Приют странника

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Приют странника » Будущее » Smoke and mirrors


Smoke and mirrors

Сообщений 1 страница 15 из 15

1

Время действия: 2010 г., 4 октября, вечер.
Место действия: Приют, Дом Возрождения, кабинет хирурга и смотровая (Доктор Мураки Катзутака), Скальный бункер.
Действующие лица: Мураки Катзутака, Рэймонд Скиннер.

0

2

В любой случайности есть своя закономерность. Этот постулат всегда был для Мураки непреложной истиной, и за прожитые годы не пришлось в ней усомниться ни разу. События, на которые оказались чрезвычайно богаты первые дни пребывания в Приюте, не только стали лишним тому подтверждением, но и оставили массу неразрешенных вопросов. Недавняя беседа с начальством в какой-то мере прояснила некоторые из них, но так же принесла кристально ясное понимание того, о чем, в общем-то, и так несложно было догадаться: слишком рьяный поиск истины еще никогда и никого не доводил до добра. Но по этому поводу вряд ли стоило волноваться – осторожность и предусмотрительность в подобного рода ситуациях всегда были для доктора залогом успеха.
И сегодня он не собирался делать исключений из собственных правил.
Откинувшись на спинку кресла, Мураки шумно выдохнул и прикрыл глаза. Внутреннее спокойствие было необходимо – именно оно позволяло беречь силы для предстоящего... исследования, как он сам предпочитал называть это. Оно же определяло то, насколько долго и качественно удастся контролировать весь процесс, и сейчас было так же важно, как твердая рука во время операции. Нетерпеливое предвкушение, которое время от времени порывалось поднять голову, удавалось сдерживать, хоть и не без усилия. Катзутака помнил – в подобных делах эмоции очень вредны, а себя лично никогда не считал человеком, слепо идущим на поводу у эмоций. Умение обуздать их однажды уже получило самое красноречивое доказательство, которое неизменно напоминало о себе, стоило лишь взглянуть в зеркало.
Но сегодня оно не было единственным. Рука доктора, соскользнув с подлокотника, потянулась к маленькой, размером с пару спичечных коробков, черной картонной коробке, лежащей перед ним на столе. Неожиданное, но весьма приятное приобретение из местной антикварной лавки – крохотная фарфоровая кукла, изображающая босоногого мальчишку в ночной сорочке. Зажав фигурку между большим и указательным пальцем, японец умиротворенно разглядывал ее некоторое время. К своей коллекции он относился с особым трепетом и этот «замороженный Чарли», несомненно, стал достойным ее пополнением. Незначительные дефекты не портили его. Именно в таких экземплярах Мураки находил какое-то особое очарование. Следы времени на лицах, телах, одежде – все это делало экземпляры по-настоящему уникальными и живыми. Этой частички жизни так не хватало многим современным куклам, красивым, но бездушным.
С некоторыми людьми дело обстояло точно так же. Отыскать что-то уникальное, достойное внимания, подчас было совсем нелегко. Но с каждым из двух новоиспеченных пациентов ему необычайно повезло, и упустить такую удачу он позволить себе не мог.
Отложив вещицу в коробку и закрыв ее, Катзутака взглянул на часы. В ожидании Рэймонда он решил совсем немного разбавить привычную глазу рабочую обстановку – на столе исходили паром две керамические чашки с зеленым чаем, такие же белые, впрочем, как и практический каждый предмет здешнего интерьера. Деталь, призванная задать определенный тон беседе и смягчить ее официальность, незначительный намек, казавшийся самому доктору отчасти ироничным. Атмосфера, в которой, как предполагалось, пройдет сегодняшний вечер, и вправду будет совсем иной – и мистеру Скиннеру еще предстояло убедиться в этом воочию.

Отредактировано Мураки Катзутака (06-03-2017 22:28:42)

+3

3

Н-да, кроме самого вида коридора клинического корпуса, который уже впилился в мозг, как признак грядущих неприятностей, Восьмого смущала крайняя неопределённость собственного состояния – то ли злиться на то, что Белый доктор в белом кабинете решил «быть не как все» его коллеги, встречавшиеся до того, (ну, кроме доктора Моргана, ага) и повадился приглашать шотландца на деловые свиданья по вечерам, когда уже и усталость накопилась, и боль, то ли порадоваться, потому что... всё равно, как ни крути, а вечер именно для таких типичных сов, как Скиннер – самый что ни на есть период активности. Но это было самой мелкой и незначительной из кучи дилемм, которые окружили бывшего штурмана слоями, так что он сам себя ощущал сложным ...как луковица, вот именно.
Ещё одним противоречием стало то, что утренняя недо-драка с лохматым «звездуном», завершившаяся смачным таким падением на пол спиной, всё-таки даром не прошла, хотя качественный …душевный, прямо сказать, массаж в исполнении мистера Уотсона вроде как и помог... но вот именно ни раньше, ни позже, а здесь и сейчас, выяснилось, что не так уж и надолго. Спина заболела опять, сильно... надежда на то, что а) само пройдёт; б) Мураки-сан не заметит, становилась всё призрачнее. К тому же неясно – рассказывать ли вообще об этом дурацком недоразумении лечащему врачу, потому что... – Рэй покосился на блик застекленной картины на коридорной стене, мимо которой проезжал, но поморщился совсем не от того, что световое пятно неприятно мазнуло по глазам, – ...потому что, сказав «А», то есть о странном русском, так боявшемся папарацци и розовых кофточек, придётся говорить и «Б» – то есть поведать о том, что они на пару с Бенедиктом видели в окно столовой.
Или не видели?
Вот в том и караул – как он может доверить это всё доктору, когда не доверяет сам себе, своей памяти, своему рассудку? Не имеет значения, что у него диплом, у Мураки. Да хоть пять, это ничего не меняет... диплома уфолога у него нет же наверняка. Не играет роли, что он показал себя отличным специалистом в своей профессии и, надо отдать должное, в прошлый раз умело продавил Восьмого на нужное обоим решение, позволив при этом и самоуважение сохранить... и видимость того, что пациент сам вышагнул на нужную дорогу. Даже обещание рассказывать доктору обо всех случаях выпадения времени, обо всех проблемах с памятью сомнений не разрешало: дело-то в том, что Рэймонд был совершенно не уверен, происходило ли вообще то, что он отлично помнил – посекундно, практически, с тех пор, как проснулся утром.
В общем, куда ни кинь, всюду не то что клин, (клин можно в руках подержать и как рычаг использовать на худой конец), а сплошная туманность и зыбкость, состояние самое подвешенное, до жути неприятное. Ни за что не ухватишься, чтобы тащить и не пущать, ну или проталкивать, если понадобится, никаких инструментов контроля в пределах досягаемости, ничего сейчас им не управляется самостоятельно, ничего не в его власти. Эта невозможность владеть собой и миром, знать его досконально, знать себя досконально, а значит, уметь оперировать и собой, и миром, менять среду под себя спокойного внешне Рэймонда натуральным образом бесила до самых дверей кабинета, в котором наверняка так и не появилось пока ядовито-зелёной плюшевой лягушки.
Chan eil mi comasach air mìorbhailean a dhèanamh,* – пожав плечами, досадливо и невнятно пробормотал бывший штурман, притормаживая у двери. – Маг без палочки. Или ноль.
Он действительно чувствовал себя обезоруженным... нет, голым. Без-за-щит-ным. Из всех щитов у него, собственно, оставалась только алертность, готовность маневрировать в любую сторону, но она, при всей полезности, ресурс выжирала совершенно зверски, – это шотландец понял, постучав в дверь костяшками пальцев: прежде чем он их сжал, не мог не заметить – дрожат, вот ведь гадство.   

