Приют странника

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Приют странника » Будущее » Ничего не скроешь от этих остроглазых эльфов...


Ничего не скроешь от этих остроглазых эльфов...

Сообщений 1 страница 7 из 7

1

Время действия: 4 октября, между 12:00 и 15:00, 2010 г.
Место действия: Россия, г. Навиреченск, историко-краеведческий музей.
Действующие лица: Евгений Иноземцев, Андрей Григорович.
http://s2.uploads.ru/0SWc9.jpg

Отредактировано Евгений Иноземцев (20-05-2017 11:18:18)

0

2

Женя никогда не был ярым патриотом. Гордость за родину его посещала так редко, что все эти случаи можно было бы пересчитать по пальцам одной руки неумелого фрезеровщика. И если бы кто-то сказал ему, что наступит день, когда он, разместившись в зале историко-краеведческого музея Навиреченска со скрипкой наперевес, будет активно изображать полыхающего любовью к берегам Нави солидного дядечку с закрученными на манер Дали усами и в строгом костюме, он бы рассмеялся этому человеку в лицо.
Но сейчас было как-то не до смеха.
Кто из многочисленных подруг мамы стал инициатором и по совместительству организатором безумства, созданного под эгидой благотворительности, Иноземцев не уточнял. Это не  имело значения. Единственное, что заставило его появиться здесь в свой выходной – звонок из родительского дома за день до мероприятия. Из потока информации, который обрушился ему на голову, Женя успел уловить две вещи и тут же вынес их в список ключевых: в музее проходит развлекательная экскурсия для детей-сирот и для того, чтобы реализовать ту самую «развлекательность», требуются волонтеры; мама просит его поучаствовать и сделать доброе дело, а маме отказывать нельзя.
Еще в годы безмятежного детства затасканный до полусмерти по бесконечным культурным мероприятиям, Женя плохо себе представлял, как можно ассоциировать их с развлечением, но возражать не стал. Не стал он возражать и тогда, когда ему объяснили суть всего действа – познакомить детей с бытом и жизнью немногочисленных исторических личностей, начавших свой долгий и трудный путь в навиреченских землях. Да не просто познакомить – изобразить их, что называется, в натуральную величину, со всей правдоподобностью и вживаемостью в образ. Дескать, имея перед глазами наглядный пример, подрастающему организму будет легче усвоить новую информацию. И еще – так веселее. Детям. Но не Жене. Все надежды на то, чтобы получить свою порцию веселья разбились еще в тот момент, когда ему выдали реквизит – костюм, круглые очки и злосчастные накладные усы, объявили, что зовут его теперь не иначе как Николай Всеволодович Карп. Бонусом ко всему этому добру шла распечатка о жизни малоизвестного скрипача на полтора листа и видавшая виды нотная тетрадь с сонатой для скрипки его же авторства.
В общем, это был провал.
Но Иноземцев не терял присутствия духа. Даже коротенькая биография музыканта, которая была написана до того скучным и сухим языком, что оставалось только удивляться, как Николаю Всеволодовичу удалось дожить до пятидесяти шести и не умереть от уныния, не сломила его решимости сделать свое дело хорошо. Ну или хотя бы не усугубить положение еще больше, но с этим-то справиться было очень легко. Куда уж больше-то, когда он и так уже оказался в одном из музейных залов, в окружении трехвековой мебели, нескольких картин, на которых были запечатлены лесные пейзажи и одинокого глобуса – ровесника представленных здесь предметов интерьера, в костюме на пару размеров больше, с постоянно отклеивающимися накладными усами и очками, которые делали его похожими на знаменитого мальчика-волшебника из той параллельной реальности, где он стал не могущественным магом, а офисным работником?
Испортить что-то в такой ситуации казалось просто невозможным. И потому все, что оставалось Иноземцеву – сделать лицо поумнее и принять вид тонко чувствующей натуры, озабоченной судьбами всего сущего, ради того, чтобы добиться совсем уж максимального сходства с маленьким портретом Карпа, любезно предоставленным интернет-энциклопедией. И надеяться на то, что экскурсионная группа из юных посетителей, чьи шаги и голоса доносились из соседнего зала, поверит в этот маскарад.

