорды по реалистичности. Мураки был уверен, что должен вот-вот проснуться, но вместо этого все явственнее ощущал запах мокрой древесины, тины и тонкий, еле уловимый, но хорошо знакомый аромат духов.
Инстинкты, в конце концов, взяли верх над разумом, твердившим как мантру, что все вокруг не больше, чем сновидение. Вывернувшись из рукавов плаща, он вскочил на ноги. Один точно выверенный шаг. Рука, оказавшись придавленной сверху подошвой ботинка, судорожно забилась, безуспешно пытаясь сжаться в кулак. С выражением крайнего отвращения на лице Мураки надавил сильнее. Еще сильнее. Насколько же крепкие кости у этой твари?
Переливчатый дрожащий смех донесся откуда-то издалека, словно в ответ на его мысли. Он вскинул голову на звук, а затем, посмотрев под ноги, не увидел там ничего, кроме нескольких клочков тумана. Только плащ, лежавший рядом, будто снятый с мачты парус. Наклонившись, Мураки поднял его, встряхнул пару раз – полы безнадежно вымокли – и накинул на руку. Внутренний голос звучал в голове холодно и отрезвляюще.
Это сон. Очередной дурной сон. И я проснусь.
Это не сон, – возразило ему мелодичное меццо-сопрано, которое, Мураки мог бы поклясться, он уже слышал раньше. Много раз до этого. Но ни разу – вот так, в своей голове, как сейчас.
Марево расступалось, открывая взгляду высокую тонкую фигуру. Облаченная в белые одежды, она, стоя спиной к пассажиру, монотонно перебирала веслом. В такт ее движениям раздавался плеск и негромкий перестук – четки на запястье соприкасались с гладким веретеном.
Я не вижу иных рациональных объяснений происходящему. Я не знаю, кто ты.
Не видишь
, – как-то подозрительно легко согласилось видение, – потому что смотришь не туда. Оглянись вокруг. И не обманывай себя. Ты знаешь.
Не без сомнений, Катзутака все же последовал странному совету, и с удивлением обнаружил, что туман рассеялся. Солнечные лучи, пробиваясь из-за туч, освещали возвышающийся крепостью посреди бесконечного водного пространства скалистый остров.
Что это?
Рано или поздно сюда попадает каждый. Ты не исключение, – в дневном свете он смог увидеть треугольный кусок белой ткани, повязанный вокруг головы незнакомки.
Раздраженно вздохнув, Мураки прижал ладонь к лицу. Догадка о том, где он оказался, не заставила себя ждать, но рассудок продолжал настойчиво отвергать ее.
Все еще не веришь? – фигура небрежно повела плечом. Чем ближе становился остров, тем медленнее они двигались – веревки, связывающие бревна, истлевали и рвались на глазах. – А мы уже на месте, – весло исчезло, словно его никогда и не было. Видение, наконец, повернулось к нему, и Мураки увидел, что повязка оказалась шире, чем он предполагал. Треугольный ее конец полностью скрывал лицо женщины. Белыми одеждами оказалось не что иное, как кимоно, и доктор вскользь отметил ожидаемую деталь, которая не могла не броситься в глаза среди прочих: оно было запахнуто справа налево.
Осталось еще кое-что. Сущая мелочь.
Она вытянула руки перед собой и свела большие пальцы вместе, накрывая внешнюю сторону левой ладони внутренней стороной правой.
Мелочь?
Не успел Мураки озадачиться этим вопросом, как почувствовал, что что-то ползет по его шее, норовя забраться в волосы. Скривившись, он запустил руку под воротник, желая поскорее извлечь живое нечто оттуда, чем бы оно ни было. В сомкнутой ладони, стремясь вырваться из ее плена, трепетал крупный мотылек.
Разжав руку, Катзутака обнаружил себя стоящим по колено в воде. Зачем-то, без особой надежды, что увидит хоть что-то, что объясняло бы ему весь творившийся бред, осмотрелся по сторонам. Плот, таинственная покойница, мотылек – все растворилось. Оставалось лишь одно – двигаться в сторону берега. Тем более, что на этом самом берегу виднелись две подозрительно знакомые фигуры, обладателей которых хирург, пожалуй, ожидал встретить меньше всего.
Доктор Киркегард? Рэймонд? – увидев пациента, преспокойно стоящего на своих двоих, Мураки не скрыл удивления, – что ж, если мне снится сон, в котором вы способны передвигаться без инвалидной коляски, то я хочу верить, что он вещий. В противном случае все не так уж радостно. Где мы?

+5

5

Доктор наблюдал за приближением лодки и за последующим ее исчезновением.
Адольф ничуть не удивился появлению Скиннера, своего пациента и старого знакомого, отжимающего полы одежды, стоящего на своих двоих. Дока участь подмочиться не постигла, он успел спрыгнуть прежде, чем водный велосипед потерял плотность.
Док? А что, мы дуэтом умерли? Или дуплетом? Или ещё народ прибудет? На Приют лавина сошла, или его таки взорвали соратники тех сумасшедших басков? Или боевики ФАРКа?
Здравствуй, Реймонд. На мой взгляд, все намного проще – ты мне снишься. Выглядишь прекрасно! Но все равно не понимаю, с чего бы мне это все приснилось? Присаживайся, – он похлопал ладонью по пористой поверхности известняка. – Ты, конечно, можешь возразить, что это я тебе снюсь, но это абсолютно ничего не меняет. Давайте просто посмотрим на воду. Я так давно не был у моря.
Он снова повернулся к воде. В том чтобы смотреть на морскую поверхность определенно что-то было, то ли фактура, то ли горизонт в пределе, а может это ритмичное подергивание продольно-поперечных волн?
С чего ты взял, что мы умерли? Тебя, как мне показалось, подвез какой-то монах, похожий на Гэндальфа, а меня оппонент из психоаналитической ассоциации. Не слишком ли это комично для начала загробного путешествия? Все слишком архитипично-антично. Если бы я лично был знаком с Юнгом, наверное, подумал бы, что он мне мстит, – Адольф рассмеялся.
Мы же с тобой не любовники, чтобы быть в моем сне вдвоем, нашу компанию обязательно кто-нибудь да разбавит.
И точно, над водой внезапно поплыл туман, из которого показался плот с белым возничем. Мысль о том, кто может быть на нем пришла в голову даже раньше, чем док его увидел.
«Всегда в белом. Вот если бы он в оранжевом появился. Это был бы знак, или признак Кришны».
Доктор Киркегард? Рэймонд? Что ж, если мне снится сон, в котором вы способны передвигаться без инвалидной коляски, то я хочу верить, что он вещий. В противном случае все не так уж радостно. Где мы?
Где? Мы в картине, доктор Мураки, – Киркегард рассмеялся, давно ему не было так хорошо во сне. – Это «Остров Смерти», существует 6 вариантов, кажется, но я не знаю точно в каком. Я не искусствовед и не могу оценить красоту или символизм этого художественного произведения. Впрочем, и не хочу. Вот Реймонд думает, что он умер, – он улыбнулся. – А вы, доктор, что думаете?
Реймонду:
Вот и доктор Мураки тоже думает, что это мы ему снимся. Это фарс, а не смерть.

+4

6

Да? – вот поди пойми человеческую натуру вообще и упрямую скоттскую натуру в частности: Скиннер показался разочарованным тем, что находится не в своем или общем посмертии, а лишь в чужом сне. Так и было – лёгкое недовольство заставило его не то чтобы заспорить, но возразить: – Но Вы действительно мне снитесь, доктор, то есть это обоюдно, а разве это возможно?
Оглянувшись на окружающие заливчик скалы, Скиннер не стал теснить доктора на камне. Пусть тот и был большим, а доктор щуплым, но раз напротив имелась точно такая же глыбища, омываемая мелкими волнами, так почему бы не устроиться обоим удобно? Плед отлично расстелился на противоположном причальном камне, куда Восьмой взгромоздился сперва неловко, не всерьёз, как на барном стуле, но потом подтянулся, опираясь ладонями в шершавое сукно на шершавом камне, и уселся со всем наивозможным комфортом, болтая ногами по-мальчишески, слушая своего психотерапевта, как привык – с интересом и уважением.
Ну да, на небесах только и разговоров, что о море, – усмехнулся он, понимая, что всё-таки гнёт своё. Ох, не зря двоюродная бабушка всё детство называла его настырным. Цитата была неточной, но напоминала многое – и приятное: тоже побег из Приюта к смерти… несостоявшейся, кстати. Не случилось тогда ни его сеппуку, ни утопление тощего казахского нукера в последнем море.
И, по-моему, это был не монах, похожий на Гэндальфа, а сам Гэндальф, похожий на монаха, – припоминая ну очень знакомые глубокие залысины на морщинистом лбу старика и белую… точно не рясу, скорее, балахон под серым плащом с капюшоном, пробурчал задумчиво Рэй.
Его действительно смущало то, что Киркегард, оказывается, видел и его дурацкого Харона, и претенциозно-пафосный белый, почти эльфийский чёлн, который он своим транспортом для доставки сюда не выбирал... или всё-таки выбирал? – нельзя однозначно сказать, потому как, по совести, шотландец с этим, как бы не своим выбором не согласиться не мог, ибо как вариант – очень даже.
Комично, пожалуй, – вздохнул он, сильнее сгибая левую ногу и опираясь пяткой о край камня, чтобы потереть голую коленку и голень – кожу стягивало, а из-под пальцев натурально осыпалась мельчайшая пыль, поблескивающая в напоенном светом воздухе. Рэй лизнул подушечки пальцев, скривился – солонущие. – У меня так точно – обхохочешься. Однако, вон, и лодка была, Вы сами видели, и старик – всё, как положено по архетипу, хотя я бы лично предпочёл радужный мост, честно.
И будто в ответ на это замечание над морской не-то-чтобы-совсем-гладью в той стороне, куда смотрели врач и пациент, замерцало радужно-зыбко, легкая рябь появилась и в воздухе, всё более загустевающем в туманную дымку... из которой выдвинулся плот.
Здравствуй, «Кон-Тики», – невольно ухмыльнулся Восьмой, наверняка заставляя снова икнуть блудного казаха, оставшегося в мире живых и когда-то выпросившего в подарок затрепанную книжку Тура Хейердала, которую сам Рэй не успел дочитать к моменту отъезда Хадзи из Приюта. – И без девушки с веслом таки не обошлось… – наблюдая за тем, как оная начинает таять вместе с туманом, а плот – рассыпаться по брёвнышку под щёгольскими по обыкновению белыми ботинками Мураки, Скиннер не сдержал ухмылки, в которой доля злорадства точно превышала ПДК. – И как там оно пелось в русской почти народной?.. «...это от ночной звезды... Матушка возьмё-о-о-от весло – значит, получу п...» – даже на предполагаемом том свете Восьмой не матерился по-настоящему, тем более в присутствии женщин, хотя бы и мысленно – кто знает, на что способны здешние хароны и хароницы. Да и в юмор его тянуло как всегда со страху – внушали они, внушали – и дама в белом, и доктор. Который, к ещё одному лёгкому разочарованию Рэймонда, даже намокнув до колен и выше, не выглядел жалкой мокрой курицей, скорее уж – свысока недоумевающим мокрым белым котом. – Что значит врожденная элегантность!.. – не без восхищения хмыкнул шотландец, вслух отвечая со своего насеста:
Здравствуйте, Мураки-сан. Да вот, как видите, лёгкий путь для меня всё-таки нашёлся.
Ну да... если ты проснулся, и ничего не болит – значит, ты умер, в моём случае это до смешного верно. И ещё... как там у Вильяма нашего Шекспира... кто стал бы выносить, когда так просто сводит все концы удар кинжала! – так ведь, да?.. – Восьмой щурился, глядя на то, как ветерок треплет лёгкие белые волосы хирурга. – Может, потому я так цепляюсь за мысль о том, что умер – просто не хочу возвращаться под его скальпель и во всё, что за этим последует?
Фарс? – обернувшись к Киркегарду, переспросил он, – А трагедь, выходит, на этот раз мимо пролетела?

Отредактировано Рэймонд Скиннер (26-06-2016 20:20:50)

+4

7

Остров Смерти. Звучало весьма поэтично, но Мураки не впечатлился. Утверждению, которое выдвинул Адольф, он внимал с недоверием и скепсисом, хотя и своих догадок высказывать не торопился. Даже плот, который не далее, чем минуты две назад, рассыпался на бревна, растаявшая в дымке покойница и маленькие тонкие лапки мотылька, щекочущие шею, казались куда более осязаемыми и не вносили такой диссонанс в сознание, как мысль о том, что можно однажды вот так обнаружить себя в картине, в компании двух знакомых. Один из которых, к слову, каким-то чудесным образом исцелился от своего недуга. Ощущения самого Мураки говорили ему, что эта земля, где бы она ни располагалась, чудесными целебными свойствами, которые распространялись бы на всех прибывающих, не обладала: глазной протез оставался все там же, где ему положено быть, качество зрения тоже не претерпело радикальных изменений. Следовательно, никакой закономерности в этом, как и подтверждения мистических свойств острова, не было.
Да тут, похоже, ни в чем нет ни малейшей закономерности. Разве только в том, что мы все очутились именно здесь в одно и то же время. Нелепица какая-то.
В картине? – Мураки с сомнением ухмыльнулся, глядя на то, как веселится его коллега, – Звучит хорошо и многое объясняет. Но я бы не утверждал ничего наверняка, доктор Киркегард. До тех пор, пока не пойму, как оказался на плоту, который доставил меня к берегу, – он мотнул головой в сторону набегающих на камни волн.
Соленый запах воды ощущался в воздухе слишком уж настойчиво и явно для того, чтобы все вокруг можно было безапелляционно объявить сновидением. Это тяготило доктора ничуть не меньше, чем неопределенность сложившейся ситуации, но последовательность упрямо не желала сдавать своих позиций, несмотря ни на что. Отринув ее, оставалось признать бы только одно – плен собственных иллюзий оказался сильнее рациональности, и солидный провал в памяти был тому косвенным доказательством. Предположение о том, что он действительно умер, в этом случае пугало его гораздо меньше, если пугало вообще. Устремив взгляд на Скиннера, который, кажется, своим положением был вполне доволен, Мураки пожал плечами и сухо обронил:
Не подумайте, что я не рад за вас, но нашелся ли? Как верно подметил доктор Киркегард, все это, в самом деле, больше напоминает фарс. Вы помните, как попали сюда? –погруженный в размышления, он сделал несколько неспешных шагов вдоль берега. До линии горизонта не было видно ничего, кроме неизменно меняющегося очерка волн. Катзутака остановился и напряг слух. Единственным звуком, доносящимся со стороны острова, был умиротворяющий шелест кипарисов, – Полагаю, нам стоит осмотреться. Это должно прояснить хоть что-нибудь.