__________________________________
*Я не могу творить чудеса (гэльск.)

Отредактировано Рэймонд Скиннер (12-03-2017 03:14:36)

+2

4

Что-то нарушило сонное спокойствие больничного коридора, и Мураки скорее почувствовал, чем услышал это. За плотно закрытой дверью время от времени раздавалась легкая поступь и приглушенные голоса медперсонала, но они звучали всего лишь фоном, к которому привыкаешь настолько, что перестаешь его замечать. Ощущение же, едва уловимое на кончиках пальцев, сложно было спутать с чем-то другим. Воспоминания о первой встрече со Скиннером в этих самых белых стенах были еще очень свежи, а чужой страх и вовсе стал отдельной, чертовски притягательной их частью. Доктор скептически улыбнулся своим мыслям: ему казалось, что он способен почуять это, как акулы чуют кровь в воде, но прекрасно отдавал себе отчет в том, что именно сейчас в нем говорит азартный и увлеченный исследователь, которому щедро предоставили поле для деятельности. Догадаться о том, что рандеву с лечащим врачом, к тому же в такой час, восторга у бывшего штурмана отнюдь не вызовет, было совсем несложно. И даже от того, что на сей раз посещать смотровую не придется, ему вряд ли стало бы легче. Узнай он, где ему сегодня предстоит побывать, вероятно, счел бы пребывание в  самой отталкивающей части кабинета не таким уж плохим вариантом. Но глупо было бы игнорировать тот факт, что помещения Скального бункера подходили для их сегодняшнего сеанса гораздо лучше, хотя бы потому, что были созданы для чего-то подобного. И, что немаловажно, их удаленность исключала риск привлечь ненужное внимание в том случае, если что-то пойдет не по плану. Вероятность непредвиденных сложностей хирург со счетов не сбрасывал, не забывая о том, что это испытание не только для Рэймонда, но и для него, ранее не использовавшего свои способности в таком масштабе. Но чем сложнее задача, тем она интереснее. Все остальные тонкости и подробности, за разъяснением которых можно было бы обратиться к начальству, Мураки мало волновали – еще сотрудничая с якудза, он научился не задавать вопросов, которые сильно усложняют жизнь, а то и делают ее ощутимо короче. По той же причине решение не упоминать ничего о подозрительных следах на теле Скиннера теперь выглядело особенно верным.
Знакомый, но тихий и неразборчивый голос, и последовавший за этим  стук вырвали японца из размышлений. Его губы чуть дрогнули, а из улыбки ушла вся колкость, сменившись неподдельной доброжелательностью. Смахнув с рукава невидимую пылинку, он покинул кресло, в несколько шагов пересек помещение и распахнул дверь перед своим долгожданным визитером:
Добрый вечер, мистер Скиннер. Рад видеть вас, – чистая правда, в которой нет ни малейшего повода усомниться. – Пожалуйста, проходите, – рука доктора гостеприимно указала на чашки с чаем на столе, – Мне бы очень не хотелось, чтобы наши поздние встречи становились традицией, но пока обстоятельства сильнее меня. И все же я сожалею о том, что опять пришлось потревожить ваш отдых. Надеюсь, вы любите чай?
Вновь заняв свое место за столом, он  с головы до ног окинул Рэя цепким испытующим взглядом. Вопрос о состоянии пациента всегда стоял на первом месте, а уж тем более –  сейчас, когда ему предстояла нагрузка гораздо более жесткая, чем тот же стандартный осмотр. Связь психики и тела никогда не вызывала сомнений, а с такими сложными случаями, как у Восьмого, действовать стоило вдвойне аккуратно. Лишние трудности совсем ни к чему.
Прежде, чем мы перейдем к сути вопроса, я хотел бы справиться о вашем самочувствии, – положив сплетенные в замок пальцы перед собой,  хирург чуть наклонился вперед. – Вы выглядите довольно утомленным. Я бы списал это на то, что у вас был насыщенный день, но хотелось бы убедиться, что кроме плотного распорядка для вашей усталости нет никаких других причин. Вы отмечали какие-либо изменения в своем состоянии за последние два дня?

+2

5

Всегда ли приятно узнать, что тебя ждали? А если ждали в месте, которое никаких положительных ассоциаций не вызывает и приятностей, даже в малом проценте вероятности, не сулит? А если ждал кто-то, по отношению к кому испытываешь не только почтение, но и весьма обоснованные опасения, смешанные с иррациональным, захребетным каким-то, липко-ледяным страхом? Вот именно в таком состоянии и настроении Рэймонд и оказался, окидывая открывшего дверь доктора пристальным взглядом снизу. По идее, ответ на эти вопросы должен был быть однозначно-отрицательным, ан, нет! Человек всё же скотинка противоречивая, любому крайне важно чувствовать себя нужным кому-то… если подумать – не суть, по какой причине, да по любой, пожалуй: хотя бы даже и в качестве объекта изучения и приложения знаний, почему нет? Тоже ведь заинтересованность ничем не хуже прочих – любви, дружбы и остальной романтики. Так что улыбка Мураки, по-настоящему, как будто, доброжелательная, слова его и мягкий тон, приглашающий жест – всё это явственно показывало, что Скиннера ждали – с нетерпением, хоть и терпеливо, ждали лично его, только его сейчас. И это, чёрт возьми, пусть не радовало, но подкупало точно!
Доброго вечера и Вам, доктор. – Восьмой, вкатываясь в кабинет, (по-прежнему тоскливо стынущий в своей белизне без ярких лягушек, утят и единорогов), невольно улыбнулся в ответ, почему-то застенчиво, как опоздавший, хотя точно знал, что прибыл вовремя, из минуты в минуту. – Не стоит извиняться, право, для меня вечер – время активности, я от природы сова, только просыпаюсь и толком раскачиваюсь к заходу солнца.
Пусть сегодня это было не совсем так, и день ещё до завтрака начался с места в такой карьерище, что только держись, но в целом-то…
Чай, да, чай. – Подкатившись к темному (слава богу!) столу, и поставив коляску на тормоз возле него, напротив доктора, Рэй с первого взгляда понял, что эта слабоокрашенная водичка – никак не хай-ти, который он ещё худо-бедно терпел. Но что ж делать, он не в Шотландии, не с земляком, а на чужбине и с японцем, стало быть, нужно быть не просто по обыкновению вежливым, но учтивым втройне. Нельзя же позорить родной Хайленд – и бывший штурман придвинул к себе белую-пребелую чашку, неприятно напоминающую какую-то лабораторную посуду, пусть и королевского качества... или, раз это фарфор, императорского? Ну хоть бы не то что горошки, но каёмочка… тонюсенькая бы… – подавляя вздох, Рэймонд кивнул, прихватывая пальцами тонкий завиток фарфора. – Спасибо, Мураки-сан.
Делая первый глоток, фантаст старательно держал лицо, чтоб ненароком не показать, насколько этот безвкусный и приемлемый только в тропическую жарищу напиток не вызывает в нём взрывов восторга. Опять впрямую не солгал, но и правды не сказал, что ж такое! Ну точно же карма в общении с этим конкретным человеком… всё время приходится следить за тем, как бы чего лишнего не брякнуть. Скиннер опустил ресницы, обдумывая, что и как ответить на вопрос о самочувствии-то.
Да, день был насыщенным, – подтвердил он сдержанно, но без холодка. – У меня в этот раз вообще очень насыщенный отдых получается.
А, типа, в прошлый раз тут было иначе. – Вновь опущенные ресницы и новый глоток чаю успешно скрыли и насмешливый блеск глаз, и возможную улыбку. – Достаточно вспомнить зубодробительно эпичный Поход к Последнему Морю. Побег то есть. Так, молчи, Скиннер, молчи себе в тряп... в чашку. Сонечка, валькирия наша интерпольная, будет тебя очень больно бить по голове, если ты проболтаешься об очередном подвиге безумного казаха и вылавливание в озере шлема чингизханова. Да и доктор по головке не погладит, если узнает, что несколько часов на ветру у ледяного уже озера просидеть пришлось. Аукнется это, чувствую… но эпизод сей лучше промотать… а что же у нас тогда остаётся удобоваримым и дозволенным по части упомянутой насыщенности?..
Рэймонд поставил чашку и незаметно повёл плечами. Осмотрительность и лихость боролись в нём, как два кита символа инь-ян, чёрный и белый. Слишком сильным стал соблазн поделиться странным, рассказать хоть что-то и, главное, дать возможность кому-то ещё, независимому, разузнать – да было ли всё это в реальности.
Я ли вижу всё, как сквозь тёмное стекло, или в зеркале действительно тот страшненький, смутный, дымный мир, в который лучше не попадать – проверить это может только другой, не я сам. Что я теряю, если расскажу? Только сомнение… или надежду на собственную нормальность. Но я ведь в ней давно не уверен. Значит, не теряю почти ничего… так? – Восьмой поднял глаза от матовой тёмной крышки стола, мазнув взглядом по белым рукам доктора:
В целом я чувствую себя неплохо, Мураки-сан, спина, правда, болит, я на неё сегодня упал, так получилось. Но, кажется, всё обошлось.
Всё же действительно обошлось, спасибо Бенедикту. Вот пусть доктор с ним и поговорит… если наши рассказы совпадут, значит, не я псих, а реальность не так однозначна, как принято считать.