Отредактировано Евгений Иноземцев (17-05-2017 20:29:48)

+4

3

Наверное, Бард был одним из немногих в группе 15-16-летних подростков, пришедших на экскурсию в краеведческий музей, кому было тут интересно. Конечно, это был небольшой музей, не такой, как в Москве, куда их возили в прошлом году, а все же – любопытно. К тому же, Бард любил такие небольшие музейчики за то, что в них можно было узнать много интересного, не «убившись вусмерть», обойдя за целый экскурсионный день всего половину, а то и четверть экспозиции. Ну и, наконец – подобные экскурсии давали пищу для размышления и творчества. Впрочем, интерес Барда к экскурсии разделяли, пожалуй, только Волхов и Искра из прайдовцев и «призраковская» Веста. Медейка о чем-то переговаривалась с Гюрзой, Ди и своей советницей – Гекатой, чуть не налетевший на какую-то колонну Катет был, наверняка, мыслями в очередной мат.олимпиаде, в которой ему предстояло участвовать в Навиреченске, а Ястреб, Маска и Сильва давились от смеха, слушая негромкие ироничные комментарии Пересмешника по поводу всего увиденного. И только «Крыски» чинно-благородно с постными лицами (Ну – Монах и есть Монах – чего с него взять?) двигались вперед, скрывая скуку под маской внимательной вежливости.
Смеш… – попытался одернуть Бард советника, но тот не услышал, уже «ввинтившись» между входящими в зал Исидой, Медейкой и Тино с Маской. Оставалось только последовать за ними и взять себе на заметку – крепко побеседовать с неугомонным советничком.
Войдя в зал, ребята остановились.
Ну и клоун, – негромко фыркнул Пересмешник, уставившись на человека в очках, с накрученными усами, да еще и с большой тетрадкой в руках, находящегося в зале, за что схлопотал все же подзатыльник от вожака и тихое, но оттого не менее суровое порицание от Януса – воспитателя Десятой группы.