Отредактировано Мураки Катзутака (15-07-2016 07:22:13)

+3

8

– Не надо трагедий, Рэймонд, они лишь выжигают душу. Бытие течет плавно, словно равнинная река. А люди все продолжают страдать, писать сюжеты, продюсировать и разыгрывать в лицах свои маленькие трагедии.
На душе Адольфа было непривычно приятно и легко.
«Не важно, где мы. Здесь я ощущаю покой».
– В картине…
– Не в смысле натурально в картине, а в ее платоновском прообразе скорее, в том, что из мира идей.

Доктор сполз с камня и встал на ноги.
– По легенде Харон привозил души выдающихся личностей на остров. Мы личности, вроде бы, не выдающиеся, но, вероятно, таковыми себя считаем, но вряд ли он привозил их на остров по трое.
«- Желание контролировать ситуацию вполне типично, но, может, нам просто воспринимать все как, есть. Может быть, это вовсе не загадка, которая хочет, чтобы ее разгадали».
– В чем прелесть сна? В том, каким бы нелепым он ни был, он ощущается как реальность, из него нельзя выйти усилием воли, даже если ты понимаешь, что это сон. Конечно, сон – Рэймонд стоит на свои двоих, я вижу обоими глазами. Но, даже если предположить, что я заснул в кресле в своем кабинете... даже если это представить, отсюда мне не вырваться.
«А стоит ли?»
«У кипарисов такие маленькие забавные шишечки, а третий вариант этой картины висел в бункере Гитлера».

Адольф достал ингалятор и прыснул в глотку, просто для проверки.
– Можно и осмотреться. Мне показалось, или я видел какие-то входы наверху. Жаль, фонарика у нас нет, с другой стороны, он, возможно, не потребуется. Что, если там комнаты, исполняющие желания? Самые заветные! – он весело рассмеялся. – И даже если не исполняют – повод задуматься? Чего бы я хотел больше всего? Или кем бы я хотел быть? Мне кажется, задаться этим вопросами никогда не поздно. В любом случае, посмотреть на море мы еще успеем. Особенно если прав Рэймонд. Тогда впереди у нас целая вечность!
Наркотик действовал.
Непонятно, что это могло значить, поэтому Адольф развернулся в сторону склона, и полез вверх.

+2

9

«Это многое объясняет»! Ну да, ну да! – щурившийся на солнечный свет и блики на волнах Восьмой опять весело ухмыльнулся, небрежно свешивая с высоко задранного колена запястье и кисть. Почему-то осторожно-недоверчивый тон элегантного сенсея заставили Рэя сделать мини-открытие – эту фразу часто употребляют, когда озвученная гипотеза кажется крайне сомнительной и не объясняет ни хрена. – Для того, чтобы мы оказались в картине, пусть даже в смысле… – бывший штурман чуть напрягся, вспоминая нужное слово, прищёлкнул пальцами, найдя его. – ...затомиса, вернее, мини-затомиса, или чистилища, тоже на троих, – это выражение вызвало новую улыбку, – да хоть даже сна, её должен знать каждый из нас. Или нет? Видимо, Мураки-сан о ней слышит впервые, как и я. Значит ли это, что мы во сне доктора Киркегарда?.. А может, и вовсе его сотворил для нас кто-то свыше? Ах, вот беда, я же не верю ни в какое «свыше». Хотя в загробный мир я тоже не верю... тем не менее, сижу тут на камушке, на солнышке греюсь. И что же с этим делать? – ухмылка сменилась тихим смешливым фырканьем. – Снимать штаны и бегать! Однако даже и штанов-то на мне нет... что, однако не отменяет нужды бегать, а главное – охоты.
Ну, фарс так фарс, – охотно согласился бывший штурман с обоими докторами, – Да по мне – хоть водевиль, честное слово, хоть варьете с канканом. Вот уж по чему, по чему, а по трагедиям я скучать точно не буду.
Скиннеру вообще было весело. Он бесстрашно встал на парапете, поглазел еще на море, на солнце из-под приложенной козырьком ладони, развернулся боком, прошёл несколько шагов по узкой, меньше метра шириной, дорожке из каменных блоков, и с радостью понял, что не страшно упасть ни на камни слева, ни в море справа. Он нарочно нагнулся за ремнём – не потому что тот нужен был, а просто – проверить себя. Пожалуй, с психиатром можно было согласиться – боязнь высоты прошла тоже, а так бывало только во сне. На ходу опоясался – просто чтобы нужная вещь была под рукой, а не потому, что неудобно ходить в одной рубахе.
Так-то, если рукава у неё оторвать – вполне даже каноничный хитон выйдет, раз у нас тут средиземноморско-античный антураж, – взглянув в сухую и гибкую спину Киркегарда, Рэй удивлённо качнул головой, пробормотал по занудской привычке:
А я вот не знал, что Харон только на VIP-рейсах подвизался, всегда считал, что он всех подряд в челноке перевозил, даже у самых бедных вроде бы находились те самые два обола, что на глаза клали. Как плату лодочнику именно.
Застегнув пряжку, Восьмой оглянулся, ответил другому доктору:
Нет, я не помню, как сюда попал, Мураки-сан. – Рэймонд улыбнулся мягко, будто теперь пришла его очередь подбадривать. – Но, по большому-то счёту, какая разница? Если это сон – он не так уж дурён пока, а если мы умерли – вокруг какой-то... довольно райский ад.
Он перевёл взгляд на оставленный на парапете плед, подумал секунду, размышляя, украдут его или нет, есть ли тут кому красть, а если есть, будет ли потеря этой вещи катастрофичной. Вроде бы на все вопросы ответ выглядел отрицательным, а всё почему? Тащить тяжелый тартан на себе в горы не хотелось. Но... надо ли говорить, что поступил шотландец вопреки собственной лени? Да-да, и вернулся, и шерстяное полотнище поднял, и, закатав в него спорран, тючок соорудил умело из того же ремня, оставшись-таки распояской, приборматывая тихо, но внятно:
В общем, даже если это сон, я лично собираюсь его посмотреть, со всем интересом. Если же это посмертие… будем решать проблемы по мере их поступления, я так думаю. Жизнь в каждом вдохе, пока живу – надеюсь, и нет ничего, кроме текущего момента, не так ли? – карие глаза насмешливо и, пожалуй, счастливо блестели, закинув скатку за плечо, фантаст спросил громче, протягивая руку хирургу, чтобы помочь ему взобраться на парапет: – Вы идете, сенсей? Мне вот определённо понравилась идея насчёт комнат, исполняющих желания. Какие-то помещения тут определённо есть, – Рэй мотнул головой, указывая вверх, на прорубленный в скале портал. – Вроде бы и колокол звонил...

Отредактировано Рэймонд Скиннер (20-07-2016 02:42:37)

+3

10

В картине ли они были, или в ее воплощении в мире фантазий, сути дела для Мураки это не меняло. Но и спорить с коллегой по этому поводу он не стал. Это было бессмысленно, разводить дебаты можно сколько угодно, а с мертвой точки так и не сдвинуться. Да и упоминание Харона вызывало отнюдь не самые приятные еще совсем свежие воспоминания о покойной, возвращаться к которым не было ни малейшего желания. Делиться ими с кем-то из присутствующих – и подавно.
Выходит, мы все прибыли сюда по воде, а не просто вдруг обнаружили себя на острове? Не слишком ли странная закономерность для сна, в котором любая закономерность очень условна? И... чей же это все-таки сон?
Возможно, – сдержанно отозвался он, – Но я не могу согласиться с вами во всем. Усилием воли можно заставить себя проснуться. У меня обычно получалось, но... видимо, не в этот раз.
И этому должно быть объяснение. Как и тому, почему ко мне чудесным образом не вернулось бинокулярное зрение.
Катзутака поднял голову и посмотрел наверх. В скалах, со всех сторон обступивших остров, виднелись те самые входы, о которых говорил Адольф. Аккуратная прямоугольная форма давала повод думать, что к их созданию явно причастна человеческая рука, или, по крайней мере, что-то или кто-то, достаточно разумный для того, чтобы внести свои правки в местный ландшафт. Но вот их предназначение оставалось загадкой, как и все, что происходило вокруг. Энтузиазма Киркегарда он все так же не разделял, версия о комнатах-джиннах, которая выглядела совсем уж сказочной, вызвала у него снисходительный смешок.
Как знать, сказки бывают разными, за исполнение желаний всегда приходится заплатить втридорога. А джинны на проверку и вовсе оказываются не добрыми помощниками, а злобными демонами с тягой к разрушению.
Ваш оптимизм не может не обнадеживать, доктор. Но одно мое желание, если верить тому, что я вижу, исполнилось уже и без участия волшебной комнаты.  Как ни странно, и без моего участия. И поэтому больше напоминает видение, – взглянув на Рэймонда, он согласно кивнул, – Для ада тут слишком хорошая погода. И народу не так много, как я бы ожидал, – бережно сложив плащ, Мураки оставил его на парапете. Из соображений целесообразности в первую очередь – при подъеме наверх нести его в руках было бы попросту неудобно, взбираться в нем по каменистому склону, рискуя наступить на полы или испачкать, тоже не хотелось.
Иду, – помощью Скиннера он так и не воспользовался, отрицательно качнув головой, – Спасибо, не стоит. Поберегите силы, они могут вам еще пригодиться, – закатав рукава рубашки, дабы они не стесняли движений, он поднялся на парапет, и парой тщательных движений отряхнув брюки, направился следом за остальными.
Колокола, о котором упомянул Рэймонд, доктор до сих пор не слышал, однако теперь становилось понятно, что это не гарант того, что никакого колокола здесь нет и в помине. Любой, даже самый слабый шорох, самая незначительная мелочь могли оказаться важными,  и хирург был предельно сосредоточен. Ожидать от этого места можно было абсолютно чего угодно.
Но к тому, что случилось примерно на середине подъема, хирург готов не был.
Он точно знал, что это невозможно, но и списать все на игру воображения не мог, ведь отчетливо чувствовал, как сместился в сторону протез в пустой глазнице, который, к счастью, не было видно за прядями волос. С амплитудой движения обычного человеческого глаза, и тут же вернулся на место, сам по себе, не подчиняясь воле того, кто носил его.
Остановившись, Мураки по инерции прижал ладонь к правой половине лица и сжал зубы, борясь с резко нахлынувшим желанием вытащить протез и выбросить его в море. Спонтанное движение внезапно ожившего куска пластика отозвалось в голове вспышкой боли, но она сошла на нет так же быстро, как и появилась. Губы скривились в напряженной и жесткой улыбке.
Да чтоб тебя. Это даже смешно. Не просто, а чертовски смешно. Что дальше?
Он решил выждать немного, прежде чем подниматься дальше, настороженно прислушиваясь к себе. Но, вопреки опасениям, его тело больше не планировало подкидывать ему никаких сюрпризов.
Пока.
Убедившись, что снова полностью контролирует себя, доктор поспешил нагнать попутчиков. Привлекать лишнее внимание было совершенно ни к чему.

Отредактировано Мураки Катзутака (28-07-2016 00:52:26)

+4

11

Колокол определенно звонил. Адольф его тоже слышал. Непосредственно после этого он почувствовал сжимающие пиджак лапки. Черно-белый хамелеон занял свою излюбленную позицию на левом плече.

«- Зря Скальпель плащик оставил, он так похож на саван, что тут его могут запросто подрезать.
- А я все ждал - когда ты появишься.
- Значит, все-таки, ждал…
- Это просто фигура речи.
- Скальпель, похоже, опасается встретить здесь своих не самых удачных пациентов.
- Я бы тоже опасался, если бы был хирургом, от моих максимум по морде можно получить.
- Он что-то знает, что не знаем мы, или с ним что-то происходит, а он не говорит. Скотт вон тоже склоняется к тому, что спит. Еще бы, он тут на своих двоих шарится.
- А чего боюсь я, ты знаешь?»

Рептилия ненадолго задумалась:
«- Это что-то такое экзистенциальное, что здесь просто не формулируется».

Адольф, наконец, забрался наверх и посмотрел на свои руки - они были в пыли и мелких песчинках - и все казалось очень реальным.

«- Что за место, где тела выглядят привычно, но без привычных болячек? Субмир, астрал, мир духов. Неужели такое возможно, чтобы безракетный астронавт мог попасть в такое место? Да, вероятно, я что-то принял, прежде чем попасть сюда. А они тогда что тут делают?
- Отмети все невозможное - и оставшееся будет истиной.
- И тогда выяснится, что в твоем языке, даже слова нет, чтобы ее назвать. И что ты станешь делать с такой истиной?
- Наверно, этого и стоит бояться. У человека есть надежда, пока он не знает истины. Возможно, истина освобождает от иллюзий, но ничего не дает взамен».

- Нет, все не так! Ты опять передергиваешь.
Адольф не удержался и произнес это вслух, рептилия реально раздражала.
- Это я не вам, - не оборачиваясь.
Он подошел к одному из темных провалов в стене. Темнота странным образом подбиралась к самому краю, словно нарисованная, или же вход был затянут некой тканью, либо все, что находилось за провалом, было заполнено непроницаемой субстанцией, которую сдерживала невидимая преграда. Определить точнее не представлялось возможным.
Без эксперимента.
Голову Адольф туда сунуть не рискнул, а просто ткнул кончиком только что прикуренной сигареты - первые два варианта тут же отпали.
- Со дна колодца не видно звезд! - зачем-то крикнул док черному прямоугольнику.
И вдруг подумал:
«- Тьма всегда здесь, всегда ждет, а свет постоянно опаздывает».
И тут что-то изменилось. У Киркегарда на плече сидел черно-белый хамелеон и его могли видеть все. Чтобы это проверить, он, наконец, повернулся лицом ко всей прочей компании.