Отредактировано Рэймонд Скиннер (30-03-2017 22:53:09)

+1

6

Откинувшись на спинку кресла, доктор расслабленно опустил плечи. Выражение доброжелательной заинтересованности не покидало его лица, но единственный уцелевший глаз, поблескивающий за безоправной линзой очков, улавливал каждое осторожное движение Скиннера, ничего не упуская из виду. Язык тела всегда был красноречивее и содержательнее любых слов и интонаций. Утверждение, справедливое для всех, и вдвойне справедливое для того, кто представлял собой одну из, пожалуй, самых любопытнейший загадок, с которыми Мураки приходилось сталкиваться. За своим поздним визитером он наблюдал так же, как смотрел бы на картину, написанную мазками – издалека, желая увидеть, как мелкие детали собираются в единое целое. Самому себе он с легкостью мог бы признаться, что дело тут вовсе не в привычке недоговаривать, такой распространенной среди людей в общем и пациентов в частности. Она – лишь следствие, и это было так же очевидно, как и то, что свое время активности Рэймонд предпочел бы провести вне стен врачебного кабинета, а в идеале – как можно дальше от него. Но вот причина этих недомолвок была гораздо более интересной. И не единственной при том, поэтому конкретизировать свой первый вопрос хирург не стал намеренно. Предлагая Скиннеру рассказать для начала ровно то и ровно столько, сколько он сам посчитает возможным, можно было легко нащупать эту желанную золотую нить доверия и определить, насколько она прочна. Ведь ее наличие давало и гарантировало гораздо больше, нежели любая словесная договоренность, и куда больше, чем все известные Мураки способы вывести человека на откровенный разговор. А их было немало.
Я бы никогда и никому не сказал, что насыщенный отдых в стенах больницы негативно отражается на здоровье, но в вашем случае я почти готов сделать исключение, – прозвучало это с долей легкой иронии, но взгляд японца, устремленный на Скиннера, ясно давал понять, что реальных оснований для подобного замечания у него предостаточно. Сложно было представить, что в понимании Восьмого вносило разнообразие в его привычный моцион, кроме некогда упомянутых им встреч с земляками, но все то, что Мураки увидел и услышал за последние пару дней, волей-неволей укрепляло его убежденность в том, что клиентам этой клиники не приходится скучать. Даже если бы они этого захотели. – Во всем важно соблюдать меру, а повышенная активность может вам повредить. Слишком переутомляться не стоит, – последнюю фразу он произнес тоном, которым обычно дают добрые советы, но не врачебные рекомендации. И о том, что так называемая активность далеко не всегда регулировалась самим Рэем – достаточно было вспомнить те странные следы от инъекций, завесу тайны которых еще предстояло приоткрыть – доктор, естественно, не обмолвился ни словом. Так же как и том, что занимало его мысли в самую первую очередь: подобные форс-мажоры действительно могли нанести серьезный урон и осложнить период подготовки к операции. Но о предстоящем вмешательстве он решил пока не упоминать. Прямо сейчас проверять на прочность нервы бывшего штурмана было не только неуместно, но вредно для предстоящего процесса.
К тому же, как выяснилось уже в следующее мгновение, опасения за самочувствие подопечного оказались совсем не беспочвенными.
Упали? – ладонь, накрывшая гладкий белый бок чашки, так и замерла на месте. Едва заметная тень пробежала по лицу доктора, всего на секунду всколыхнув привычное бесстрастное спокойствие. – Где и как давно это произошло? Вы сообщили об этом кому-нибудь из персонала? – что-то подсказывало Мураки, что ответ на второй вопрос будет отрицательным, и это вызывало едва ли не больше досады, чем столь неприятная неожиданность сама по себе. И не просто неприятная, а имеющая все шансы закончится тем, что Скиннер не сидел бы сейчас здесь напротив него.
Подобные вещи всегда случаются в самое неподходящее для этого время.

Отредактировано Мураки Катзутака (11-04-2017 19:05:44)

+2

7

С удовольствием отставивший недопитую чашку обратно на блюдце (чай отпробован, вежливость гостя соблюдена, чего ещё?) вновь свободно откинувшийся на спинку коляски Скиннер только покивал серьёзно на докторово предложение… или пожелание?.. – не перенапрягаться. Неслыханно, но хронически упрямый шотландец в кои-то веки был совершенно согласен с лечащим врачом насчёт стратегии собственного поведения: сбавить обороты в каждодневной круговерти похождений и странностей стало уже просто необходимо, он сам чувствовал, что отдых такой интенсивности скоро его, скотта гордого, порвёт на британский флаг. Уж что-что, а активность Рэймонда просто зашкаливала, причём, как-то прискорбно часто уже и не только …не столько даже по его воле. Нет, конечно, он тоже мастак срываться в авантюры, на фоне видимой уравновешенности и даже сдержанности, (национальный, так его, характер!), но в эти дни что-то захотелось даже спокойной жизни. Во всяком случае, в этот конкретный момент, когда он сидел перед Мураки-саном. Успокоить которого, кстати, тоже захотелось – господин хирург встревожился, даже заметно стало – ну, просто потому, что за его лицом бывший штурман внимательно наблюдал.
Упал, да, – в другой день Восьмой виновато потупился бы, искренне стыдясь того, что с ним врачу так много лишних хлопот, но здесь и сейчас он не опустил взгляда, направленного в изящные очки Очень Белого Доктора, хотя в тоне звучали ноты смущения. – Сегодня утром, перед завтраком, в коридоре, прямо у своей комнаты почти. – Рэй досадливо дёрнул краешком рта. – Так глупо вышло... впервые, если честно, встретил тут, в Приюте, агрессию в свой адрес. Ну, или не совсем в свой даже. – Он хмыкнул и снова взглянул в бликующее стекло линзы. – Меня приняли за папарацци в розовой кофточке. – Теперь он повёл ещё и плечом, сам удивляясь, каким бредом это звучит даже в пересказе. – Как-то я забыл, что в этом благостном месте… – он невольно запнулся, очень постаравшись спрятать улыбку, для него самого внезапную, но комизм проступал всё явственнее – определение «благостный», которое формально к этому тихому раю в горах подходило идеально, оказалось кричаще несоответствующим его личной реальности. – …встречаются действительно сумасшедшие …товарищи. – Рэй непреднамеренно, но как он сам тут же отметил, очень кстати повторил слово, каким Бенедикт обратился к дылде-«звезде». – Одному такому показалось, что я вторгаюсь в его личную жизнь и фотографирую его лохматую сиятельную персону. Телефоном, ага. – Скиннер, уже не скрываясь, улыбнулся, ему вообще доставляло ощутимое удовольствие то, что он наконец не скрытничает и почти не обдумывает каждое слово… то есть, обдумывает их не тщательнее, чем всегда, чем необходимо для оптимальной выразительности. – Ну и… он взял меня за грудки, приподнял и отшвырнул. Здоровый чёрт… хорошо я в корсете был, а то бы… пол-то мраморный, – шотландец чуть нахмурился, и снова качнул головой, теперь и его плечи расслабились. – Да там и сообщать не было нужды – полон коридор народу, персонал, больные… мне помог мистер Уотсон, массажист, он гений, после его сеанса я чувствовал себя лучше, чем до падения, честное слово.
Спокойно сцепив пальцы в замок на колене, Рэймонд умолк, рассказав всё, что собирался. Если эта часть событий окажется правдой, можно будет когда-нибудь рассказать доктору и остальное.

