Приют странника

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Приют странника » Глава 2. Виварий » Сезон 2. Серия 2. «И дольше века длится день...»


Сезон 2. Серия 2. «И дольше века длится день...»

Сообщений 1 страница 15 из 15

1

Время действия 194... г., январь-февраль.
Место действия: Швейцария, Берн, клиника Салем-Шпиталь.
Действующие лица: Эдвин МакБэйн (Лоран Лефевр), Питер Гудчайльд (доктор Ханс Рихтер), Мэран Тэйг Флеминг (Натаниэль Блэйк), Генри Мур (Макс Карлайл).

https://sun9-48.userapi.com/c850608/v850608821/13160c/ZpQChiQCmtg.jpg

0

2

[AVA]http://sa.uploads.ru/ileWr.jpg[/AVA]
[NIC]Лоран Лефевр[/NIC]
[STA]Всего один день[/STA]
Проплывают мимо какие-то металлически-серебристые интерьеры, с поперечно-ребристыми стенами и высокими сводами. Это уже не «Ётун»… Он может смотреть только вверх, туда, где на эмалево-белом потолке через равные промежутки светятся синеватые квадраты ламп, убегая бесконечной чередой. Какой длинный коридор… Штурман ни о чем не думает – боль и нарастающий запредельный ужас напрочь вытесняют все мысли. Мягко шуршат шины каталки, этому звуку не мешает далекий многоголосый гомон.
Однообразный бег конвейерной ленты потолка прекращается. Чавкнув, раздвигаются двери, и Неро вкатывают в кабинку лифта. Пол еле заметно вздрагивает, и от этого пустякового толчка, ударом молота отдающегося в спине, что-то меняется, навигатор впервые вдыхает свободно.
Парень, стоящий в головах, корчит недовольную мину, когда лифт останавливается. Другой коридор оказывается гораздо короче и многолюднее.
– Простите, ольнай, – старший иллин учтиво обращается к проходящему мимо мужчине в облегающей красной одежде, небрежно кивнув на Дини, – Куда нам его дальше?
«Красный» останавливается, шагнув к человеку, профессионально окидывает его невозмутимым цепким взглядом, коротко распоряжается:
– В третью операционную. Идите за мной.
Очередная дверь с хлюпаньем расходится на фрагменты, причудливые, как узор древней головоломки. По глазам Неро резануло мертвенной белизной. Ему никогда ещё не бывало так страшно. Гладкий потолок яйцевидного белоснежного помещения плавно закругляется над ним. Разговор нескольких ингов в красном, стоящих кружком в центре маленького овального зала, смолкает.
– Следующий, – объявляет первый «красный», – принимайте.
Разворот каталки дает увидеть боковым зрением, как кучка ингов расступается перед узким, тускло блестящим столом. Когда раненого перекладывают туда, он снова кричит, на этот раз по-настоящему, вслух. Прежде, чем наступает темнота, он успевает услышать незаинтересованный вопрос одного из «красных»:
– А что у него?
– Позвоночник перебит, ольнай, – конец вежливой фразы юного иллина перерастает в пронзительный, сверлящий свист, тонущий в тонко зазвеневшей пустоте…

…Лоб, щеки, пересохшие губы ласково обтирают прохладным и влажным. Он с трудом сглатывает. Веки невозможно разлепить, кажется, их залили свинцом. Тело словно проворачивают в крупную мясорубку – нет ни одного места, которое бы не болело. Он не контролирует себя больше – мýка вырывается наружу короткими хриплыми стонами.
Потерпите, потерпите, – уговаривает нежный голос.
В нем вспыхивает жгучая злоба – да как же такое можно терпеть?! Не меньше боли томит жажда, самая сильная в его жизни. Он неразборчиво бормочет: «Boire»*, вслепую ловя губами капли влаги с мокрого клочка марли, скользящей по лицу, но тот оказывается таким увертливым, а капли на распухшем языке такими скудными, что он плачет от обиды и бессилия.
Сейчас, сейчас! – непонятными словами торопится женский голос, и через целую вечность, до краев переполненную болью, он чувствует, как губы смачивают обильнее, и в рот попадает несколько капель.
Это совсем не то – они только усиливают жажду, дразнят ее. Он снова хрипит: «Boire!», и наконец у рта оказывается кромка чашки, затылок бережно приподнимает чья-то ладонь, он делает первый глоток, такой жадный и маленький, и чашку убирают, говоря:
Нельзя, пока много нельзя.
Это слово он откуда-то знает. Почему нельзя?!! Он инстинктивно тянется за водой, и то ли от этого слабого движения, то ли от отчаянной тоски, опять теряет сознание.
Потом его поят вдоволь. Становится почти хорошо, только… как холодно, Боже, до чего же холодно… Колючий озноб прокатывается от макушки до пояса, сдирая кожу, зубы стучат. Лоран еще раз пробует открыть глаза, но сквозь слипшиеся ресницы все видится смутным и расплывчатым – полусвет, сидящая рядом женщина. Она укрывает его чем-то нестерпимо коротким, что никак не может прибавить желанного тепла, умерить сотрясающую больного дрожь. Незнакомка наваливает на него одеяльный ворох, судя по тяжести на груди, но из-за большой кровопотери человека по-прежнему неудержимо колотит. Женщина легонько поглаживает его поверх грузных одеял, как малыша, он чувствует ее ладонь спереди и сбоку, покуда заново, поспешно и ненасытно, не поглощает его мрак, из которого боль долго и очень настырно выталкивает огненным поплавком.