+4

12

Предложенную руку сенсей не принял, что заставило сердце Скиннера на миг наполниться теплом и благодарностью, как и взгляд – врач он и есть врач, позаботился о том, чтобы пациент лишнюю нагрузку не получил. Естественно, такое отношение добавило плюсов и очков напротив его фамилии в мысленный реестр Восьмого.
Ладно, доктор сказал – в морг… то есть силы поберечь, значит, побережём. Пригодятся ещё, – мысленно соглашаясь, бывший штурман, кивнув и уже шагая по дороге из отнюдь не жёлтых каменных блоков, постарался игнорировать холодок опасения: а что, Мураки-сан не уверен, что сил у больного… тьфу-тьфу-тьфу, бывшего больного хватит… на что?.. На подъём к тому прорубленному в скале порталу? Или ожидаются ещё какие трудности и свершения?
Плащ хирург с собой не взял, и некоторое время, не оглядываясь (почему-то этого очень не хотелось – оглядываться), Восьмой шёл, тиская в ладони ременную лямку и старательно – очень старательно! – пережёвывая сожаления по поводу национальной шотландской дурос… ах, простите, скупости и не менее национального уважения к клановым атрибутам. Потом – вот оно, волшебное свойство быстрой ходьбы, особенно в гору, особенно по уже неровной дороге, сменившей своеобразную мостовую парапета – он вообще перестал думать, и начал просто радоваться тому, что идёт, самому, так сказать, процессу шагания, пять лет уже недоступному. Нет, может, кому это и Остров Смерти, а ему – определённо остров исцеления. Да чёрт возьми, какое же это труднопредставимое другим наслаждение – не только чувствовать под подошвой подвижные, будто живые, камни осыпи, но и мочь реагировать на них, стоя и даже на ходу (господи, подумать только!) изменяя положение тела. Самостоятельно шагая. Чувствуя, как напрягаются икры, бёдра, ягодицы... в общем, к моменту, когда добрались до скального входа куда-то, Рэймонд не только употел, но и сиял гораздо ярче начищенного медяка, отданного Гэндальфу.
Кстати, о своём, о хоббичьем: никакой фосфоресцирующей эльфийской вязи над воротами здешней Мории не наблюдалось, да и самих ворот тоже.         
М-дааа… типа, скажи слово, друг, и войдёшь? А на каком языке, интересно? А то я древнегреческого не знаю, а синдарин забыл, – стоя чуть сбоку, фантаст задумчиво наблюдал за опытом Киркегарда в стиле научного тыка – в этот раз сигаретой. – Вот никогда не думал, что термин «тёмная материя» настолько соответствует действительности. То есть, что она именно ею и выглядит – тёмной драпировкой. Погодите, док, а что, если…
Росшие на осыпи хилые полусухие стебли неясной ботанической принадлежности никак для его задумки не годились, а вот камни-камушки – очень даже. Рэй побродил вокруг, подобрал несколько небольших, в пол-ладони обломков буроватого известняка, и с пары шагов сосредоточенно – один за другим, швырнул их в прямоугольный провал абсолютной тьмы. Ни отсроченного и далёкого звука падения, ни эха… зато колокольный звон, действительно, снова поплыл в прогретом воздухе побережья. Нельзя сказать, что он был празднично-ликующим, но и назвать его заунывно-погребальным язык не повернулся бы. Скорее, он был просто нейтральным, дежурным, так, спокойно и равнодушно, отзванивают время старинные часы с боем.
О. – Рэй, поднявший голову на возглас психиатра, изумлённо мигнул, обнаружив на плече Киркегарда крупную ящерицу… как он сразу определил, хамелеона – спасибо книжкам Даррелла в детстве и тонне фильмов о живой природе канала Би-би-си в год вынужденного лежания на домашнем диване – половинчато окрашенного, причём чёрная и белая сторона разделялись не по-природному точно. – Какая занятная тварька, доктор.
И сидит, как попугай на плече у пирата. Интересно, а будет она вопить «Пиастры!! Пиастррры!» к месту и не к месту, или всё же ящерицы даже тут не разговаривают? – Скиннер чуть наклонил голову вбок и неожиданно даже для себя продекламировал:
Ива склонилась и спит,
И кажется мне, соловей на ветке –
Это её душа.

На соловья, конечно, ящерица тянула в той же степени, в какой сам Киркегард походил на иву, однако смысл возникшего мимолетно соображения хокку передавало вполне. Рэй отряхнул ладони друг о друга, потом вытер остатки пыли о рубаху на груди, и спросил психиатра с интересом:       
Это Ваша, вообще, ящерка, или она так… случайно тут приземлилась?
Хамелеон не только меняет цвет, у него еще глаза на независимой подвеске. Наверное, это имеет какое-то символическое значение… только оно от меня ускользает, – Восьмой хмыкнул и оглянулся наконец, отыскивая взглядом рослую фигуру в белом, переступил с ноги на ногу и высказался честно:
Знаете, как-то меня не тянет «в эту бездну». Может, ну её, не будем в неё падать? На солнышке гулять как-то приятнее, нет?

Отредактировано Рэймонд Скиннер (31-07-2016 20:39:49)

+3

13

Всю оставшуюся дорогу Мураки хранил невозмутимое молчание. И даже то, что его коллега вдруг затеял спор с кем-то невидимым, не поколебало этой невозмутимости. Разговоры с воображаемыми собеседниками, с самим собой ли, или просто мысли вслух – не самое необычное, что случилось с хирургом за последние... впрочем, чувство времени подводило его точно так же, как и нежданно-негаданно оживший протез.
Но раздумывать о том, как на острове течет время, и существует ли для него такое понятие вообще, Мураки не стал. Его вниманием всецело завладела темнота, поджидавшая их на вершине, в одном из прямоугольных ходов. Подозрительно плотная, протяни руку – и дотронешься. Хоть и на проверку посредством сигареты и камней она таковой не оказалась, в глазах доктора не утратила своей притягательной опасности. Кошмары прошлого, мелкие вспышки которых до этого только мельтешили перед глазами, не шли ни в какое сравнение с той вызывающей неизведанностью и сонмом ужасов, которые могла таить в себе эта пустота.
Любой бездне необходим созерцатель. Разве не так?
По инерции повернув голову на крик Адольфа и обнаружив у него на плече взявшего невесть откуда черно-белого компаньона, Катзутака озадаченно нахмурил брови. Появление двухцветного хамелеона, что бы оно ни значило, казалось невероятным не более, чем все происходящее в целом.
Любопытный экземпляр, – последовав примеру своего пациента и отряхнув руки, Мураки подобрался чуть ближе к Киркегарду, чтобы разглядеть его новоявленного питомца получше. В отношении ящерицы он не был настроен столь поэтично, как Рэймонд, хотя знакомые строки вызвали отголоски благодарности в его душе. Но как-то не вязались с ней ощущения и образы в хайку известного соотечественника. Да и коллега никак не напоминал ему иву, которой все тот же Басе предлагал отдать волнения и печаль смятенного сердца.
Хотя его пациенты обычно именно это и делают.
Если это представитель местной фауны, то хочется верить, что и другие виды так же расположены к людям. При условии, конечно же, что тут вообще обитает какая-то фауна, – еще раз взглянув в магнетическую черноту проема, он обратился к Скиннеру с еле уловимой улыбкой: – Не знаю, бездна ли это, волшебная комната или что-либо еще, но мне она не кажется отталкивающей. Напротив. В чем-то вы, Рэймонд, правы, вряд ли нам стоит идти туда всем вместе. Но я не вижу иного способа узнать тайны, которые хранит в себе тьма, кроме как шагнуть в нее. Быть может, есть шанс выяснить, какая из наших теорий верна. Если это сон, то я, вероятно, проснусь. Если же это смерть... – Мураки развел руками и улыбнулся шире, – До сих пор не знаю ни одного человека, который умер бы дважды. В случае, если мы все ошибаемся, я буду рассчитывать на то, что смогу вернуться. Где есть вход, есть и выход. До встречи, – не видя смысла размениваться на долгие прощания, он скрылся в непроницаемой мгле двереобразного прохода.
На проверку она оказалась совсем не такой, как ожидалось.
Ни ощущения падения, ни криков грешников, ни демонического хохота, словом, ничего, чем, на первый взгляд, грозил бы шаг в бездну на острове с таким говорящим названием. Именно шаг – для перехода потребовалось ровно столько, и не больше. Дезориентация в пространстве прошла так же быстро, как и появилось, словно мигнула лампочка. Когда глаза вновь обрели способность видеть, хирург с удивлением обнаружил, что далеко не ушел. Он сидел на уже знакомом парапете, за спиной уходили вверх все те же скалы. Время каким-то непостижимым образом переменило свое течение: рассвет едва-едва занимался, и в небе, отливающем темным золотом, еще висел нарождающийся месяц. Посмотрев перед собой, Мураки понял, что чудесным метаморфозам поверглось не только время. Бескрайнее море обрело свои границы, превратившись в венецианский канал. На его противоположной стороне вырисовывались шпили башен и купола храмов, а у берега, недалеко от того места, где очутился Катзутака, стояла пришвартованная гондола.
Еще одно чудесное путешествие по воде? История начинает повторяться.
В нескольких метрах от парапета раздался плеск. Человеческая фигура, облаченная в пижамный костюм и колпак в красно-белую полоску, что придавало ей сходство с гигантским рождественским леденцом, мурлыча себе под нос незатейливый мотивчик, бодро шлепала по воде к Мураки. Перемещение напоминало не то конвульсии, не то какой-то безумный танец. Ни одного шага «леденец» не мог сделать спокойно: подпрыгивал, вертелся как волчок, поднимая брызги, взмахивал руками, и иногда запрокидывал голову вверх,  любуясь на растущую луну, отражающуюся в широко распахнутых, формой и цветом напоминающими начищенную монету глазах. Кожа его была темной, но черты лица ничем не выдавали принадлежность к негроидной расе.
Не представляя, что выкинет этот неугомонное создание, но подозревая, что ничего хорошего ждать не стоит, доктор собирался уже подняться на ноги, но успел только отпрянуть назад, чтобы его не окатило водой от очередного сальто.
А вот и я! Сиди, не вставай, – стянув с головы колпак и отвесив карикатурный поклон, незнакомец как заправский капитан дальнего плавания приложил ладонь козырьком к глазам, рассматривая гондолу, – Лодка! Это же моя любимая загадка! – он радостно хлопнул в ладоши, – Как перевезти на другой берег волка, козу и капусту? Ну?
Проигнорировав милостивое разрешение оставаться на месте, Мураки все-таки встал, глядя на вопрошающего со смесью недоумения и отвращения.
- Детские загадки меня не интересуют. К чему это ребячество? Что ты такое?
Ответом ему стал разочарованный вздох.
Зануда, – резюмировал незнакомец, ткнув пальцем в сторону Мураки, – Скорми капусту козе, козу отдай волку, а волка оглуши веслом и утопи в реке! Видишь, как все просто? Нет задачи – нет проблем! – визгливо хохотнув, он ойкнул и согнул ногу. На его голени, вцепившись в ткань костюма острыми зубами, трепыхалась рыба. Приложив усилие, загадочный путешественник оторвал ее от штанины и, удерживая за хвост вытянутой рукой, брезгливо осмотрел со всех сторон, – Рыбы скучные. Ты скучный. Лови!
Долетела ли до него эта чудная зубастая амфибия, доктор так и не понял. Сделав движение в попытке увернуться, он увидел, что парапета под ногами уже нет. На его месте красовался коридор в шахматную клетку. Насколько он был длинным, Мураки, у которого голова шла кругом от такой смены декораций, определить не мог. Пространство вокруг заволокло дымкой, такой же вязкой и густой, как тогда над морем.
Монотонный звук достиг его слуха. Бормотание, тягучее и настолько тихое, что нельзя разобрать слов. Спиной почувствовав постороннее присутствие, Мураки резко обернулся, заранее готовясь к тому, что в него снова чем-нибудь запустят. Но существо, сидящее на маленьком, высотой в табурет постаменте, в отличие от встреченного у канала, не было настроено агрессивно. Будто погруженное в транс, оно, казалось, вообще не замечало нежданного гостя. Зато выглядело очень колоритно и на человека походило гораздо меньше своего предшественника. Если бы оно не издавал звуков, Катзутака засомневался бы – не статуя ли это, выточенная безумным скульптором. Овальная голова, которую венчало нечто, напоминающее митру, отличалась несимметричностью – левая половина была серпообразной, правая же, ближе по форме к человеческому черепу, будто отставала чуть назад, скрываясь в тени. Руки-клешни существо сложило в молитвенном жесте, а ногами – птичьими лапами с двумя длинными когтистыми пальцами опиралось об пол, держа колени сведенными. За спиной виднелись крылья – тяжелые, из серого тесанного камня, едва ли они могли поднять своего обладателя в воздух. Из кармана красно-золотой накидки выглядывала тряпичная кукла.
Существо приоткрыло один глаз и уставилось на него.
Обрети себя – и обретешь то, что так боишься потерять, – клешня подцепила тряпичного болванчика за руку и протянула его доктору. – Кто однажды обрел себя, тот ничего уже не утратит.
Мураки недоверчиво смотрел на предложенную ему вещицу. Но в макабрическом проповеднике ничто не выдавало намерения наброситься и и отхватить полруки. Он молчал, и молчание было смиренным и терпеливым.
Обрести себя? – решившись, наконец, Катзутака взял куклу в руки. Она была гораздо тяжелее, чем выглядела, – Не припомню момента, когда я успел себя потерять.
Проповедник бессловно указал ему за спину.
Под тяжестью, которую Мураки вдруг ощутил на своих плечах, его потянуло вниз. Чьи-то длинные пальцы сомкнулись на шее с такой силой, что моментально перехватило дыхание. Отчаянно пытаясь вырваться, доктор мог бы поклясться, что слышал, как хлопают огромные крылья, и чувствовал обжигающий жар, исходящий от твари, взгромоздившейся ему на плечи.
Но лица ее он так и не увидел.
Мощный толчок в спину заставил его открыть глаза. Обнаружив, что снова может дышать, Мураки ощупал неприятно саднящую шею. Вновь увидев лица Рэймонда и Адольфа и убедившись, не без облегчения, что вернулся туда, откуда начал свой путь в неизведанное, он принял единственно верное, по его разумению, решение – присел около входа, стараясь восстановить сбившееся дыхание. Куклу, ту, что отдал ему священник этого безумного мира, он все еще держал в руке. Под тканью перекатывалась мелкая галька.
Это все определенно должно иметь какой-то смысл, – с расстановкой произнес он, не обращаясь ни к кому конкретно. Подняв голову и встретившись взглядами сначала с Рэймондом, а после – доктором Киркегардом, он нервно дернул уголком губ, – Что ж, божественная суть вещей мне так и не открылась. Выхода я тоже не нашел. Не похоже, что мир по ту сторону ждет гостей. Но кое-что мне все-таки удалось выяснить. Кое-что совершенно бесполезное, – похлопав по карманам брюк и отыскав пачку сигарет, Мураки закурил, и заявил со всей серьезностью: – Рэймонд, доктор Киркегард. Вы никогда не задумывались о том, что у старой детской загадки про козу, капусту и волка существует альтернативное решение?