Отредактировано Рэймонд Скиннер (15-04-2017 04:53:21)

+1

8

По мере того, как раскрывались удивительные подробности приключившегося со Скиннером казуса, сосредоточенный взгляд доктора становился все мрачнее. Как бы фантастично история с участием сумасшедшего, рьяно оберегающего неприкосновенность своей личной жизни, ни звучала, причин не верить в нее не было. Да и так ли уж фантастично? В клинике, славящейся как заведение, в котором лечат не только тело, но и душу, появление подобных кадров не должно быть чем-то из ряда вон выходящим. Поражало другое – то, почему некоторым из них, чье состояние не отличается стабильностью, позволялось преспокойно разгуливать по больничным коридорам. Этот вопрос, само собой, нужно было задавать совсем не Восьмому. Он-то всего лишь подвернулся под руку одному из постоянных клиентов психиатра, но это «всего лишь» могло очень ему дорого обойтись. А заодно и одним неосторожным движением пустить под откос все планы, которые лелеял Мураки, чье недовольство таким внезапным и глупым вмешательством, впрочем, улеглось так же быстро, как и вспыхнуло. Решение проблемы, которое пришло к нему сразу же, выглядело чрезвычайно практичным и простым. Настолько простым, что тянуло бы на еще один пункт в списке повседневных дел. Не больше.
Я рад, что для вас все закончилось относительно благополучно. И в таланте мистера Уотсона, хоть и не имею чести быть с ним знакомым, тоже не сомневаюсь. Я непременно загляну к нему, чтобы отблагодарить за помощь, – в ответ на улыбку Скиннера он чуть приподнял уголки губ. – Хорошо, что вы поделились со мной, хотя, не буду скрывать, я предпочел бы узнать обо всем раньше. Завтра же выясню, кто из моих коллег курирует этого человека. Пока можно лишь догадываться, что подтолкнуло его к нападению, но поскольку никакой розовой кофточки я на вас не вижу, выяснить и объяснить его мотивы будет... несложно, – немного пригубив из чашки, японец колко усмехнулся. – И несложно будет принять меры к тому, чтобы подобное не повторилось. Ни с вами, ни с кем-либо еще. Надеюсь, вы не сочтете меня слишком назойливым. Это меньшее, что я могу сделать как ваш лечащий врач, и меньшее, что должен сделать, когда появляется прямая угроза вашему здоровью. К слову о нем, – отставив чашку в сторону, он потянул за ручку одного из ящиков стола, не глядя, достал оттуда уже привычно тяжелую папку с анамнезом бывшего штурмана, собранным за годы лечения, и бережно положил ее перед собой. – Не знаю, насколько вас ободрит это известие, но корень проблем, о которых вы рассказывали мне несколько дней назад, кроется не в препаратах. И я убежден, что мы сможем его отыскать, но...
Его слова звучали очень двойственно, загадочно и многообещающе одновременно. Но долго хранить эту тайну от Скиннера Мураки не стал. Переход от осторожных сдержанных движений к расслабленности, пусть и не полной, послужил своеобразным зеленым светом и подходящий момент доктор упускать не собирался. Позволив молчаливой паузе продлиться несколько дольше положенного, он неотрывно смотрел в глаза Рэймонда, смотрел изучающе и с ожиданием, будто стремился проникнуть под кожу.
На долю мгновения все погрузилось в темноту – словно из-за перепада напряжения мигнули лампы, из-за которых кабинет казался еще белее, чем был на самом деле. Однако теперь в помещение откуда-то сверху лился мягкий приглушенный свет, отбрасывая на стены и пол неровно колыхавшуюся сетку бликов. Хирург чуть приподнял голову, глядя наверх, и, если бы Рэй последовал его примеру, то не увидел бы там ни ламп, ни самого потолка. Только прозрачную и безмятежную сине-зеленую гладь, стремящуюся ввысь в своей бесконечности и едва различимые тени, проворно снующие в толще воды.
…но только в том случае, если заглянем глубже.