+2

4

Хватило и одного взгляда на разношерстную толпу подростков, прошествовавших в зал под предводительством воспитателя, чтобы понять, что тонко чувствующая натура большинство из них не впечатлит. По-настоящему живой интерес к происходящему он разглядел у пары, может, тройки человек, и не был этому удивлен. Вряд ли стоило ждать от детишек энтузиазма иностранных туристов, готовых наматывать круги по музею и фотографировать все, что попадет в объектив. Но это было даже к лучшему. Меньше всего Иноземцеву хотелось оказаться запечатленным во всей этой нелепой маскировке на фото, которое потом пополнило бы чей-то домашний архив, или стало бы памятью о России-матушке. Нет, для иностранцев, конечно, важна самобытность, но некоторые стереотипы поддерживать все-таки не было желания. Достаточно и стандартных, вроде разгуливающих по улицам медведей с балалайками и суровой зимы, длящейся все двенадцать месяцев.
Но дети, к счастью, иностранцами не были. Они были русскими — и значит, готовыми ко всему, что бы ни происходило в стенах культурной цитадели Навиреченска. Такая мысль немного успокаивала Женю, ведь служила гарантом того, что ничью нежную психику он не травмирует.
И то неплохо.
Свою реакцию на едкий нелестный комплимент Иноземцев вовремя затормозил. Прикусив язык, чтобы не выдать на рефлексе ответный «наезд», ограничился ищущим взглядом в толпу. А искать долго и не пришлось— карающая длань Немезиды тут же выдала юному шутнику смачный подзатыльник, а воспитатель, выражение лица которого навевало на Евгена не самые бодрящие воспоминания о чудесных армейских годах, сурово закрепил назидательный эффект. Да так сурово, что где-то очень глубоко в душе проснулась жалость к этому парнишке. Впрочем, всего на секунду.
— Милый юноша, вы, должно быть, ошиблись. Я не клоун, я Карп. Николай Всеволодович Карп,— проговорив это вслух, Женя быстро осознал печальную, но нехитрую истину: когда у тебя такая фамилия, даже джеймсбондовская манера представляться не спасает, да и вообще, едва ли она тут уместна. Но отступать было некуда. — И несказанно рад нашему знакомству, — ему стоило больших усилий, но он справился: активировал режим максимальной любезности, на которую только был способен его маленький внутренний интеллигент, так рьяно взращиваемый в свое время родителями. Лицо Иноземцев при этом старался держать соответствующее, как и подобало солидному Николаю Всеволодовичу, и очень-очень хотел верить в то, что оно не треснет. От душевного противоречия, например. Или от смеха в какой-то момент. Он выпрямился, аккуратно разместил нотную тетрадь на пюпитре, которым оснастили его временное рабочее место ради такого шоу, и с достоинством подкрутил усы. Не так лихо, как задумывал, потому что иначе рисковал бы оторвать их.
— Вам всем, мои юные друзья, наверняка не терпится, — чинным шагом прохаживаясь вдоль стены, начал он, — открыть для себя страницы моей захватывающей, без ложной скромности, истории жизни, — развернувшись, Женя покосился на визитеров сквозь линзы очков. Врать он, вообще-то, был не мастак, но тут почувствовал самые настоящие угрызения совести: как ни грустно признавать, самым захватывающим моментом в биографии его персонажа был момент рождения. Потому что это — чудо жизни. А все остальное так себе. Мятежная женина душа требовала внести что-то свое, без крайностей, но с маленькой толикой импровизации. Она же еще никому не вредила? Нет. Вот и детям, некоторые из которых уже явно засыпали стоя, точно не повредит. Главное не перестараться.
— И мы обязательно сделаем это, но для начала скажите мне: что для вас музыка? Вот вы, молодой человек, — не случайным образом выбрав того, в чьих глазах увидел хоть какую-то вовлеченность в процесс — паренька в сером свитере — он поманил его рукой, приглашая подойти поближе. — Пожалуйста, не стесняйтесь.

Отредактировано Евгений Иноземцев (04-06-2017 20:55:11)

+2

5

Ой, а я-то как рад, Сом Окуневич. А я тогда – Удочкин Иван Рыбалкович. – Пересмешник буркнул это тихо, чтобы его слова не донеслись до стоящего неподалеку Януса. Увы, сдавленные смешки тех, кто стоял рядом и слышал, скорее всего, дали понять воспитателю, что его подопечный вновь что-то да «сморозил». 
Если ты еще раз позволишь себе подобное, остальное время пребывание в городе просидишь в хостеле. – голос Януса был тих, но подобен наждачной бумаге – так же царапался. А взгляд, брошенный на вожака Лунатиков, ничем не отличался от голоса. Ну, правильно – когда кто-то из группы творит фигню, спрос не только с фигнодела, но и с вожака – ведь это он должен следить за своими.
Но разбираться с уже притихшим – конечно, после такой-то угрозы – Смешем Барду было недосуг. По крайней мере, сейчас. Да и неинтересно, если честно говорить. Это ведь было привычным ритуалом и уже приевшимся за несколько лет в детдоме. Нет, конечно, потом он в который раз попытается вложить в голову своего Советника хоть толику разумения, но не сейчас. Сейчас же внимание Барда привлекало иное. А именно – нотная тетрадь, уложенная на пюпитр. Интересно, там действительно ноты какого-то произведения, или так – театральный антураж-реквизит? Бард уже хотел задать этот вопрос – вежливый интерес все же не возбраняется – но его уже опередил усатый массовик-затейник. Обратился он именно к Барду, так что парень почувствовал себя немного неуютно – как на контрольной или у доски – когда не помнишь урока. Хорошо еще, тут не может быть неправильных ответов. Наверное, это ощущение неуютности и растерянности массовик-затейник и принял за стеснение. Бард сделал пару шагов к «музыканту Карпу» и остановился. Чувство «неуч у доски» усилилось. С этим надо было что-то делать. И Бард, задумчиво потерев лоб у самой переносицы тремя пальцами, наконец решился.
Музыка – это наиболее возможный для меня вариант проявления чувств. А еще – способ подумать и…  – тут он замолчал. Потому что о том, о чем он сейчас чуть не проговорился, говорить никому было нельзя. Запрет. Табу. Но долго молчать было глупо и подозрительно. – …и поднять себе настроение, – выкрутился из паузы Бард.