Свернутый текст

http://s4.uploads.ru/t/CfWy5.png http://s5.uploads.ru/t/sFLjK.png http://s1.uploads.ru/t/kv4e5.png

Отредактировано Мураки Катзутака (09-08-2016 15:03:09)

+4

14

- Вообще-то моя ящерка, и она не местная, просто раньше ее видел только я.
«…и хорошо, что вы ее только видите, а не слышите».
- Альтернативное решение? Просто разрубить всех пополам, как в дзенской притче о дележе кошки. Это должен был сказать ты, Реймонд, - доктор засмеялся. – Ну, так расскажи теперь свой вариант, а я пойду во тьму, раз уж доктор Мураки благородно испытал ее на себе первым.
Он сделал шаг вперед, так и не затушив сигарету.

***
Адольф шел по дороге, выложенной желтым кирпичом, как в стране Оз, пока на ней не появилась желтая с черным разделительная лента «DO NOT CROSS».
- Ну конечно, так я и повелся, - сказал доктор и перешагнул через нее, и тут же из окружающего пространства исчезли все цвета. До этого, кажется, было голубое небо и зеленый газончик до горизонта во все стороны от дороги.
И тут голос подал Хамелеон:
- Где-то под белым-белым небом, был черный-черный город.

И Адольф его узрел.

http://se.uploads.ru/yHMn2.jpg
http://s7.uploads.ru/J5elW.jpg

- А случилось это так. Как-то раз низкорослые полные женщины в черных платьях и белых фартуках с головами овец несли полотно. У нас их называют – «богини плодородия, придерживающие бытие». Но не все богини заняты этим, другие носят по миру это полотно. Одна сторона у него черная, как ночь, а вторая белая, как день. Так вот в тот день, тот, кто ходит со мной подставил подножку третьей овце в левом ряду. Ряды на время смешались? и полотно перевернулось. Где-то в другом месте у овцы-богини-матери, придерживающей мироздание, дрогнула рука, и она отпустила на секунду свой сектор забора, который ограждает ту реальность от этой. Так появился город, вместе с жителями и инфраструктурой, если это можно так назвать.
Внезапно в воздухе завыла характерная, знакомая по кинематографу сирена. А потом с неба стали падать черные хлопья, похожие на облака из зефира или сладкой ваты, на абсолютно белом небе, на нем даже солнце не было, чтобы не пачкать. Пространство искривилось как в ''рыбьем глазе',' и начало казаться, что они окружают. Тогда парняга, который, похоже, шел рядом от самой ленты закинул голову к небу. Он был одет во все черное, лицо его скрывал капюшон, причем так, что лица, казалось, не было вовсе.
- Я всех спасу, - сказал черно-белый Хамелеон и повернулся черной стороной.
И они на пару быстренько все в себя всосали, как будто ничего и не было. И так они защищали город вдвоем.
Он и его друг? Нет. В этом городе никто не дружил. Он был тем, который был рядом.
- Поэтому никто и не знает, что мы спасаем этот город каждый день, или даже два раза в день.
- А почему они продолжают падать?
- Потому что у той овцы до сих пор дергается рука.
- Понятно. А почему они сами не защищают город?
- Для этого нужно перевернуть полотно, а тогда у овцы снова дрогнет рука и появится другой город, и мы даже знаем, не лично, правда, у какой овцы и где он появится.
- А белая сторона тебе зачем?
- Не зачем. Я создан из полотна бытия.

***
Доктор обнаружил себя на плоских камнях причала. Недалеко маячил плащ Мураки.
- Это все ты виноват! Это все твоя история!
- Какая история? Ты даже еще до входа не добрался. Посмотри. Все уже там.
- Нутром чувствую, что ты снова передергиваешь, рептилия, но не знаю как, так что по-любому придется лезть наверх.
Он полез наверх, думая мысль: - а что если это завихрение, при нужном сочетании факторов, может выкинуть в любом месте и в любое время?
- Я никогда не говорил тебе, Адольф, Роза Экклезиаста была голубой.

+4

15

Мысль об истинном значении независимо подвешенных глаз хамелеона, чёрно-белого, будто инь-янский символ, всё вертелась и юлила в голове у Восьмого, как уж меж камней осыпи – кажется, вот-вот ухватишь за хвост, ан нет... Рэй чуть нахмурился, пытаясь всё же догадку поймать, и заодно слушая с понятливыми кивками, как доктор Киркегард-таки подтверждает, что здоровущая ящерица – именно его, а не просто элемент местной фауны, на теплом плече присоседившийся.
Кстати, о соседях… по миру. Или точнее было бы назвать их спутниками? Или дело не в них, а в том, что сам Скиннер стал вдруг катастрофически медленно соображать и реагировать на происходящие вокруг …чудеса. Или, наконец, стоило всё же принять версию психиатра об общем сне, потому что реальность стала вдруг какой-то слишком нелогичной и рассыпчатой, разваливаясь на отдельные, пусть яркие, отчётливые, но уж слишком формально связанные друг с другом слайды, как это и бывает в сновидении, собственно. Вроде и сюжет присутствует, и зверь-обоснуй, типа, неподалёку пробегал, но... вдумчиво пройти по его следу не успеваешь: слайд – доктор Киркегард с ящеровидной горжеткой на фоне горного пейзажа, слайд – и доктор Мураки декларирует намерения с доводами, а секундой позже с сухим «До встречи», шагает во тьму...
...ять!.. – неожиданно для себя выдал бывший штурман.
В этом тоже отражалась нереальность. Он же принципиально не матерится на третьем родном языке. И на первом. И на втором тоже не матерится. Однако... да тут ничего больше и не скажешь по факту! С досады фантаст ещё и каменюку последнюю, оставшуюся в руке, швырнул в проём, вслед разумно-обезумевшему хирургу. Одной на всю досаду явно не хватило, и, злобно зыркнув на своего вечного утешителя и смирителя скорбных дум, на сей раз пальцем о палец не ударившем при явно неадекватном поведении коллеги, Рэй, словно в помрачении каком, принялся шагать вокруг, нагибаясь и подбирая щебень в подол рубахи.         
Сенсей рехнулся, – вот только эта заевшая мысль и колыхала муть в мозгу, когда пальцы охватывали очередной булыжник, – сенсей рехнулся... рехнулся...
На третьем… (или пятом? или десятом?) булыжнике холодный серый кисель стиснул и сердце, Восьмой задохнулся и присел на корточки, и, зажмурившись, чтобы не так щипало глаза, через миг понял, что слышит не своё хриплое и натужное дыхание. Вскочив, он обернулся так резко, что закружилась голова, а камень из выпущенного из пальцев подола ощутимо стукнул по колену даже сквозь рубашечное полотно. В общем, не удивительно же, что появление Мураки-сана сопроводилось тем же экспрессивным, но малоинформативным восклицанием, что и его исчезновение?..  Но какое же облегчение Рэй испытал, увидев, что этот, вообще-то, пугающий его до озноба человек жив, и даже, кажется, здоров, хоть и за горло держится, будто наглотался дряни какой, или его задушить там, во тьме, попытались.
Но не-е-ет, нашу песню не задушишь, не убьёшь, да? – как всегда в испуге, Скиннер ёрничал. – Мы, японские хирурги на грани и за гранью гениальности, в огне не горим и во тьме не таем, мы, вон, вещаем элегантно, будто на пляже в шезлонге с коктейлем в руке. – Поймав себя на желании хорошенько пнуть ближайший валун, фантаст резко выдохнул и понял, что дал волю очень глубоко в нем запрятанному темпераменту горца.
Горы, что ли, влияют?.. Хоть и не шотландские ни разу...             
Что я Вам, чапаевец? – сердясь, но не на высказанное замечание о коане, буркнул Рэймонд Киркегарду, неожиданно вспомнив бабушкино словцо. – Или, думаете, раз Буси – порубаю живность, да и вся недолга? Нет, доктор, мне кошек жалко. И волков, и коз, и даже капусты. Я же шотландец жадный.
А слова «да не знаю я никаких добавочных вариантов, и знать не особо хочу» застряли у него в глотке, ибо теперь психиатр шагнул в темноту портала. Только сигаретный огонек мигнул и погас.         
С ума они все посходили, что ли?.. – Скиннер, право слово, чуть не взвыл, и таки пнул подвернувшийся ни в чем не повинный камушек, с сухим щёлканьем закувыркавшийся в песчаной пыли. – Да что я сегодня ничего не успеваю! Никого не успеваю удержать, за руку схватить!.. Черти одноглазые, как сговорились у меня на нервах играть! Или и впрямь сговорились?..
Пальцам левой ноги, не защищенным сандалией, от пинка было, между прочим, больно, Рэй размял их, подогнув ногу и опираясь ладонью о дальний край портального косяка, покашиваясь на белоголового японца. В сознании упорно вертелась теперь строчка из собственной баллады «И если хозяин идет во тьму, то я вмеcте с ним иду».
И кто ж мне хозяин? – безнаказанно (о чудо!) разогнувшись из позы «буква Зю», Восьмой притопнул толстой подошвой, и почти презрительно прищурился. Фраза моментально вытащила из памяти другую, любимую одним казахом: – «И кто ж тебе доктор?». А вон они оба, мои доктора, и они, вон, Орфеев вовсю изображают, в аид сигают только так. – Скиннер фыркнул тихо и потёр нижнюю челюсть, с досадой на себя чувствуя, что её сводит от нетерпения. Можно было скоротать эти долгие мгновения, расспросив Мураки о том, что там, за тёмным пологом, но... почему-то не хотелось.
А хотелось... (хотя правильнее было сказать – «подмывало») сделать глупость. И, глядя на то, как вновь, с прежнего места, с причала карабкается к ним Адольф, с веселым ужасом – кажется, только сейчас он в полной мере оценил точность и этого странного словосочетания – фантаст понимал, что он её сделает, не удержится. Да, его всегда легко было взять на слабȯ, а сейчас, это было ясно, он, военный, чёрт побери, лётчик необратимо перестанет себя уважать, если не сходит туда, где уже побывали глубоко штатские доктора. Азарт скручивал нутро тугой и сладкой судорогой, почти предоргазменной, чего уж там.
Ла-а-адно, господа... – отлепив ладонь от косяка, хлопнув по нему и еще сильнее прищурившись, врастяжечку пробормотал Восьмой с насмешливой угрозой. – Будем считать, что я тоже помираю с тоски по какой-нибудь там Эвридике.
Шагать вперёд было совсем не страшно, он не ухнул вниз, как ожидал, но само ощущение от прикосновения тьмы вызвало вспышку слепой – буквально – паники: будто окунулся в жидкую смолу, облепившую, залепившую каждый квадратный сантиметр тела – и ноздри, и рот – чем же дышать?! Однако она лишь прохладно и невесомо скользнула по коже – как вода... не мокрая вода. И не пачкающая, как оказалось – бывший штурман мельком глянул на руки, когда открыл глаза. Чистые. И на белых рукавах ни пятнышка, и на подоле, даже пыль каменная исчезла.
Угу, чист, как дитя, и в белом, как покойник. Хоть тапочки не побелели… сандалики то есть, и на том спасибо. Сошествие, понимаешь ли, во ад, очередной архетипичный сюжетец... – жмурясь от солнечного света, хмыкнул чересчур образованный когда не надо попаданец, снова дивясь тому, что очередная преисподняя так приятна. Мир вокруг был... родным, понятным, немистическим, нестрашным. Если и была вокруг магия, то лишь спокойного, уравновешенного бытия, Солнышко светит, греет, в меру печёт, небо ярко-голубое куполом, облачка белоснежные слоистыми башнями и степь седоватая-ковыльная до горизонта. – Эка как! Я, значит, тут – эдакая подводная лодка в степях Казахстана? А это что за камушки? – Рэй зафиксировал взглядом первую, самую близкую к нему, ярко отсвечивающую округлую вершину то ли дольмена, то ли могильного камня, и пошёл в ту сторону, раздвигая руками шуршащие стебли. Вытоптанная площадка вокруг безупречно отполированного монолита, похожего на апельсиново-сливочный леденец, оказалась совсем близко. Его стекловидной, бледно-оранжевой поверхности хотелось коснуться – и Восьмой коснулся, съезжая пальцами на неглубокую позолоченную бороздку, высеченную на повернутой к нему стороне огромного сердолика. Угловатый знак, похожий на букву «В» был больше ярда в длину.
Беркана, конечно, беркана, что тут ещё могло быть сейчас? – Скиннер и не удивился. Он, кажется, даже услышал женскую песню, летящую над землёй – чарующую, успокаивающую, так неслышно и тонко влекущую куда-то. Он чувствовал себя абсолютно защищённым, как младенец в колыбели… нет, ещё во чреве матери. 
Ребячливо улыбнувшись, бывший штурман кивнул, благодаря… неизвестно кого или что. Мир, наверное. Погладил ладонью нагретый солнцем бок камня, и побрёл через нежно щекочущие кожу колосья к другому, чья тёмно-красная зализанная вершина виднелась следующей справа. Его форма ещё больше походила на обелиск, правда, не очень равносторонний, и, увидев, что высечено на лицевой грани громадного гематитового самородка, будто выросшего из земли, Рэймонд снова улыбнулся – победно. Ну а как ещё улыбаться при виде стилизованного изображения копья или стрелы остриём вверх?
Тюр, Турисаз, Тейваз. Потрясающе, – тёмные, почти как этот гладкий до шелковистости минерал, глаза Восьмого блеснули восторгом – настолько это было… правильно. Значения руны шелестели в памяти, как стебли с седыми колосками вокруг: самоотдача, сила воли и духа, путь знаний, оптимизм, мудрость. Руна воина-защитника. Вызолоченная борозда напоминала – есть то, что он должен защищать от внешних угроз – пространство, ресурсы, «подопечные».
Защищённый – защищай, – прошелестел ковыль.     
Этот сад камней состоял всего из трех, и третий открывался лишь отсюда, тоже тёмно-тёмно-красный, но более приземистый, отдаленно напоминающий скругленную трапецию, и к нему вела тропка среди травы. Для той руны, что была на нем высечена, именно эта форма была оптимальной, и, обходя камень с тыла, Рэй уже почти знал, что увидит.
Перт. Ничего иного и быть не могло, – садясь на корточки, чтобы потрогать полустёртое золочение насечки, Восьмой тихо и радостно рассмеялся. – Прямой Перт, ну разумеется. Тайна, случайность… и шанс.       
Солнце ласково припекало затылок, ветер, пахший травами, шевелил пряди, гладил лицо. Рэй зажмурился, встал, и, сам не зная почему, шагнул назад – с пятачка глинистой земли. Но не в расступающиеся за его спиной ковыли, а на порог портала.
...ять!.. – от души приветствовал он собравшихся, пытаясь удержать равновесие, и, чтобы не свалиться на задницу, схватился за песчаниковый портальный косяк.