+2

9

«Я непременно загляну к нему, чтобы отблагодарить за помощь», – это всё, что Скиннер действительно хотел услышать вот прямо сейчас от заметно озаботившегося и помрачневшего доктора. Наживка заброшена, проверка смущающих своим сомнительным видом фактов реальности (ну или не реальности этих фактов) теперь гарантирована, можно об этом не беспокоиться. Вернее, беспокоиться стóит только за конечный результат, потому как, насколько Рэй вник в поведение и характер своего лечащего врача, тот всё проверит и перепроверит, раскопает и докопается до всего, что там на самом деле было. Если было.
Совершенно точно то, насколько реальная действительность соответствует его воспоминаниям о ней, Восьмого сейчас волновало больше, чем вред – уже состоявшийся и ещё возможный – от лохматого русскоязычного психа, для других и для него самого, Скиннера Рэймонда – тоже, и даже больше тревожило, чем последствия падения, с которыми, похоже, и впрямь, всё обошлось. Потому, хотя бы, что спину починить хоть сколько-то, в случае чего, возможно, Мураки-сан же обещал, а вот рассудок...
Да его и так под белы рученьки взяли. – Рэй тут же спохватился, что сказал это по-русски, машинально – на каком языке с помешанным на славе верзилой говорил, и тут же перевёл: – Его куда-то перевели, похоже, сразу после инцидента, в более подходящее место.
А может, и нет. Я же его в столовой видел потом. Может, он, и верно, «звезда» какая?.. Да ладно, не это сейчас важно, – глядя на то, как доктор, с ловкостью фокусника, без стука и скрипа выдвинув ящик, выкладывает на стол до боли знакомый том его пациентской летописи, понял шотландец, и вмиг забыл вообще обо всём левом и прежнем, услышав произнесенное этим невозможно красивым голосом «корень проблем, о которых вы рассказывали мне несколько дней назад, кроется не в препаратах».
Новость действительно была не из ободряющих, Мураки-сан не зря оговорился. Куда проще было бы свалить все странности на вещества, которые и таким эффектом очень даже могли засветить. Как обронила Хелен однажды, как бы между прочим – «Мне кажется, сидеть плотно на опиатах и удивляться глюкам – очень странно». Умная женщина, что тут скажешь… не впрямую, но утешила, заподозрив его сомнения в себе.
Значит, всё-таки дело не в них… – бабушка Скиннера в таких случаях обозначала наступившее состояние странно, но точно: «внутри всё опустилось», но испуг, досада, протест против уж больно нерадостных перспектив такого близкого, уже, по сути, подступившего сумасшествия вытягивались откуда-то из-под ложечки, медленно и мучительно, нитью, которую подцепил острый крючок… а крючком этим стал очень неприятный взгляд сидящего напротив сенсея в очках. Слишком пристальный. Слишком …вбирающий. Пробирающий до костей, как рентген. 
…мне в голову?.. – пробормотал Восьмой, стараясь не ёжиться под ним. – Вы видели ту странную штуку у меня в черепе?..
Он не успел договорить важное – странная и нежеланная способность (если это вообще можно было обозначить таким …положительно окрашенным словом) видеть то, чего, возможно, и нет в действительности, появилась в аккурат после того, когда появился тот самый «обойный гвоздик» так хорошо видимый на снимках – мигнувший свет помешал.
Странно, откуда здесь перепады напряжения? – Рэй аж зажмурился – такой яркой после мгновенной тьмы показалась белизна. Но… почти тут же стало ясно, что она уже не такая, не режущая глаза, более… подвижная?.. Будто те блики от пледа дикой раскраски, которые шотландец навоображал во время прошлого посещения этого кабинета, теперь стали видны наяву.
Да куда уж глубже черепушки?.. – Восьмой безотчётно посмотрел вслед за доктором вверх, и…
Дыхание осекло. Тело приняло сигнал об опасности от мозга через глаза, и среагировало мгновенно, не дожидаясь, пока рассудок закончит путаться в выборе – глюк это или реальность, и анализировать, сравнивая сегодняшнюю, прямо теперешнюю странность со вчерашними – в уединённом покое бревенчатого терема, когда с подоконника спрыгивала полупрозрачная девочка-фея, с давешними – в кабинете мисс заведующей нейрохирургическим отделением, так мило светившейся сварочно-голубым, или с бассейновыми мальчиками кровавыми, китайцами халатными, не-а. Тело просто сделало максимально глубокий вдох и задержало его, уверенное, что через мгновение хрупкое стекло продавит чудовищная тяжесть воды, которая хлынет сверху, и кабинет затопит мгновенно.
А потом включился разум… ну хотя бы отчасти.
Доктор, – очень медленно, с явным усилием произнёс Восьмой, потому что тело отчаянно не желало тратить воздух на разговоры. – Я опять… я сейчас вижу что-то не то. – И снова уступка чисто физическому организму, который тупо хочет выжить, не думая, насколько глупо выглядит… вообще не думая, просто спасаясь: – Мы можем уйти отсюда?

Отредактировано Рэймонд Скиннер (29-04-2017 20:04:44)

+1

10

Прервав короткое созерцание причудливого танца странных размытых силуэтов, мелькающих и пропадающих из виду в непроницаемой глубине, доктор опустил глаза. В подвижном свете водяных бликов лицо Рэймонда, застывшего в ожидании неотвратимо и стремительно надвигающейся смертельной опасности, казалось ему непривычно бледным, и вкупе с неподвижностью, продиктованной базовым человеческим инстинктом – инстинктом самосохранения – еще больше придавала ему сходство с той крохотной куклой в неприметной коробке на краю стола. Если бы ситуация не требовала от него полной отдачи и сосредоточенности, Мураки полюбовался и насладился бы моментом чуть дольше, но каждая минута была слишком драгоценной, чтобы позволить себе потерять хоть одну из них просто так. Ему было что еще обсудить со Скиннером, и «странная шутка», о которой тот упомянул, занимала не последнее место в этом списке. К ней непременно следует вернуться, но позже, а пока...
Мы можем уйти куда и когда вы пожелаете, мистер Скиннер, – благостная улыбка заиграла на его губах, но в словах его не било ни капли увещевания или намека на попытку успокоить – констатация факта и ничего больше. Слегка рассеянно перебирая пальцами по крышке стола, доктор вдруг замолчал и склонил голову, прислушиваясь. Далекий вибрирующий гул, напоминающий пение ветра в натянутых проводах, казалось, шел откуда-то сверху, подобно лавине, но оборвался на одной долгой ноте так же нежданно, как и возник. Тяжелый короткий стук – одна из теней явно крупнее прочих, достигнув идеально гладкой стеклянной поверхности, оттолкнулась от нее чем-то, очень напоминающим длинные щупальца, и вновь устремилась вверх. Мураки даже не поднял головы, будто и вовсе не услышал этого. – Любую границу здесь можно стереть, если вы того захотите. Но даже это вряд ли поможет вам сбежать от самого себя, – бледная рука, бережно поддев плоскую крышку коробки, извлекла оттуда фигурку мальчишки и легким движением  подбросила ее в воздух. Вопреки здравому смыслу и законам физики, она не упала обратно на его ладонь, а застыла на месте, после чего, притягиваемая какой-то неведомой силой как магнитом, стала плавно подниматься выше до тех пор, пока не скрылась в воде, без труда миновав прозрачный барьер. – Как вы полагаете, могут ли двое сойти с ума одновременно? Если не брать в расчет взаимную любовь, конечно, – доктор усмехнулся, провожая взглядом уплывающую вдаль вещицу. – Я вижу ровно то же, что и вы и, уверяю вас, нам нечего бояться. Водяная громада не похоронит нас под собой, пока вы сами не позволите этому случиться. Твари, обитающие в этих водах, не причинят вам вреда. Ведь это всего лишь сон. Ваш сон. И, в отличие от реальности, в нем нет ни одного чудовища, которого стоило бы опасаться всерьез, – плавно поднявшись на ноги, он неспешно прошествовал мимо Рэймонда и распахнул дверь, которая должна была вести в коридор отделения. Однако за ней оказалось совсем не то, что Скиннер, возможно, ожидал увидеть. Чистая, будто только что подметенная мощеная дорожка, обрывающаяся прямо у порога, вела в теплый, залитый солнечным светом утренний парк – тот самый, в котором они прогуливались несколько дней назад. Поправив челку, подхваченную мягким дуновением ветра, доктор остановился в дверном проеме, приглашающе протягивая бывшему штурману раскрытую ладонь. – Понимаю, мои слова вас вряд ли убедят, поэтому предлагаю вам немного прогуляться. Что скажете?