+1

6

Один из толпы подростков, совсем не настроенный сегодня на культурное просвещение, не унимался, но Женя уже слишком хорошо вошел в образ, чтобы принимать юношеские выбрыки и попытки в юмор близко к сердцу. В конце концов, чего там, все такими были. Некоторые и похуже даже, да вот, хоть бы сам Евгений во времена своей бурной юности отнюдь не являл собой образец благовоспитанности. Но это было давно, а сейчас ему, а точнее умудренному жизненным опытом вежливому дядечке, образ которого он так старательно воспроизводил, не оставалось бы ничего, кроме как сдержанно выразить свою радость по поводу знакомства с самоназванным Иваном Рыбалковичем. И он уже даже открыл рот, чтобы поприветствовать молодого человека как полагается, но в последний момент передумал, мельком глянув на старшего в группе, голос которого оказался под стать его образу да настолько, что Женя с трудом сдержал порыв передернуть плечами. Лучше не усугублять, шутнику и так, похоже, достанется на орехи после этой ознакомительной прогулки. Как минимум разъяснительная беседа ему светит, должно быть, (а Иноземцев заподозрил, что уже далеко не первая), но и это, учитывая, что голосом воспитателя можно было пытать, показалось достаточно суровым наказанием.
Отогнав от себя эти беспокойные мысли, Евген переключил внимание на мальчишку, которого подозвал поближе, и кивнул, слушая его речи. И поймал себя на мысли, что маме такой ученик точно приглянулся бы, и не только из-за одухотворенного лица — манера преподавания у нее была таковой, что постулат про неразрывную связь чувств и музыки проходил через весь процесс обучения красной нитью. И на этот счет Женя был полностью солидарен с мамой. Только вот в музыкальных вкусах они так и не сошлись.
— Превосходно. Я чувствую, что вы знаете толк в том, о чем говорите, — одобрил он, подходя ближе к пюпитру и наклоняясь за скрипичным футляром, лежавшим тут же. — Музыка — удивительна сама по себе. Это не просто уникальный инструмент для выражения наших чувств, она в самом деле способна поднимать настроение. Или навевать тоску,- последнее Иноземцев добавил уже обреченно, раскрывая нотную тетрадь и походя стряхивая с нее пыль. Бунтарский женин дух воспрянул с новой силой, все больше сопротивляясь всеобъемлющему унынию, пронизывающему произведение Николая Всеволодовича насквозь. — Я хочу рассказать вам историю написанной мной сонаты для скрипки, — для того, чтобы зрители прониклись безысходностью, звучащей в голосе пустившегося в импровизацию Жени, ему не хватало только, пожалуй, взгромоздиться на высокий барный стул, прикрыть лицо шляпой, которой у него не было, и продолжать вещать на манер потрепанного жизнью джазмена. — В тот день шел проливной дождь. Я погрузился в  меланхолию, и тяжелые мысли о судьбе родины не давали мне покоя. Я бродил по комнатам сам не свой, пугая домочадцев, а моя всепоглощающая грусть так и рвалась наружу. И вот, я воплотил ее в музыке. Но это было так давно, что и вспоминается-то с трудом. И меньше всего я желаю, что вы, мои юные друзья ушли отсюда, заразившись моей печалью, — решительно закрыв нотную тетрадь, он развернулся к детям, пристраивая извлеченную из футляра скрипку на плече. — Жизнь и без того непростая штука. Послушайте моего совета — не храните плохие дни. Давайте вместе постараемся сделать так, чтобы от этой познавательной поездки у вас остались только положительные эмоции. Для этого нужно совсем немного: говорят, музыка полезнее, если ее слушать с закрытыми глазами. Предлагаю вам проверить это, а потом поделиться своими ощущениями, — и выдохнув, как перед затяжным прыжком в воду, он заиграл*, молясь всем богам, в которых не верил, чтобы мама так и осталась в счастливом неведении относительно его самодеятельности.
*Послушать, на что это было похоже, можно здесь