Отредактировано Рэймонд Скиннер (17-08-2016 02:40:58)

+3

16

Решение головоломки, предложенное доктором Киркегардом, по сути, перекликалось с тем, что рассказывал предприимчивый венецианский путешественник, разве что такой же изощренностью не отличалось. Мураки ничуть не удивился этому, но и озвучивать еще один вариант жестокой и бессмысленной расправы над многострадальными животными и капустой не спешил: вопиющее нарушение алгоритма и бесчеловечное отношение к живому существу не одобрил Рэймонд. Емкое, но выразительное восклицание, смысл которого остался для доктора загадкой, никак не тянуло на радостное приветствие, да и на приветствие вообще. Зато прозрачно намекало, что не одобрил Скиннер не только приписываемого ему живодерства. Мураки пытливо сощурился. Очевидно, доводов о безвредности путешествия во мрак не хватило, чтобы развеять опасения пациента. Впрочем, можно ли было обвинить его в этом?
Едва ли. Хирург прочистил горло, чтобы скрыть довольный смешок. Такая предельно человеческая реакция Рэймонда стала осколком реальности, благодаря которой ощущение неправдоподобности происходящего отступило на второй план, а вместе с ним и боязнь окончательно потерять контроль над собственным разумом. Она и то, что бывший штурман, с яростью берсерка и по доброй воле кромсающий все, что попалось под острие меча, все еще никак не вписывался даже в эту, попранную абсурдностью сна картину мира.
Приятно осознавать, что и в этом царстве сюрреализма есть неподвластные изменениям вещи, – отстраненно прокомментировал он, провожая взглядом Адольфа, перенявшего эстафету погружения в неизведанное. Ни капли волнения за судьбу коллеги, сгинувшего в темноте, доктор не испытывал сразу по нескольким причинам, одна из которых строилась на его укрепившейся убежденности в том, что порталы всего лишь выполняют свою прямое предназначение.
Распахнутая дверь приглашает войти, но ничто не дает гарантий, что увиденное придется тебе по душе. Но нет ничего закономернее случайности. Именно эти архетипы, и именно в такой последовательности... почему я не видел третьего? А, может, все же видел? – ощущая привкус никотина на губах, который заметно добавлял ясности мыслям, Мураки собирался было разглядеть поближе безликую куклу, лежавшую у него на ладони, но ухватить догадку за хвост так и не успел. Сперва его внимание привлекла каменная щепка, отправленная в недолгий бреющий полет, а затем и сам Рэй, стоящий у прохода. Несчастный камешек, подброшенный в воздух, был далеко не самым красноречивым проявлением эмоций, бушующих в душе Скиннера в эту секунду. Доктор не мог их перенять и разделить, но мог прочесть, и то, что ему позволено было увидеть, вызывало чисто практический наблюдательский интерес.
Он предполагал, какой выбор сделает Рэймонд, и был уверен – принять его он может и должен самостоятельно, потому вмешиваться никоим образом не собирался. Подтверждение не заставило себя ждать. Когда мужчина растворился в глубине портала, Катзутака бросил взгляд вниз, на каменный причал, откуда доносился голос вернувшегося в целости и сохранности Адольфа.
Любопытно. Значит, точка выхода не единственная?
С возвращением, доктор, – докурив и поднявшись на ноги, он радушно поприветствовал Киркегарда. Обернувшись на знакомое уже восклицание и увидев, что их небольшая компания вновь воссоединилась, он на всякий случай поддержал Рэймонда под локоть, и отпустил, лишь удостоверившись, что тот стоит на своих двоих достаточно твердо. – Осторожнее, – он улыбнулся, отступив на шаг назад, – Ваша непереводимая игра слов почему-то заставляет меня думать, что отыскали вы вовсе не Эвридику, а Идзанами.

+3

17

Поднявшись на ровную площадку, Адольф сел на землю, прислонившись к стене. Достал сигарету и закурил. Он смотрел прямо перед собой во фракталы темной зеленой массы. Дым летел прямо на хамелеона, но тот не кашлял.
Вот ведь… хотя мне понравилось, я бы еще разочек зашел.
«- нельзя всю жизнь полагаться на благосклонность обитателей нижней Рупы».
«- а я думаю, можно. А ты мне это говоришь, чтобы я совсем не обнаглел».

Воззрившись на попутчиков снизу вверх:
А что если тут уснуть? Может, тогда мы проснемся где-нибудь еще, может, сразу в следующей жизни? Шучу. Сейчас я полностью уверен, что уснул у себя в кабинете на диване. На этом диване мне всегда снятся интересные сны. Что если уснуть тут? А еще лучше – там, – он кивнул в сторону черного прямоугольника. - У кого-нибудь есть часы? Ради интереса время засечь.
Док выпустил пару дымных колечек.
«- Как же приятно пахнет морем. Хорошо, что я умею курить».
А еще...
...я уверен, что к гравитации добавилась дополнительная составляющая. Я одновременно сижу и лежу на спине, а кипарисы и другая половина сооружения сейчас надо мной, и они не падают только потому, что его кто-то поддерживает: промежуточное изменение, повернутое на 90 градусов.
И я знаю, кто».

Доктор рассмеялся.
«- Я не могу встать. Мы повернулись по часовой, рептилия?»
«- Да».

Овцеголовые, разверните меня, пожалуйста, обратно. Через паузу. – Спасибо.
Ну а вы что видели? Или не хотите? Или дальше пойдем пороги околачивать?

+3

18

Чёрт, не поддержи Мураки-сенсей – свалился бы ведь, еле устоял, сердце-то ёкнуло – неужели опять ноги не держат. Но нет, нет, кто угодно бы споткнулся, шагая задом вслепую да ещё вниз... А почему, кстати, вниз, если при входе уровень земли внутри и снаружи точно был один?
Неужели тот мир за время моей там гостьбы малость приподнялся? Как лифт. Или как опара. – Последний образ хоть и казался забавным, но как-то больше подходил под первородность и патриархальность того степного простора, что Рэй увидел за завесой живой тьмы, нежели техногенный подъёмник. Благодарно кивая хирургу, Скиннер уже прикидывал – есть ли под теми небесами и на той земле магия? Она, конечно, не ощущалась, но кто сказал, что вообще должна была ощущаться им?.. Он же обычный человек, он и не cмог бы, наверное? Хотя и не чувствовал себя чужим там, на этом, да, вполне себе празднике жизни. Наоборот, казалось – это древний и знакомый по памяти предков, не своей даже, край.
Заповедная глушь.
Я покинул свой дом в заповедной глуши...

Да-да, Идзанами и Идзанаги, капли с алмазного копья, – полуосознанно пробормотал Восьмой, одергивая рубаху.
Недавно заученные стихи русского кузена опять мазнули по памяти строчкой, а потом и вызубренное ещё в юности вдруг выскочило само, как цельная словесная форма мнемонического приёма. Ещё бы Рэй забыл, кто это такие! Именно про упавшие с алмазного острия копья богов капли, застывшие островами, он написал свою первую статью в местной газете – страстно влюбленный в Японию мальчишка с не по-детски богатым языком и неожиданно взрослым вдохновением.
Она пела, но её саму я не видел. Только ощущал… защищённость, – вновь подняв глаза, сказал он очень доверительно – почему-то захотелось поделиться этим, сокровенным, с сенсеем, и улыбка Восьмого была поневоле мечтательной. – И знаете, в стране Ёми вовсе не царит вечный мрак. 
Снова гордый скотт в хоббитском прикиде (но без штанов и цветастого жилета... да вообще без жилета) поправил ременную лямку, переступил с ноги на ногу, проверяя послушность тела – да нет, нормально всё, по-прежнему устойчив, всё слушается – можно выдохнуть с облегчением. Хмыкнул, почесал бровь большим пальцем, прищурившись, взглянул на солнце, переждал, мигая, когда плывущие вместе со взглядом зелёно-фиолетовые кляксы перестанут мешать видеть психиатра, ответил раздумчиво:   
Часов нет, док, но время меняется – по солнцу видно, оно уже не точно в той точке небосвода, где было, когда я высадился на остров. – Элементарно определять подобные вещи для штурмана, азы навигации. – Поэтому я бы советовал поискать укрытие на ночь, – это он сказал, обращаясь уже к обоим докторам, кивком указал на портал: – Мне вот эти области тьмы не кажутся хорошим вариантом, хотя я лично ничего пугающего там не увидел, – честно добавил фантаст, краем уха услышавший странную фразу Киркегарда про овцеголовых. – Как я понял, они показывают каждому своё? – он испытующе посмотрел на обоих и чуть нахмурился: – И что-то мне говорит, что даже если мы шагнём туда строем, плечом к плечу, – новый кивок на портал, – всё равно не попадём вместе в одно место, и не факт, что снова встретимся потом. Скажу честно, я бы к вечеру шагнул через какой-то другой порог.
Опять качнувшись с ноги на ногу, поочерёдно напрягая икры, вприщур оглядывая остров по правую руку – от вершин скал до их подножия, Рэй неожиданно для себя припомнил вслух:
Мне неизвестно, где я нахожусь,
что предо мной. Какой-то грязный остров,
кусты, постройки, хрюканье свиней,
заросший сад, какая-то царица,
трава да камни...

М-да. Сада и свиней пока не видать, цариц тоже как-то не особо.
А хотелось бы?
– он испытующе посмотрел на своих одноглазых спутников.
Как насчёт поискать цариц, волшебниц, норн?..

Отредактировано Рэймонд Скиннер (04-09-2016 17:18:51)

+3

19

Мураки покосился на портал, из которого только что вышел, а точнее, почти выпал Рэймонд, с толикой сомнения. Это место не казалось ему подходящим для сна, но все же, глупо было бы не признать, что в словах Адольфа был резон. На фоне безостановочно меняющейся обстановки мира за порогом портала, остров был статичен, как отправная точка, в которой действовали если не земные, то приближенные к ним законы.
Если есть отправная точка, то должна быть и конечная. Возможно, если выбрать верное направление...
Если мы уснем здесь, то можем проснуться как в следующей жизни, так и в другом сне, – хирург подбросил на ладони куклу и повернул ее, разглядывая с разных сторон, – Пространство многослойно, а граница между уровнями, похоже, очень тонка. Вопрос лишь в том, поднимемся мы на уровень выше, или погрузимся в еще более глубокий сон. Может быть, это единственный способ найти выход, но я бы не стал пока экспериментировать, – в ответ на мечтательную улыбку Скиннера и его слова доктор лишь пожал плечами. Светлых чувств к той стране Ёми, которая предстала его глазам, он не испытывал не от того, что увиденное пугало, но потому, что преследовало стойкое ощущение собственной инородности в ней, которое только обостряла непредсказуемость ее обитателей. И вид их вовсе не внушал доверия, впрочем, услышав реплику доктора Киркегарда об овцеголовых, можно было предположить, что не стоит и надеяться встретить в этих мирах кого-то, хотя бы отдаленно напоминающего человека. – Думаю, все это не случайность. Если вам открылась светлая сторона подземного царства, значит, ее вы и должны были увидеть. То, что видел я, больше напоминало фантасмагорию, – вспоминая, он потер подбородок, – И существа... не просто плод воображения, но предельно архетипичные образы. Одно из них решило, что мне понадобится это, – присмотревшись повнимательнее, Мураки обнаружил на спине у болванчика небольшую прореху. Ткань в этом месте была будто надорвана, и первое, что всплыло в воспоминаниях доктора – это клешни двуликого священника, сложенные в молитве. Сквозь неровные края отверстия проглядывало что-то прозрачно-тонкое и белое, меньше всего похожее на гальку, которой была набита кукла. Поддев его ногтем и вытянув, доктор, уже переставший поражаться чему-либо, обнаружил в своих пальцах крохотное птичье перо, – Камни и перья. Не самая подходящая набивка для куклы. Хотя о чем это я, – коротко рассмеявшись, он отпустил перо, и оно закружилось в воздухе, подгоняемое ветром. Катзутака посмотрел вниз – образность стиха, который продекламировал Рэймонд, давала пищу воображению, так что доктор не удивился бы даже, если бы где-нибудь в глубине острова нашелся тот самый заросший сад или постройки. Но вот цариц если и стоило искать, то явно не здесь, – У меня осталось много вопросов, и я поискал бы кого-нибудь, кто способен ответить на них. А уж царицу, волшебницу или норну – не так важно, – испытующе прищурившись, он развернулся к порталу, – Не означает ли наше возвращение сюда то, что каждый из нас сделал круг? И если да, то, шагнув в портал опять, мы перейдем на новый уровень?