Отредактировано Мураки Катзутака (23-05-2017 20:56:51)

+2

11

С некоторых пор, не припоминаемых и не дифференцированных точно по временной шкале, не хотелось смотреть вверх, в тёмное небо, полное звёзд. Откуда взялось это ощущение, которое он сам по привычке называл благоговением (чтобы не называть страхом, пожалуй, хотя так было бы вернее), Восьмой не знал. Возможно, тогда же, когда он это небо полюбил, просто выросла доля страха в знакомом чувстве. Они остались с отцом вдвоём в доме тогда, потому что вторая беременность миссис Скиннер протекала не так гладко, потребовалось наблюдение в больнице, и вот тогда-то тоска по матери, по привычному уюту и спокойствию каждый поздний вечер вознаграждалась распахнутостью души на всю Вселенную. Когда заканчивались хлопоты с ужином, уроками и каким-нибудь фильмом по телевизору, вторую половину которого девятилетний Рэй обычно почти и не улавливал в ожидании чуда, с каким жадным нетерпением он тянул отца на улицу – смотреть на звёзды!.. Он потом, в юности уже, на свидания так не спешил ни разу, в самой пылкой влюбленности.
Удивительно погожая тогда была осень… с заморозками, но безветренная и ясная, они шли по тихим, совершенно безлюдным улочкам к близкому морю, а там… там одна тёмная бездна накрывала другую, и отражалась в ней, стирая грань между. Точно так же, как стиралась граница между опьяняющим восторгом и глухим ужасом, заставлявшим большого уже мальчишку держать отца за руку или ненавязчиво жаться к нему. Чего было больше? Рэймонд и сейчас не знал, но каждая такая прогулка приносила ему катарсис, хоть он понятия не имел тогда, как это называется. Вернувшись домой, он чувствовал себя до мятного холода чистым изнутри, и очень уставшим. У них с отцом была той осенью общая тайна, и они только переглянулись, когда мама, вернувшись с малышом, лишь мимолётно бросила «молодцы какие», в ответ на выпаленное старшим сынишкой «Мы ходили смотреть на звёзды!».
Сейчас от восторга остались лишь оттеняющие черноту и ужас серебристо-дымные волокна, тающие-нетающие, а взгляд вверх вообще не был взглядом в небо, мир словно перевернулся, и нижняя бездна оказалась над головой… или отразилась опрокинутой? Тихий стук, мелькнувшие белёсые завитки присосок, плавное движение вверх, вверх… какому из двух нарисованных для доктора Эбернети спрутов это все принадлежало – недошинкованному страху или осимпатиченной попытке его принять? – Скиннер не знал. Не успел рассмотреть, во всяком случае... просто полумашинально и отстраненно отметил совпадение образа.
Нет, не надо стирать границ, пожалуйста, – торопливо попросил он, сглатывая, и внутренне застонал, глядя, как мальчик-куколка, похожая, наверное, на того самого Кристофера Робина (почему-то вспомнился именно он), маленькой неспешной ракетой поднимается к несуществующему, как оказалось, потолку и исчезает… да бог знает, где – в выси? в глубине?.. – Взболтать ещё ладно, но смешивать… правда, лучше не надо. – Однако дышать стало легче, намного, и мысли стали подкапливаться, не только юмор висель… утопленника тогда уж. – Как было бы просто и приятно объяснить всё взаимным сумасшествием, доктор, – шотландец насмешливо фыркнул, опуская глаза и не без усилия разжимая пальцы с побелевшими костяшками на подлокотнике своего инвалидного кресла. – Ну, или хотя бы сном. Только я опять не помню, на каком моменте заснул, и это мне очень не по душе.
Он бы мог углубиться в вопрос того, что если один подтверждает нечто странное и глючное, увиденное другим, то и этот другой запросто может оказаться всего лишь частью иллюзии, утверждающей саму себя, но не стал. Что толку?.. Даже если так – что это изменит? Они оба уже внутри этого странного …места ли, мира ли… а раз это сновидение, можно относительно безопасно поприключаться.
Почему нет? Расслаблюсь и получу удовольствие. – Рэй тронул кнопку, вслед за доктором откатываясь от стола и разворачивая коляску. – Или даже поумираю от страха, но так же безопасно… ещё и под контролем врача, – напряжение спадало, хотя беглая ухмылка оказалась пока нервной. – Не отказываться же, если такой вызов моему авантюризму, не проходить же мимо своей «зелёной двери», пусть даже она и белая?
Да с удовольствием! – хмыкнул он вслух, – подъезжая к дверному проёму и уже ничему не удивляясь; именно такое – дверь в иной мир – он столько раз так или иначе рисовал, что пугаться и избегать уже и стыдненько было бы, типа, храброму штурману и бесстрашному фантасту. Или нет?..
Человек идет к знанию так же, как он идет на войну, полностью проснувшись, со страхом, с уважением и с абсолютной уверенностью.
Полностью проснувшись, – пробормотал Восьмой уже вслух, глядя на кувырки огнистых кленовых листьев на плитке парковой дорожки в десяти шагах от несуществующего порога, который он уже переехал. – Вот тут и закавыка: можно ли идти, полностью проснувшись, в сон?..  А если не полностью, то ну как наплодишь ещё чудовищ заспанным-то разумом…

Отредактировано Рэймонд Скиннер (06-06-2017 02:37:57)

+1

12

Стоило только Рэймонду пересечь порог, ставший границей иллюзорного междумирья, как стены беззвучно дрогнули. Они стремительно теряли свои очертания, становясь похожими на некачественную картинку на экране старого телевизора, пока не исчезли, не оставив в напоминание о себе ничего, кроме двери. С тихим щелчком захлопнувшись за спиной Мураки, она так и осталась стоять посреди парковой тропинки, выделяясь на фоне осеннего пейзажа как дорожный указатель, который кому-то взбрело в голову поставить в таком неподходящем месте. Не обратив на это, казалось, ни малейшего внимания, доктор обратил взгляд на своего спутника и пожал плечами:
Во сне наш мозг функционирует совсем иначе, чем во время бодрствования, так же, как и наша память. То, что недоступно ей сейчас, вы сможете вспомнить после пробуждения. И наоборот – воспоминания, которые запрятаны в самых далеких уголках вашего подсознания, могут напомнить о себе здесь. Обрести вторую жизнь, если хотите. А взаимное сумасшествие... – тихо посмеиваясь, он потер подбородок. – Да, отличная теория. Очень привлекательная. Только я всегда представлял себе сумасшествие несколько иначе. А вы? – заложив руки за спину, Мураки прошествовал вперед, по мощеной дорожке, тянувшейся на сколько хватало глаз, до самого горизонта. Вековые деревья, перемежающиеся с аккуратно постриженными низенькими кустами, все плотнее обступали их путь, словно молчаливые стражи, не позволяющие изменить маршрут, свернув с заранее намеченного доктором маршрута. Вокруг царила благодатная тишина, нарушаемая лишь звуком шагов да поскрипыванием веток, растревоженных порывами ветра.
Может быть, конечная цель нашего путешествия как раз в том и заключается, чтобы отыскать ваших чудовищ и сразиться с ними? Кто знает, – остановившись, Мураки прислушался. Ветер приносил издалека монотонный гул, очень отдаленно напоминающий молитву или песнопение. – Так или иначе, на кошмары, которые обычно мучают вас, это не похоже, верно? На обычный сон, в котором вы – просто наблюдатель и не влияете на ход событий – тоже. Здесь вы сохраняете волю и осознанность, так почему бы не использовать это себе во благо? – казавшаяся бесконечной череда деревьев неожиданно оборвалась, а узкая тропинка превратилась в широкую асфальтированную дорогу, петляющую между невысокими домами. На смену растительности пришли фонари, загоревшиеся в подкрадывающихся сумерках бледным неоновым светом, привлекающим к себе стайки мотыльков. Единственное, что осталось неизменным – напевный мотив, который сейчас можно было услышать уже гораздо отчетливей. – Нет лучше способа побороть свой страх, чем посмотреть ему в лицо. Это непросто, но все затраченные усилия того стоят. Страхи делают нас слабыми и зависимыми. Подтачивают изнутри. И, в конце концов, ломают нас, –стараясь идти вровень с Рэймондом, Мураки повернул голову. Половину его лица скрывала полутень, а незрячий глаз болезненно поблескивал, отражая свет фонаря. – К тому же многие, даже самые сильные наши фобии имеют иррациональные корни. Многие берут свое начало в каком-либо психотравмирующем событии, становятся навязчивыми воспоминаниями. Вам это знакомо?