+2

7

Видимо, Пересмешник решил не дожидаться «последнего пятьсот семьдесят девятого китайского предупреждения» и благоразумно замолчал. То ли и в самом деле ему наскучило дурачиться, то ли заинтересовала музыка (но, разумеется, не весьма занудный монолог прелюдии), то ли он начал думать – как выкрутиться от нахлобучки, которую, ему наверняка устроит «дорогой-любимый» вожак в паре с примерно таких же размеров «любимым» воспитателем. Он попятился, стараясь спрятаться за спины остальных ребят группы, шикнул на Тино, показал кулак удивленно взглянувшему на него Волхву и затихарился за колонной. Выбираться из музея было глупо – хватятся наверняка, и тогда он уж получит «люлей» по полной… Так что теперь Пересмешник только уныло ждал, когда же наконец закончится эта занудная музыкальная «лекция» и скучное перетоптывание по разным «культурным метам», называемая экскурсией.
Бард не заметил отступления Советника, не слышал – как перешептываются меж собой девчонки и бубнит себе под нос прайдовский Катет, повторяя, видимо, не желающие уложиться в голову, формулы. Бард Слушал. Не только ушами, как делают все люди. Зачастую бывает так, что кто-то слышит звуки, что называется, фоном, но не впускает этот звук ни в разум, ни, уж тем более, в душу. Порой Бард и сам так делал, особенно, когда сидел на скучных уроках. Но не теперь. Сейчас же он не просто впускал музыку в себя, он дышал ею, как дышат воздухом. Ему даже не нужно было закрывать глаза для того, чтобы видеть то, о чем говорила музыка. Она рассказывала о шторме у прибрежных скал, стремительной атаке лавины средневековой кавалерии, бунтующей душе, жаждущей свободы, но находящейся в оковах…
Бард не был из тех «ценителей», которые восторженно закатывают глаза и с умным видом рассуждают о «тонкости аллитераций и полутонов», «мотивах, сподвигнувших к написанию и оттенком проходящих по произведению» и тому подобном. Бард этого всего не умел и не знал. Он мог, конечно, отличить Чайковского от Баха, а вот Гайдна от Генделя – уже вряд ли. Да и откуда бы это уметь мальчишке, немалую часть своей короткой еще жизни проведшему в детдоме? Он только любил музыку и умел ее Слышать и Чувствовать. И испытывал к тем, кто музыку пишет и исполняет, большое уважение. Конечно, музыка музыке рознь. То, что звучит сейчас со многих звуковых носителей, можно назвать лишь ритмом, да и то с трудом. Но вот то, что и в самом деле несет себе гармонию и красоту – достойно настоящего восхищения, а те, кто эту красоту и гармонию дарит – искренней  благодарности.
«И он назвал это унылым, печальным и тоскливым? Разве он сам не видит этой борьбы, этой мощи?» – мелькнула в голове удивленная мысль. Конечно же, Бард прекрасно понимал, что нелепо принимать экскурсовода-аниматора за того, чью роль и чье произведение тот сейчас играет; это только малыши верят в то, что папа или воспитатель и Дед Мороз – это разные люди, но все же… играет-то он сам. Мальчишка посмотрел на «Николая Всеволодовича Карпа» и улыбнулся – благодарно, чуть-чуть наклонив голову.

+1


Вы здесь » Приют странника » Будущее » Ничего не скроешь от этих остроглазых эльфов...