Отредактировано Мураки Катзутака (14-09-2016 02:32:27)

+4

20

Почувствовав, что он может подняться на ноги, док так и поступил. Повинуясь полуосознанному порыву, он трижды постучал ладонью по стене, словно пытаясь удостовериться в надежности опоры, на которую облокотился. И напрасно совершенно. Часть, казалось бы, монолитной стены провалилась внутрь, не целиком, а квадратом размером два на два метра. За ней по принципу домино с подобающим грохотом и столбами пыли посыпались другие стены, которые, казалось, только и ждали этого момента в своем инобытии. Адольф, не ожидавший такого поворота событий, потерял равновесие и покатился вниз. К счастью, его падение продолжалось недолго – ступени были достаточно широки, и он просто распластался на одной из них. Когда пыль осела, неутомимым исследователям загадочного острова смерти открылась широкая, но не очень длинная лестница, ведущая в такой же, равноценный в своей иллюзорности мир. И небо над ним было сентябрьским, неправдоподобно голубым, когда воздух чист и прозрачен.
«- Совсем иное небо, совсем иной земли».

мир

http://s3.uploads.ru/eBIxK.jpg

Адольф огляделся по сторонам, прокашлялся и посмотрел на своих попутчиков, довольно ухмыляясь.
- Кажется, теперь вопрос о том, что делать дальше, видится решенным.
«- Довольно подходящее место для поисков цариц, ответов и уровней. К тому же, теперь не придется разделяться и рассказывать о том, о чем невозможно рассказать в принципе».
Не то чтобы док любил лабиринты и прочие загадки, но выбора им, похоже, не оставили.
«- А ты что думаешь, рептилия?» - хамелеон держался крепко и даже не думал падать с его плеча.
«- Это место мне незнакомо. Рупа не имеет границ и постоянно меняется».
«- Если мы умрем здесь, умрем ли мы на самом деле?»
«- Не уверен. Но лучше этого избегать, а то можно опуститься на уровень ниже. Существуют настолько плотные уровни, из которых даже тебе, опытному безракетному астронавту, не выбраться без посторонней помощи. А помощи ждать неоткуда».
«- То есть, это квест?»
«- Ну, можно и так сказать».
«- Если это квест, то в конце нужно будет победить уровневого монстра?»
«- Вполне может быть».

Адольф заметил, что рептилия перестала язвить, и это напрягало. Он чуть помедлил, прикидывая, стоит ли озвучивать свои соображения, но все-таки произнес их вслух:
- Зверушка сказала, что нам следует быть осторожными.
Потом он стряхнул пыль с пиджака и джинсов, насколько это было возможно. И, пожав плечами, зашагал вниз по исполинским ступеням.
Будь это все реальным, Адольф, конечно же, ни за что бы не пошел, но… ситуация явно требовала действий.
«- Тактика сидеть на жопе ровно и не отсвечивать тут явно не сработает».

+4

21

При словах хирурга «Я не стал бы экспериментировать» Рэй прям-таки бурно возрадовался и, выражая всемерное согласие, закивал. Он всё же действительно не хотел повторять такого рода сталкинг. При всём дружелюбии мира по ту сторону тьмы, только при воспоминании о липком прикосновении её к лицу невольно передёргивало от гадливости. Так что, мельком, с пристальным интересом глянув на Мураки-сана, и, в общем, внутренне согласившись, что мирная степь под ласковым солнцем вполне отвечала его натуре гармонизатора, Восьмой опять кивнул.
Хм. Ну, на фантасмагорию это точно не походило, скорее уж на эпик какой-то. Старый мир, чувствовалось, что старый, древний даже, намоленный. Но без упадка, без дряхлости, без усталости от самого себя. – Скиннер с проснувшимся любопытством присмотрелся к тому, как доктор потрошит свою тряпочную куклу – прямо ногтем.
Вот что значит хирург, а? – без инструментов справился, – тихое фырканье Восьмого, пожалуй, даже восхищение выражало. Но смешок и бормотанье сенсея не понравилось как-то, что-то в нём было... неправильное, болезненное. Хмурясь, шотландец проводил взглядом закувыркавшееся в воздухе, а потом качающейся лодочкой опустившееся на землю перо и договорил, повторяя слова процитированного только что стихотворения, перекликавшегося отчасти и с «внутренним содержанием» куклы:
Трава да камни. – Подумав секунду, вспомнив об упомянутых Киркегардом овцеголовых, он нехотя добавил: – В том мире, который открылся мне, только это и было – трава да камни. И, кажется, никаких обитателей. Во всяком случае, мне они не показались.
Скиннер перевёл взгляд с одного врача на другого, и позволил себе беглую улыбку – психиатр ещё со времен первой их встречи в Йере (ох уж это руническое название курортного городка французского Лазурного берега!) воспринимался, как аватара Отца битв. Ну и... разве можно было, внезапно и при странных обстоятельствах получив в лечащие врачи ещё и чудотворца-хирурга, как говорят, с точно такой же особенностью внешности, не увидеть в этом знак особого внимания сурового бога предков?
Ну, может, и найдем всё же где-то источник Мимира? Надеюсь, с пациента в оплату за мудрость глаз не потребуют. – Рэй хмыкнул, на ум пришла ещё одна мифологема – уже греческая, раз уж тут культурные пласты мешались полным винегретом: – Или глаз будет у трех старушек, и стащим его мы?
Однако предположение Мураки насчёт нового уровня нравилось гораздо меньше, ещё и тем, что заставило рассказать то, что почему-то казалось совсем личным. И всё же… он не имел права утаивать, и, сильнее нахмурившись, Рэймонд всё-таки сказал:
Мы не должны снова туда идти. Я видел там три руны. Три руны, каждую на своём камне. – Он мотнул головой, досадуя на то, что приходится объяснять элементарное для себя, но непонятное для тех, кто в этом ни бельмеса. – Три руны – это полное гадание, мир ответил исчерпывающе, сегодня больше спрашивать нельзя.
В следующий миг он убедился, что его спутники – только с виду господа респектабельные, доктора серьёзные, а на самом деле... везло же ему на нормальных героев, которые хоть в обход, да идут к приключениям, или вот – проваливаются в них, ну да, конечно же, совершенно случайно. Стенопад, понимаете ли, случился-приключился, бывает же. Фантасту очень хотелось закатить глаза, горестно вздохнуть и непременно вслух пожаловаться какому-нибудь местному небожителю не только на несуразность местной же космогонии, но и на вселенские размеры человеческой глупости, которые они – очевидно же! – привезли с собой. Вместо этого он сердито сощурился, зло сплюнул в каменную пыль под сандалиями, поправил на плече ремень скатки, выбрал в куче камней обломок по руке – какое-никакое оружие, и зашагал вниз по ступеням.
Вниз по лестнице, ведущей вверх? Ох, сомневаюсь.
Ему крайне, крайне не нравилось то, что он увидел сверху, ещё с площадки – даже «трава да камни» не скажешь, ибо то, что покрывало более-менее фигурный столб из песчаника впереди и короткие изогнутые стены, не сплошным массивом уходящие вдаль, было, скорее всего, мхом. И вообще, вот если б спросили, что внушает наименьшую симпатию из образов античной мифологии – Скиннер бы выбрал именно этот, ни какой другой. Ну не любил он лабиринтов, всей своей штурманской душой не любил, в нём даже некая клаустрофобия пробуждалась – даже в парковом, из подстриженных буксовых кустов, лабиринте замка Кодор близ Нэрна. А уж про этот каменный кишечник, сменивший солнечный простор острова, и говорить нечего...

Отредактировано Рэймонд Скиннер (16-09-2016 17:13:13)

+3

22

По каким бы законам ни жила эта вселенная, и кем бы она ни была создана, но Мураки убеждался все больше – символическому значению числа «три» тут отведено не последнее место. Их трое, образов, которые встретились ему за гранью портала, было трое, и вот, Рэймонд заговорил о трех камнях. Несвоевременная догадка продолжала раскручиваться в памяти цепочкой аналогий, и привела к подтверждающему ее доводу, который, разумеется, мог быть и простым совпадением. Но совпадение или нет, а цифра, написание которой совпадает с иероглифом, обозначающим «рождение», очень неоднозначно перекликалась с названием самого острова.
Два неразрывно связанных процесса. Смерть – это рождение, рождение – это смерть.
Неожиданная смена пейзажа заставила Мураки вынырнуть из омута размышлений. Недоумевающе моргнув, он обратил взгляд туда, где только что были каменные стены, и понял, что слова Рэя подтвердились, при том очень красноречиво. Казавшиеся нерушимыми скалы под рукой доктора Киркегарда развалились с легкостью сценических декораций, открывая в грохоте и оседающей пылевой завесе новый мир.
Восхитительно, – выразительность мимики хирурга в своей каменности сейчас ничуть не уступила бы бесславно рассыпавшемуся монолиту, а в голосе очень явно чувствовалась саркастичная нотка. Чувства Рэймонда он разделял, но лишь отчасти, в большей же степени ему все серьезнее начинала действовать на нервы тотальная непредсказуемость окружающего пространства и то, что предчувствие опасности, отпустившее ненадолго, вновь вонзило свои когти в его нутро, решив компенсировать свое непродолжительное отсутствие.
Ступая осторожно, Мураки подошел к краю площадки, дабы удостовериться, что коллега цел после столь внезапного падения. Сняв очки и очистив стекла от пыли платком, который обнаружился, как это ни странно, на своем привычном месте – в кармане рубашки, он посмотрел перед собой. У подножия лестницы, широким каскадом спускающейся вниз, раскинулся лабиринт. Жестокая бесстрастность исчезла с лица доктора, на переносице залегла глубокая складка. При иных обстоятельствах хитросплетение ходов не вызвало бы ни малейшей неприязни – в конце концов, определить алгоритм выхода можно в любом лабиринте, но вот насчет конкретно этого вряд ли стоило обнадеживать себя и рассчитывать на прогулку без приключений. А удивительный хамелеон, каким-то чудом удержавшийся на плече у психиатра, лишь вторил этим опасениям.
Вы оказались невероятно правы, Рэймонд, – небрежно поддев носком ботинка небольшой камень, попавшийся под ноги, Мураки обернулся к Скиннеру через плечо и хмыкнул. – Не удивлюсь, если где-то в глубине этого лабиринта или у выхода из него отыщется источник мудрости. Или даже мойры. Что бы там ни было, есть только один способ выяснить.
Шагая за Адольфом, он то и дело щурился – небо, ставшее кричаще-ярким, ощущалось буквально затылком и резало глаза. Оказавшись у входа, Мураки помедлил, задерживая взгляд на кукле в своей руке. Посетившая его голову идея, учитывая повсеместную изменчивость, которая их окружала, нисколько не гарантировала стать удачной в своем воплощении, но...
Если есть хоть малейший шанс, что это поможет, нельзя его не использовать.
Слегка надорвав ткань, он вылущил из увеличившейся в размерах прорехи камешек.
Затея может оказаться провальной в месте, где все меняется, словно по щелчку пальцев, но делать отметки на своем пути нам не помешает. За неимением ничего другого, подойдет и камень, – сжав гальку в ладони, он сделал несколько шагов вперед и обернулся к Адольфу и Рэймонду. – Надолго его не хватит, но думаю, стоит отмечать только узлы.
Неплохо было бы знать, сколько их здесь.

Отредактировано Мураки Катзутака (23-09-2016 05:17:28)

+3

23

Проследив манипуляции доктора:
- Отличная мысль, коллега! Еще можно оставлять окурки, или порвать ненужную часть одежды на ленточки, - без тени иронии предложил Адольф.
«- Рептилия, у тебя хорошая память?»
«- Не три секунды как у рыбы, но не намного лучше. Мне не нужна память. Я либо что-то знаю прямо сейчас, либо нет».
«- И что ты знаешь прямо сейчас?»
«- То, что попасть их точки А в точку Е можно только последовательным прохождением точек Б, В, Г, Д. Иначе никак».
«- То есть, все идет по плану?»
«- В общем – да».
«- Ну, тогда беспокоиться не о чем».
«- Но ведь ты не знаешь, чей этот план?»
«- Это не важно. Важно другое: необходимо ли наше попадание в точку Е?»

Док резко обернулся. Стена простиралась высоко, почти до самого неба, и, кажется, служила перегородкой меду мирами. Только никакой двери в ней больше не было. Широкие ступени упирались в вертикальную плоскость.
«- Не все, что кажется стеной, не является дверью. Но двери больше нет, а наличие стены вполне очевидно. Точка невозврата пройдена».
Адольф молча отвернулся и пошел к остальным.
Он никогда раньше не был в лабиринте, поэтому не знал, нормально ли то, что он чувствовал. Киркегарду все время казалось - вот-вот из-за очередного поворота лабиринта что-то должно появиться. И если никто до сих пор не появился, то только потому, что передумал, и решил появиться за следующим. К счастью, док был не один. С ним были отважный шотландец и невозмутимый хирург.
«- Рептилия, есть что-то, что не вижу я, но видишь ты?»
«- Там, где вы не видите, за вашими спинами лабиринт постоянно меняется, да и впереди тоже. Но от того, что я это вижу, толку никакого».
«- Сдается мне, ты немного нервничаешь».
«- Если ты тут умрешь, я снова буду спасать город, который не хочет быть спасенным».
«- Сизифов труд?»
«- Типа того, но в Рупе этим многие заняты. Вот, например, она».

Внезапно, причем вовсе не из-за угла, а прямо на стене лабиринта, появилась девчушка лет пятнадцати. Выглядящая аля Лолита: с пшеничными косичками, полураспущенными бантиками, в короткой юбочке, полупрозрачной блузке нае голое тело, с острыми грудками и тощими длинными ногами в сандалиях.
- Закурить есть?
Недолго думая, Адольф достал сигарету, прикурил и протянул ей. Девчонка выхватила ее своими цепкими пальчиками, с отчаянно розовыми ногтями, сделала затяжку и призадумалась.
- Вы и вправду идиоты, или прикидываетесь? Вам не приходила в голову мысль забраться на стену и идти по ней?
- А теперь переверни сигарету и скажи что-нибудь еще, - Адольф повторил слова рептилии, прозвучавшие в его логове.
Лолита хихикнула, провернула сигарету и пустила «паровозик» в сторону дока. Потом и вовсе рассмеялась:
- Нет. Мне этого не хочется, - с этими словами она растворилась в воздухе так же внезапно, как и появилась.
«- Не прокатило».
«- Не прокатило», - согласилась рептилия.