+2

13

Наверное, не случайно героям сказок и мифов иногда велено было не оглядываться, начиная путь. Вот об этом Восьмой и вспомнил, отъезжая от кабинета доктора… и не оглядываясь, но напрягая шею по другой причине, не потому, что обернуться тянуло – он попросту невольно вжимал голову в плечи, подсознательно ожидая, что вот сейчас-то как раз весь океан проломит незримую, то ли существующую, то ли нет преграду, и… хлынет, мгновенно заполняя сине-пенистой массой белый параллелепипед кабинета. И, возможно, вышибая запертую дверь. 
Однако обошлось… со щелчка замка прошло пять секунд, десять, пятнадцать, коляска откатывалась всё дальше по садовой дорожке, а из-за двери не выхлёстывали ни хляби моорские, ни, прости, господи, бледные тентакли. Можно, наверное, было постепенно расслабить плечевой пояс, повести уставшей шеей, даже слегка размять её ладонью, и спокойно слушать доктора, на ходу степенно рассуждающего о тайнах человеческого сознания и подсознания. Ну, а почему бы нет, тема-то интересная… Нейтральная. Безопасная. Обычно, – от смешка Мураки Рэймонд не то чтобы вздрогнул, но снова напрягся. И сказал медленно, явно обдумывая ответ:
Я… вообще старался сумасшествие …не представлять.
Оно и так неотрывно дышит в затылок. Лучше не знакомить его с собой слишком близко.
Очень знакомое звучание – то ли шелестящий из-за расстояния разговор, настолько неразборчивый, что слова вообще не различимы, то ли невнятный речетатив, то ли пение щекотало слух. Восьмой знал его, отлично знал, такое часто слышится на самой грани сна и яви, и как только хоть пара слов приобретает осмысленность – мир сна становится реальным. Но пока этот шорох голосов только дразнил раздражающе... и вкрадчиво-угрожающе, потому что непонятое всегда опасно.
Катясь по дорожке, Рэй чуть приподнял руку, проводя по верхнему краю живой изгороди, размеренно проплывающей мимо. Обромсанные под гребенку листочки щекотали ладонь, но хорошо, что буксовым кустам не дали вырасти выше, они не заслоняли обзор совсем, иначе бывшему штурману стало бы весьма неуютно. Не любил он живых лабиринтов, особенно после того, как дёрнул чёрт прогуляться однажды вечерком в таком – который надумала устроить графиня Ангелика в знаменитых садах кавдорского замка. По образцу и рисунку того самого, уже не просто знаменитого, а легендарного минойского-кносского, будь он неладен, – теперь Скиннер вздрогнул откровенно – еднственный в жизни приступ клаустрофобии настиг его там… ну, собственно, не считая сегодняшнего, в только что покинутом кабинете Белого доктора.
Который всё говорил и говорил, что почему-то почтительно молчавшего и слушавшего Рэя тоже начинало раздражать. Нет, не сам процесс говорения – голос у Мураки-сенсея был донельзя приятный, если не сказать завораживающий, а именно смысл речей. Но шотландец понял это не сразу, а лишь когда они выехали с парковой вроде бы дорожки на просто дорогу. На улицу, если точнее. Городок походил на Нэрн, но Нэрном точно не был. 
Ну да, почему бы, – пробормотал Восьмой с непонятной интонацией, щурясь на бледные фонарные шары в кисейном мареве мошкары, – почему бы нет?
Он себя об этом спрашивал, выезжая на осеннюю тропку за порогом так и не украшенного мягким разноцветным зверьём кабинета, а теперь всерьёз раздумывал, что же его в предложении доктора смущает, собственно, если смущает, что напрягает-то. Ведь осознанные сновидения его интересовали жгуче, искусством сновúдения он увлёкся всерьёз, занимался истово, но... ровно до тех пор, пока не начал писать. А теперь, кажется, понимал, какова тому настоящая причина, а не формальная – некогда, мол, да и способностей не хватило. Ох, не-е-ет... нет. Невозможное – это то, что плохо захотели, уж Скиннер это точно знал, во всяком случае, по отношению к себе. А он не захотел властвовать над реальностью сновидений, попросту не-за-хо-тел. Ему хватало полной власти творца в мирах, которые он создавал и оживлял сам, от и до, а территорию снов он, может, и полусознательно, оставил заповедной территорией удивления, местом неизведанным и …опасным?
Чтобы было, где охотиться. Чтобы не быть там царем, но приходить разведчиком и воином.
Противником себе её оставил. Противником-партнером, противником-учителем.
Утром с обильной добычей, я, изменившись, вернусь
В свой повседневный обычай. Может быть. Если проснусь,
– забавно иногда вспоминать свои стихи, как чужие – к случаю, именно потому Рэй еще тающе улыбнулся, притормозив и обернувшись к хирургу:
Я думаю, доктор… – он отмахнулся от нырнувшего в прядь на виске и запутавшегося, забившегося в ней, как в паутине, нахального мотылька, бледного… того же покойницкого, склизско-молочного цвета, что и щупальца надпотолочного спрута. – Я думаю, что пересказывать мне мою же доктрину, которую я излагал Вам в этом же парке… ну или не в этом, неважно – это долгая и ненужная прелюдия. – Голос шотландца звучал откровенно насмешливо, и в слишком блестящий докторов глаз Скиннер смотрел с досадливой насмешкой. – Естественно, мне знакомо то, что я сам решил для себя. Мы идем на охоту. На слонов, ага, редких, полосатых, тех, которых на порционные куски порубать стоит, а не мириться с их присутствием в качестве соседей, чтобы больше не терять волю, когда им вздумается трубить. Поотрываем им хоботы к чёртовой матери, я на это и без уговоров согласен завсегда.

Отредактировано Рэймонд Скиннер (12-07-2017 03:47:35)

+1

14

Ни насмешливый тон, ни образ невиданного, не встречающегося на страницах энциклопедий и научно-популярных журналов полосатого слона, которого ожидала такая жестокая расправа, не тронули Мураки. В декорациях, созданных его разумом, он продолжал оставаться исследователем, и глядел на того, кому выпала роль испытуемого, с неподдельным интересом, ловя каждое слово. Но что-то едва заметное во всем облике доктора, черты лица которого вдруг заострились совсем по-звериному – может, из-за причудливой игры теней? – не оставляло повода усомниться, что интерес этот был лишен всякого участия. Только отстраненное изучающее любопытство, так, будто объект его наблюдений разом лишился всего человеческого, сравнявшись с маленьким «замороженным Чарли», погруженным и пропавшем в толще воды вопреки законам физики. Но, само собой, Скиннер не должен был повторить незавидную участь фигурки, вписавшейся в эту фантасмагорию, заблудившись в лабиринтах иллюзии. Погружение происходило и сейчас, для них с Рэймондом – и чужие эмоции, которые Мураки фиксировал в своем сознании как бездушная машина, свидетельствовали об этом. И так же уверенно, почти автоматически прокладывал путь к конечной цели их путешествия.
Если вы так решительно настроены, обойдемся без прелюдий, – полувопрос-полуутверждение прозвучал негромко, но достаточно для того, чтобы перекрыть вибрирующий гипнотический напев, который постепенно затихал, не оставляя после себя ничего, кроме звенящей пронзительнее оглушительного крика тишины.
Проводив глазами бледного как лунный свет мотылька, мерцающей искрой взлетевшего вверх, в угольно-черное небо, доктор обернулся. Давящую на барабанные перепонки тишину взрезал глухой лязг железа. Захлопнулся незримый капкан. Стук повторялся снова и снова. Фонари, освещавшие дорогу, оставленную позади, гасли один за другим, и подкрадывающаяся на мягких лапах тьма гнала к ближайшему источнику света стайку насекомых. Большинство из них устремилось вперед, взмахами десятков крыльев создавая над головами путешественников слабый порыв ветра, но один, разительно отличающийся от своих собратьев размерами и цветом, решил задержаться, опустившись на рукав халата Мураки. Доктор приподнял и согнул руку в локте, разглядывая охряного цвета орнамент в форме человеческого черепа, точно нанесенный  на грудь мотылька кистью художника, почти с благоговением:
Вероятно, ваши слоны покажутся совсем скоро. Мы приближаемся к границе. Взгляните, Рэймонд. Прекрасный экземпляр «мертвой головы», – перебирая лапками, бражник свободно переместился с ткани в раскрытую ладонь. – Удивительное создание, верно? – шагая осторожно, чтобы не потревожить насекомое, японец отправился вперед, туда, куда выводил их нестройный ряд оставшихся гореть фонарей. – Страх перед ним так будоражил человеческую фантазию, что она порождала одно суеверие за другим. Люди верили, что эти бабочки приносят на своих крыльях войны, болезни и смерть. Верили даже в то, что их чешуйки при попадании в глаза способны вызывать слепоту. А между тем, разве это не самый красноречивый символ... свободы, перерождения и бессмертия? – сорвавшись с кончиков пальцев, нежданный попутчик поднялся вверх и будто растаял в воздухе.
Последний фонарь погас. Дорога привела их на городскую площадь, залитую мерцающими лунными лучами и больше похожую на развалины древнего храма, чем на место, которое в дневное время суток должно было быть очень оживленным. Фигуры, собравшиеся в полукруг в центре площади, вероятно и были источником слышимого ранее заунывного напева, но сейчас они молчали и лишь слегка покачивались из стороны в сторону, как будто впали в глубокий транс. Но на приближение двоих, не принадлежащих к этому миру, они все же среагировали – расступились, открывая проход к тяжелой двери из обветшалого дерева, из-под которой бил ослепительный до рези в глазах свет.
Это дверь, которую вы должны открыть сами. Единственный выход отсюда, – подтверждая слова хирурга, накатывающая волной темнота поглощала все, что осталось позади, стирая улицы и дома и почти наступая на пятки. – Пути назад больше нет, мистер Скиннер.

+2

15

Как ни странно, сейчас участие шотландцу не требовалось, оно делало бы его слабым и сбивало бы тот самый решительный настрой, поэтому Рэй только серьёзно взглянул на подобравшегося по-охотичьи врача снизу вверх и молча кивнул. Рассусоливать дальше не требовалось, они же не девицы перед свиданьем – трепетать и ужасаться. Хватит уже.
Некоторые люди, более-менее близко знавшие Рэймонда Эдварда Скиннера с порядковым номером 8, преизрядно удивлялись, когда он говорил им о своей принадлежности к племени интровертов: мол, как так? Такой-то приятный собеседник, остроумный и дружелюбный, способный, кажется, поддержать обоюдно интересную беседу с кем угодно и о чём угодно, и вдруг интроверт – замкнутый и робкий тихоня? Да вот в том-то и дело, что такое обывательски-упрощённое представление об интравертах имеет весьма мало общего с реальностью: можно не быть замкнутым, но интровертом, ценя одиночество или общество тщательно отобранных людей, можно не робеть, и быть интровертом, постоянно анализируя происходящее внутри себя и раскладывая все по структурным полочкам, можно не быть тихоней, и быть интровертом, не ведя бесед, которые стали вдруг пустопорожними, ни о чём, просто сотрясающими воздух. Где-то в невежливой глубине души как раз таким «разговором не по делу» Восьмой и счёл то, что он, тоже без особой вежливости, назвал «прелюдиями», малость удивившись им именно из уст доктора Мураки, которого почему-то посчитал собратом по мировосприятию. Может, и безосновательно, и ошибочно… но, вроде как, сенсей более и не искал подходцев? Возможно, потому что его так неаккуратно осекли, – эта мысль бывшего штурмана, полная сожалений и недовольства собой, походила на изжогу, только не физическую.
Чтобы отвлечься от не слишком приятного ощущения, Восьмой снова всматривался в окружающие… ну, пожалуй, что и красоты, мрачноватые только. А вслушиваться и не пришлось – нечто железное загромыхало так, что и глухой бы услышал и заозирался. Внушительно так залязгало, зловеще. И только в паузах между зубастым каким-то звуком, клацающим, Рэй сообразил, что невнятный ропот голосов смолк, исчез, так и не обрадовав пониманием, что еще добавило кисло-досадливой ноты в настроение. Да тут еще и фонари начали драматично гаснуть, будто их задувала, один за одним, тьма. Но напугала не она, бывший штурман вообще странным образом не боялся, по общему мнению, страшного – темноты, пауков… а вот выпорхнувший из стайной кисеи, проносившейся с еле слышным шелестом полупризрачных крыльев, мотылёк, приземлившийся на рукав докторова халата, заставил резко побледневшего Скиннера натуральным образом отшатнуться и судорожно сглотнуть. Бабочки как раз страшили бывшего военного так же, как томных барышень паук или мышь – до холодного пота и приступа дурноты.
Что там какие-то слоны… – борясь с ней, обрывочно думал Рэймонд, тем не менее, не в силах оторвать взгляд от этой мохнатой жути, перебиравшей лапками по белой ткани рукава, а потом и по изящной ладони и шевелившей щётками усов. Нельзя сказать, что это зрелище добавляло шотландцу внимательности и желанию искать и находить философские аллегории.
Ужас это, а не символ, – честно выдохнул он, не скрывая облегчения, когда крылатое чудовище с черепушкой на груди сорвалось с руки доктора и упорхало… хорошо бы подальше да навсегда. – Ненавижу бабочек, любых расцветок, форм и видов. Пугаюсь до икоты.
Определенно, Восьмой сегодня был образцом невоспитанности – хоть по японским меркам, хоть по шотландским даже. Он, право, собрался извиниться за это, подбирал слова, но… площадь, на которую они выехали как раз в эту минуту, отвлекла бы и не от такого.
Готичненько… – подхваченным у младшего брата эпитетом оценил фантаст про себя драматичные руины и их стражей-хористов в черном с капюшонами – не то монахи, не то и вовсе назгулы. Это всё внушало куда меньший страх, чем бражник на ладони – очень уж театрально выглядело… разве что режущая белизна света-за-дверью внушала оторопь: опять?
Из света в свет перелетая… – пробормотал Рэй, на ходу переиначивая цитату, и не успев укротить привычное в испуге ёрничество, добавил наверняка непонятную для японца фразу из русского анекдота: – Сиди, дура, сам открою. – Сообразив, что и брякнул-то он это на языке оригинала, Скиннер, пожалуй, ничуть не улучшил положение, сказав: – Конечно, я сам, но какая-то, доктор, она не зелёная, эта дверь в стене. – Ей-богу, прозвучало, как надо: ворчливо, капризно, укоризненно: – Неканонично… ну да и ладно, – пальцы уже легли на холодный чугун кованой ручки, нажимая на него со всей решительностью. – «Все пути одинаковы: они ведут в никуда. Один путь дает тебе силы, другой – уничтожает тебя». Будем надеяться, что выбрали верный, всё равно отступать некуда.

Отредактировано Рэймонд Скиннер (18-10-2017 01:43:21)

+1


Вы здесь » Приют странника » Будущее » Smoke and mirrors