+3

24

Ну да, не узнаешь, пока не попробуешь, – приостановившись на шаг позади хирурга, без удовольствия пробормотал Восьмой, соглашаясь. – К сожалению.
Не думал, что я, человек, выросший в укромных горных долинках, холмах и лесах Хайленда, когда-нибудь проникнусь сочувствием к степняку, попавшему в дремучий лес, где за каждым деревом, может, нет, наверняка притаилась какая-нибудь тварь – не с зубами и когтями, так с натянутым луком и стрелой, что целит мне в самые …ценные места. – Рэй поёжился незаметно, вступая в первый от развилки неширокий коридор, выложенный из песчаниковых блоков. – Ощущение, надо сказать, не из приятных. Я ведь думал о том, как неуютно, должно быть, становилось степнякам в лесных областях, когда бабушка в детстве рассказывала мне про монголо-татарское иго, так наследившее в России. Кривоногие обветренные степняки …такие же, как Талгат Ереханов, отец Хадзи… и такие же, кстати, как те, что могли обитать в том мире с рунами. Уж не я ли нечаянно поспособствовал самому возникновению этой извилистой ловушки? Косвенно, конечно, косвенно, но всё же.  
Судя по виду, в отличие от беспечно и целеустремлённо топавшего вперёд Киркегарда, Мураки-сан тоже был совершенно не в восторге от перспективы блуждания в запутанности каменных ходов и отнорков. И в обыденности-то лабиринт – штука сомнительной приятности, а уж в этом изменчивом мире – тем более. Кто даст гарантию, что сам лабиринт не изменяется постоянно, что стены не сдвигаются беззвучно или со слабым шорохом, который не отличишь от шуршания ветра в каменных узостях, проходы не закрываются и не открываются там, где только что были глухие тупики? Почему-то так казалось, и страшно было оглянуться.   
Чёрт. Надо было хоть ниточку привязать где-то на входе, что ли… раз уж мы тут так мифологично живём и действуем, – уже шагая по проходу, додумался Скиннер, – …и сказочно, – добавил он про себя, поравнявшись с японцем и с интересом наблюдая, как тот выковыривает округлый камешек из тряпичной куклы. Наблюдая за этим и слушая сенсея, Рэймонд не стал озвучивать свои подозрения, но тёмная бровь шотландца недоумённо шевельнулась, а потом не получилось скрыть улыбку. Ну, потому что не больно хотелось скрывать. 
В роли Мальчика-с-пальчик, доктор, Вы выглядите необычайно трогательно, – негромко, так чтобы больше никто не услышал, сказал бывший штурман, когда Мураки вернулся, положив в выемку выщербленной стенной плиты первый светлый камешек. И отозвался погромче, уже с нескрываемой иронией на реплику ушагавшего вперед психиатра: – Угу. Рубашонку мне, что ли, порвать, док? На британский флаг не получится, только на шотландский, разве что… в части белых ленточек.
М-мда. И пошли они, солнцем палимы, что называется. Какая-такая звезда с условным именем «Солнце» царила в этом слишком ярком небе, неизвестно, но палила она знатно – макушки только так припекало. Прикрыв глаза ладонью – синева зенита просто слепила – Рэй повёл взглядом по верхней кромке стены, вдоль которой шёл, прикидывая, достаточно ли она щербата, удастся ли осуществить одну диковатую, но вроде бы вполне многообещающую идею, однако пришлось посмотреть на шагающего обратно Киркегарда. Тому, похоже, не слишком понравилось упираться в капитальную такую стену впереди.
И на кого из двух этих, не особо мощных мужиков мне опираться, чтобы влезть туда? Или кого из них подсадить, чтоб залезал первый?.. Вдвоём-то они меня затащат наверх, пожалуй…               
Рэй сформулировал первую фразу, вдохнул, и… видимо, огорчение от того, что это нежеланное строение (или природное образование? – не поймёшь) вообще возникло ни с того, ни с сего, сильно и негативно сказалось на способности шотландца продуктивно мыслить – он не успел сказать, что собирался, опоздав буквально на секунду. Отхлопавши ресницами на явление шибко повзрослевшей и огламуренной Пэппи (без длинных… да и вообще без чулок, но в очень короткой юбке), Скиннер топнул сандалией и досадливо рыкнул, не сдержавшись, и понятно, почему: нахальная пигалица озвучила его собственное намерение – разумеется, поверху идти куда лучше. Ещё с площадки он заметил, что верхний торец лабиринтовых стен и стеночек смотрелась вполне себе мощёной дорожкой, прерывистой, правда.
Но ведь и перепрыгнуть через провалы можно, зато хоть видно, куда идешь, и неба не узкая ленточка над головой. Шотландская, прости господи, синенькая. – На этой как раз саркастической мысли и усмешке Восьмого девчоночий джинн с сигаретным дымком исчез, и вовремя – при всём детолюбии желание отлупить нахалку у Рэя росло лавинообразно, благо ремень, широкий такой, очень годный для порки, как раз резал край ладони. Опять сплюнув под ноги, шотландец прищурился, и с ленцой осведомился:
Ну что, господа, кого будем закидывать наверх первым? Кто лучше всех карабкается?

Отредактировано Рэймонд Скиннер (03-10-2016 22:25:07)

+3

25

Даже при том, что извилистые коридоры лабиринта почти наверняка кишели всякого рода опасностями, скрытыми от глаз нечаянных путешественников, к радикальным решениям, вроде предложения Адольфа отмечать путь обрывками одежды, Мураки был не готов. Тихо фыркнув, он посмотрел в спину ушедшему недалеко вперед психиатру, затем, прищурив глаз, наверх – туда, где раскинулась фантастическая синева небесного купола. Одно можно было утверждать с уверенностью – здешнее солнце ни в чем не уступало солнцу привычного мира, хотя и двигалось по небу в каком-то своем, особенном темпе, но согревало неведомые земли так же, как делало бы это и в самый обычный знойный летний день. Доктор дотронулся до камня той стены, в выщербину которой только что вложил гальку, не уставая проверять эту реальность на прочность, и обнаружил то, что и ожидал – обтесанная поверхность нагревалась, как нагревалась бы и любая другая каменная стена под палящим светилом.
Одежду лучше поберечь. Никто не знает, сколько нам предстоит блуждать здесь, и может ли вообще нанести урон здоровью пребывание на острове Мертвых, но путешествие сильно осложнится, если кто-нибудь получит тепловой удар. Не говоря уже о том, что мы не знаем особенностей местного климата и можем только догадываться о том, насколько холодные тут ночи, – рациональная часть сознания Мураки не желала сдавать своих позиций даже после развалившихся от одного неосторожного движения скал, вместе с которыми, казалось бы, должен был рухнуть и последний оплот разума.
Легенды легендами, но некоторые вещи продолжали сохранять свою натуралистичность, совсем не характерную для сказки, а экскурсия по запутанным ходам лабиринта, который был очень далек от образа райского сада, и без того предвещала массу неприятных неожиданностей. Ни к чему своими же руками добавлять к их числу еще одно такое же. И эту идею он также собирался озвучить, если бы течение мыслей не прервала тихая реплика Рэймонда, услышав которую Мураки почти поперхнулся и обратил к говорившему взгляд, исполненный легкого удивления. Сравнение с находчивым персонажем его вовсе не покоробило, а вот эпитет «трогательный» к его, Мураки, персоне, люди применяли ну очень нечасто. На его памяти – никогда.
Но, разумеется, он не стал говорить об этом пациенту. О том, что Мальчик-С-Пальчик не так уж безобиден, каким может показаться, и об одной из версий сказки, в которой людоед съедает своих дочерей – тоже, хотя и в глубине души всегда считал это изложение намного более поучительнее всем привычной истории о храбром и смекалистом ребенке.
Хорошая жизненная мораль – будь внимательнее к тому, кто приходит в твой дом, иначе из-за своей неосмотрительности можешь потерять все.
Вы так считаете? – вкрадчиво улыбаясь, он с усмешкой осмотрелся по сторонам. Это очень мило. К счастью, я не вижу поблизости ни одной птицы, а камни куда надежнее хлебных крошек, – но, как выяснилось очень скоро, даже это обстоятельство не особенно помогло бы в продвижении по прерывистому коридору.
Адольф вернулся назад – как и предполагалось, местность менялась, и выросшая будто из-под земли стена стала тому самым красноречивым подтверждением. Не менее красноречивым подтверждением того, что лабиринт обитаем, стало появление девочки-подростка. Мураки разглядывал ее неприязненно, но лишь из-за слишком уж откровенного образа и не более. Обычной школьнице, пусть даже и курящей и непочтительной к старшим в свои пятнадцать-шестнадцать, здесь неоткуда было взяться, но тогда чем же на самом деле было существо, выбравшее себе такое обличье?
Верить таким советам небезопасно. Если стены появляются так легко и просто, есть ли гарантия, что они не исчезают точно так же? Но, с другой стороны, небезопасным тут может быть любой шаг. В случае удачи все будет значительно проще и быстрее.
Обратив внимание на явно раздосадованного то ли сказанным девочкой, то ли самым ее видом Скиннера, и снова отметив, походя, что это место очень заметно повлияло на его темперамент, японец потер подбородок и поднял глаза на стену, которую предстояло преодолеть:
Если доктор Киркегард не возражает, я готов уступить ему, как первопроходцу. А после мы вдвоем помогли бы подняться вам, Рэймонд.

+3

26

Ночи?...
Глядя на это пронзительное небо, Адольф почему-то не подумал о том, что здесь вообще бывает ночь.
«- Или до нее просто никто не доживает? Ну, или день вечный. Рептилия, тут бывает ночь?»
«- Ночи тут не бывает. Бывает Тьма. И, помогай нам боги с других планов бытия, ее не увидеть».

Ну, я вряд ли тепловой удар получу. Я еще даже толком не согрелся.
Из-за худобы, или по каким-то иным причинам Доктор Киркегард постоянно мерз, даже летом.
Он достал баллон, прыснул в глотку, вернул обратно в карман. Нет, не для смелости, а для бодрости. Ему очень обламывала необходимость куда-то карабкаться, но он понимал, что мысль это не самая плохая, а может даже вовсе – хорошая, и попробовать стоит. А он как самый легкий действительно должен лезть первым, ему проще всего.
«- Вот доктор Мураки выглядит очень крепким, несмотря на то, что японец. Японец – мутант. В нынешних обстоятельствах это не так и плохо, что он мутант».
А камешки оставлять абсолютно необходимо, просто для иллюзии контроля. Я принимаю ваше уступление и пойду первым.
Док направился к ближайшему участку стены. Некоторое время он осматривал ее с умным видом. Искал подходящие выступы, и один даже опробовал на прочность. И внезапно бодро, не смотря на отсутствие физической подготовки, полез вверх. Он толкнулся ногой, уцепился за край и со второй попытки подтянулся, закинув свою тушку на стену.
Уф, – Адольф шумно выдохнул, поднялся сначала на колени, а потом на ноги, посмотрел вниз, дабы заценить величину подвига.
«- Это что еще такое? Level up? Куда делась та часть пространственной перспективы, когда я смотрю вниз. Почему все плоское? Мураки и Реймонд тоже плоские. Но даже если бы меня пытали, я не смог бы описать словами, то какими я их сейчас вижу».
Рептилия молчала, не желая отвечать на идиотские вопросы.
Потом он посмотрел на горизонт и увидел, что стоит вовсе не на верху лабиринта. Это была просто изломанная под прямыми углами мощеная булыжником дорога, шириной метра два. Вела она к возвышению. На верху скалы явно что-то было. Но отсюда оно виделось зыбким и почти прозрачным.
Он снова опустился на колени с намерением протянуть руку доктору Мураки и втянуть его наверх. Но приблизившись к двумерной плоскости, которая, словно вода в штиль, замерла сантиметров на пять ниже камней дороги, Адольф замер.
«- Вот так вот просто сунуть руку и она тоже станет 2D? Сколько живу, а таких галлюцинаций еще не видел. Это же потрясающе!»
Док принял наиболее устойчивое положение, иными словами, лег, и без колебаний протянул руку вниз. И как он и ожидал, она стала плоской.
Давайте сюда, Мураки. Отсюда все видится совсем иначе!

+3

27

Когда и наступает ли вообще в этих краях ночь, и то, насколько оправданы были сомнения коллеги, которые, оставаясь неозвученными, явственно читались в его вопросе – этого Мураки не знал. Но устремленный в небо взгляд Киркегарда заставил его задуматься. Солнце, как верно заметил Рэймонд, не стояло на месте, планомерно приближаясь к горизонту. Это давало повод предполагать, что ночь наступит так или иначе. Но кто знает, когда и что она принесет с собой? И, в противовес такому яркому слепящему дню, не подобны ли ночи в столь зыбком мире как этот, мгле египетской?
Но тратить время на бесполезные дебаты по этому поводу не было желания, как и задерживаться в спонтанно меняющемся лабиринте ради того, чтобы проверить свою теорию. Хирург остановился неподалеку, ожидая, пока коллега отыщет точки опоры на каменной кладке стены. Ее высота позволяла забраться наверх всем троим без особых проблем и, взглянув на Рэймонда, которого все еще непривычно было видеть преспокойно держащимся на своих ногах, Мураки лишь уверился в этом еще больше. В том, что здоровья у его спутников прибавилось негласно подтвердил и доктор Киркегард, взобравшийся наверх с ловкостью человека, который проделывает такое каждый день. Баллончик, использованный им за минуту до этого, как показалось японцу, был лишь данью привычке, машинальным жестом, обыденность которого сильно бросалась в глаза на фоне творящихся вокруг чудес. И особенно на фоне двухцветного хамелеона который, игнорируя все перемещения психиатра, с невозмутимостью сфинкса восседал на своем месте так, словно врос в него.
Иллюзия – очень подходящее определение для всего, что здесь происходило до сих пор, – с ухмылкой Мураки спрятал распотрошенную куклу в карман. Возможно, для нее найдется еще какое-нибудь применение, но полагаться на то, что в сложившихся обстоятельствах от отметок на пути будет прок, вряд ли стоило. Ко всему прочему, в доброжелательность призрачной малолетней советчицы  все еще верилось с трудом, как и в то, что ее появление было всего лишь случайностью. Вряд ли тут вообще есть место случайностям. Это все навевает мысли об игре, правила которой мы не знаем, просто следуя по заданному маршруту, как Алиса за белым кроликом. Относительно такого нельзя строить иллюзий. Они могут дорого обойтись.
Терзаемый странным предчувствием, он принял протянутую руку, крепко, насколько это было возможно, ухватился за камень, и, опираясь об один из выступов на стене ногой, поднялся наверх.  Подъем нельзя было назвать головокружительным, но эффект оказался именно таким – как только Мураки посмотрел перед собой, его повело в сторону от столь резкой смены перспективы. Чуть пошатнувшись, он в изумлении уставился на широкую дорогу, на месте которой ожидал увидеть верхушку стены, и необъяснимым образом преломляющую пространство границу, проходившую по ее краю. Похожий на обман зрения единственный путь вел вперед, к скале, на вершине которой было нечто, больше всего напоминающее очередной мираж.
Точнее не скажешь. Совершенно иначе, – стряхнув с себя оцепенение и с облегчением отметив, что тело вновь слушается его, доктор опустился на колени, подавая руку Рэймонду. Погрузившись в другую плоскость, она исказилась как и все, что находилось там, позволяя Катзутаке почувствовать себя частью фантастической массовой галлюцинации. – Поднимайтесь, вам стоит это увидеть.

+4

28

Они оба меня берегут, – только сейчас дошло до Скиннера, а мгновением и мыслью позже он признался себе: – потому что и я сам ещё себя берегу. Привык… надо отвыкать. 
Однако говорить врачам вслух о том, что беречь его больше не надо, право же, не стоило, это выглядело бы неблагодарностью. Гораздо правильнее было устроить так, чтобы надобность в некоторой опеке естественным образом исчезла – кто станет навязывать заботу очевидно не нуждающемуся в ней? 
Легко ли ему было подниматься по стене? Ну, наверняка, не легче, чем на знакомую до последней выбоинки скалу близ Нэрна, всё-таки уклон у той был далеко не так крут, стена – это стена, как-никак, пусть и не крепостная, и высотой не так, чтобы очень, но всё же и она строится под прямым углом к поверхности, и стена лабиринта не была исключением. Тем более, те, кто её возвёл, явно не собирались делать из неё скалодром, так что нащупать пальцами рук щели между каменными блоками, где раствор хоть сколько-то выкрошился, более-менее годные, чтобы зацепиться, а потом опереться ногой, оказалось не так-то легко, тело не сразу вспомнило какие-никакие навыки лазания. Уж точно незадолго до того, как Восьмой подтянулся в последний раз и, подхваченный двумя парами рук, довольно неуклюже перевалился через край стены, подтянулся снова и закинул на неё колено. Ровный, как и думал Рэймонд, торец был не так чтоб широк, но влезть на него, а потом развернуться и встать с четверенек сперва на одно колено, а потом в полный рост вполне позволял, тем более, что страх высоты так и не вернулся. 
Вот теперь можно было и осмотреть окрестности, узреть, что под ногами …и около. Первое, как, опять же, Скиннер и ожидал, опять, как и поверхность приморского парапета, вполне себе походило на пресловутую дорогу из жёлтого кирпича, пусть цвет и был грязноват настолько, что вполне можно было говорить и о переходе, собственно, жёлтого в серый и коричневый. Ну, далеко от золотых оттенков, далеко, чего уж там. И кладка не та, и блоки для определения «кирпич», пожалуй, крупноваты, не говоря уж о технологии производства. 
Ла-адно… для настырного архетипа, тем не менее, сойдёт, – решил шотландец, вытягивая стопу и с неприятным, скрежещуще-шуршащим звуком проводя кромкой подошвы по поверхности песчаникового блока. Куда больше удивляло не ограниченное по ширине подножное пространство долгого и извилистого пути, а то самое «около» чуть ниже пресловутой дороги. Больше всего оно напоминало положенный плашмя громадный, нет, бескрайний жидкокристаллический экран, по которому показывали двухмерную анимацию про план лабиринта сверху. 
Алям аль-Миталь… – мягко, влажно, как лягушка ртом, шлепнуло где-то в мозгу, забытое, кажется, напрочь название из романа, о котором как-то вскользь упомянул Наиль, улыбнувшись искушающе, как положено порядочному демону – и голос врача-палача Рэй услышал, как наяву: 
«Что-то мне вспомнилась одна отличная книжка... под названием «Арабский кошмар». Автор Роберт Ирвин, если что». 
Разумеется, Восьмой не мог её не прочесть… и, разумеется, всё вышло так, как араб предполагал: 
«У меня и сомнений не было. Книга гениальная, ты просто должен был такую оценить».
Нет, это, вопреки подозрениям это оказалось не чем-то злободневным о войне, их обоих коснувшейся, а… странной пряной смесью из кастанедовщины на восточный манер со сказками «Тысячи и одной ночи» в очень недетском переводе, полном похоти физической и душевной.
Алям аль-Миталь, – снова, будто колонковой кистью по извилинам. – Мир образов. Вот же он, кругом, накрытый ярким небом, синим, как купол Айя-Софии. Ожерелье миров-матрёшек – Зона Собаки, почти неотличимая от реальной реальности, Зона Слона, Зона Ящерицы, Зона Кобры… и, наконец, Зона Обезьяны, «приближаться к которой можно было лишь с благоговейным трепетом» в самой сердцевине и глубине клубящейся тьмы. Не к ней ли мы идём?.. – Скиннер прищурился, вглядываясь, но там, чуть ли не на горизонте, на скале, что-то, напротив, светилось, напоминая… самый знаменитый из небоскрёбов – «Бурдж-Хали́фа» в Дубаи, или титаническую сосульку.
Алям аль-Миталь, – поравнявшись с Киркегардом и Мураки, еле слышно сказал Восьмой вслух, ощущая мягкий мёд этих слов губами. – Идемте, господа врачи, солнце скроется за горою, и что тогда? Поторопимся, далековато идти-то до обители парок, норн... или Снежных королев.
Надеюсь, слово «Вечность» нам позволят выкладывать всем вместе, одно на троих, а не каждому на родном языке. – Рэй усмехнулся на ходу, выправляя завязку рубашечного ворота из-под ремня скатки, чтоб не натирало. – А то прямо жалко Адольфа – в немецком же такие зубодробительно-длинные существительные, на пол-строки.
Картинка с канонично посиневшим слегка Мураки, сидящем на зеркальном ледяном полу на пятках, по-японски, и старательно складывающего из ледяных же осколков нужный иероглиф, встала перед глазами так ясно, что шотландец мотнул головой.

Отредактировано Рэймонд Скиннер (01-11-2016 16:50:11)

+3

29

Адольф неторопливо зашагал вперед:
- Алям аль-Миталь – слышу запах восточных сладостей. Да. Надо идти. Без вариантов.
Не то чтобы внезапно, из 2D пространства на дорогу в паре метров впереди вылезли, выползли или вышли существа, напоминающие крыс, только раза в три больше. Вместо характерной острой мордочки у них были лиловые хоботки, ими они издавали звуки.
[audio]http://pleer.com/tracks/14378379Top3[/audio]
Привстав на задние лапки, существа с интересом взирали на людей, в их маленьких черных глазках доктору почудилось сочувствие.
«- Хорошо хоть не здороваются».
Рептилия сжала лапками плечо Киркегарда.
«- Что?»
«- Не нравится мне это все».
«- Они разговаривают? Что они говорят, ты понимаешь?»
«- Нет».
«- Бестолочь».

Крысы снова опустились на все четыре лапы, пересекли дорогу и скрылись из вида. Попутчики с самого начала ощущали беспокойство, Адольфа же ничего не беспокоило, хотя должно было. Его пока поддерживала уверенность в том, что галлюцинации остаются галлюцинациями, бред бредом, а сон сном. Стоит в них поверить, и ты пропал.
Извилистая дорога пришла в плавное движение. Словно огромный хаотичный тетрис, задвигались блоки разной формы, складываясь в прямой путь. Чтобы в случае чего не потерять равновесие, доктор присел, скрестив ноги.
Иллюзия реальности или реальность иллюзии подчинялась желаниям людей, или только делала вид, что подчинялась, а на самом деле заманивала в башню, очертания которой уплотнялись.
Когда путь сделался прямым, лазурное небо стремительно начало темнеть, приобретая сапфировый оттенок. Поверхность по обеим сторонам от дороги, похожая на водную гладь, отражала небосвод. Под ней теперь не было никакой проекции лабиринта. Там была густая синева, становившаяся все гуще и темнее. Потом появились они. Фосфоресцирующие круги диаметром метров двадцать, не меньше, похожие на медуз в сечении. Они кружились по неким траекториям, в разных уровнях, то всплывая, то погружаясь, проплывали под дорогой. И чем темнее становилось вокруг, тем ярче они светились. В конце концов, свет поменял направление, теперь он был снизу, а не сверху. Башня тоже светилась холодным голубоватым светом.
- Нас встречают, только фанфар не хватает.
Док поднялся на ноги, посмотрев на лица своих попутчиков:
- Теперь мы похожи на призраков, может, нас примут за своих.

Отредактировано Адольф Киркегард (13-11-2016 23:47:22)

+5

30

Гигантский сталагмит, взрезающий небесную лазурь, казался ничуть не менее иллюзорным, чем сам лабиринт, погруженный теперь в зеркало двухмерного пространства. Но обособленность громады не оставляла сомнений в том, что это и есть если не конечная, то одна из целей их путешествия. Молчанием выразив свою солидарность с остальными, Мураки устремился вперед, не забывая посматривать под ноги. Казалось, что мягкие отголоски востока, проскользнувшие в словах Рэймонда, наделили все вокруг обманчивой сказочностью и коварством зыбучих песков. Но, вопреки ожиданиям, выложенная из камня дорога-стена не попыталась раствориться в воздухе или рассыпаться, как некогда сделал это скалистый массив под рукой Адольфа.
Видимо, декорация еще не отслужила свое, – и уходящие ввысь очертания башни, становясь все четче по мере приближения к ней, были тому подтверждением.
Не успел доктор как следует поразмыслить о том, что собой представляют жители цитадели, и насколько они похожи на норн или хотя бы Снежных королев, как на пути у него и его спутников возникло нежданное препятствие. На невиданных созданий, выныривающих друг за другом из глубины другого измерения, что простиралось по обе стороны от дороги, хирург, остановившись, взирал с изучающим интересом, но ближе подходить не торопился. Стайка существ, напоминающих сюрреалистическую помесь крысы и муравьеда, на первый взгляд не проявляла агрессии к путешественникам, но ничто, включая проникновенно глядящие глаза-бусинки, жалобное попискивание и звонкое мурлыканье, не позволяло сделать однозначные выводы о том, насколько они дружелюбны к чужакам.
Впрочем то, что маленькие монстры скрылись из виду так же быстро, как и появились, обеспокоило Мураки гораздо больше. Насколько справедливо для этого мира утверждение о том, что животные бегут, почуяв опасность, он не знал, но на всякий случай напряг слух и осмотрелся по сторонам. Совпадение ли, или же здешние обитатели и в самом деле заранее, благодаря тонкому чутью уловили надвигающиеся вибрации, но стены лабиринта через мгновение вновь ожили. Подспудно ожидая этого, японец среагировал почти сразу же – присел следом за коллегой, одной рукой опираясь о подрагивающую под ногами опору, а другую готовясь подать Скиннеру в случае необходимости. Когда движение и вызванная им дрожь земли прекратились, Катзутака поднял голову и посмотрел перед собой. Невидимая, но разумная сила выдала свое присутствие окончательно – прямой путь, в который выстроились блоки, одним своим видом очень недвусмысленно предлагал случайным путешественникам пройтись по нему. Но даже такая подозрительная услужливость оказалась очень кстати, и доктор готов был поспорить, что не случайно именно в этот момент на неизведанную землю опустилась тьма.
Ну что же, проверим, египетская ли она, – шагать в потемках по незнакомой местности, пусть даже по прямой дороге – сомнительное удовольствие, поэтому, выпрямившись во весь рост, он первым делом полез в карман, где должна была лежать зажигалка. Но уже через секунду стало ясно, что она не пригодится, а окружившая их мгла не имеет ничего общего с той, от которой страдал народ фараона. Затаив дыхание, Мураки проводил взглядом одну из медленно проплывающих по воздуху светящихся окружностей. Зрелище было завораживающим ровно настолько, насколько могла быть завораживающей галлюцинация или фантомный образ, на который сейчас больше всего и походила окутанная светом башня.
Встречающие решили обойтись торжественной иллюминацией, – не без иронии откликнувшись на реплику Адольфа, Мураки неспешно пошел вперед.
Почему-то его не покидала мысль о том, что в башне могут не ждать, а поджидать, и он еще больше укрепился в ней, когда их небольшая процессия выбралась на площадку у подножия сооружения. Широкие ступени вели вверх, а перед ними исполинами возвышались два бронзовых дверных столба, вершины которых странным образом напоминали водяные лилии. Подойдя ближе можно было увидеть, что каждую из колонн обвивает широкая длинная лента, отдаленно похожая на сухую ветошь. Желая удостовериться, что сумрак не обманывает зрение, Мураки провел пальцами по оплетающей левый столб полупрозрачной полоске. Выступающий рельефно-чешуйчатый узор не оставлял сомнений в том, что это вовсе не ткань.
Змеиный выползок, – коротко резюмировал он, отступая назад, с тем, чтобы оценить длину змеи, которой когда-то принадлежала эта кожа, – Если это врата в здешний храм Соломона, то мы на верном пути. Но все же стоит быть осторожнее и смотреть под ноги.
Кто знает, насколько сильна у местных норн любовь к змеям такого внушительного размера.

+4


Вы здесь » Приют странника » Маскарад душ » Трое в лодке, не считая Харона