http://sd.uploads.ru/dmA3S.jpg

…Очнулся Лоран совершенно взмокшим, будто и вправду только что вынырнул из черной реки. Кто-то опять сидит возле него, но теперь это мужчина… в белом халате.
Suis-je blessé?** – можно говорить, правда, еле слышно, смотри-ка! Хотя чудовищно пересохший, шершавый будто бы язык еле шевелится, и вопрос, конечно, не самый умный.
Вокруг тихо и пусто, только они вдвоем. Лефевр кое-как, почти бесполезно облизывает обметанные клейкой корочкой губы, и, насколько можно сделать это, не поворачивая головы, оглядывает не слишком большое помещение, увидев даже зиму в окне. Перистые опаловые облака расходятся веером на бездонном небесном своде.
Et où est tout? Où?.. je... moi... il y avait des couloirs...*** – Лоран уже не может вспомнить, о чем был сон, словно на разноцветную акварель плеснули водой, и отчетливый рисунок сразу расплылся бесформенными пятнами. Сил хватает только на такой краткий и малосодержательный разговор. В ушах опять тонко позванивает от слабости. Но… ладонь упрямо скользит по пропотевшей насквозь, очень тонкой рубашке, оказывается, высоко, бесстыдно задранной – к животу. Пальцы ощупывают влажную от испарины кожу… какую-то матерчатую заплатку… и натыкаются на трубку, прямо из живота, из этой заплатки торчащую. Толщиной меньше пальца, длинную, длинную… кажется, резиновую.
Oh, mon Dieu, qu'est-ce que c'est?!**** – даже в слабом голосе слышна паника, еще и оттого, что трубка чувствуется только на ощупь, пальцами, а сам живот... нет, вообще ничего… – синие глаза совсем темнеют от расширившихся зрачков.

_____________________________________________
*Пить! (фр.)
**Я ранен? (фр.)
***А где все? Где?.. Я… меня… там были коридоры… (фр.)
****О, мой бог, что это?! (фр.)

Отредактировано Эдвин МакБэйн (27-12-2017 14:35:40)

+2

3

[NIC]Ханс Рихтер[/NIC]
[STA]Менгеле №***[/STA]
[AVA]http://s7.uploads.ru/WSkrt.jpg[/AVA]
Все хорошо, вы в безопасности, – ответил по-английски доктор Ханс Рихтер, уверенный, что пациент его поймет.
Вы побывали в серьезной аварии, но ваша жизнь в безопасности, – привычно проговорил герр доктор.
«Удивительное все-таки дело, – думал он. – Насколько же люди наивны и самоуверенны. Каждый думает, что «уж с ним-то это не случится», а когда «это» случается, так искренне удивляются. И так каждый раз».
Меня зовут доктор Ханс Рихтер. Я ваш лечащий врач.
Доктор слегка улыбнулся своей умиротворяющей, добродушной улыбкой.
А это, – он указал на торчащую из живота пациента трубку, – стома. Из-за нарушения иннервации внутренних органов у вас случился парез кишечника. Но не волнуйтесь, мы как раз планируем её сегодня закрыть, ибо лечение дает хорошие результаты.
Дверь открылась, и в комнату вошла молодая женщина, так же в белом халате и с белым эмалированным лотком в руках.
Доктор, операционная готова, – сообщила она.
О, отлично, - оживился доктор. – Айрис, давайте поскорее седируем пациента и приступим к делу! – Тут он будто бы вспомнил о самом пациенте и добавил, обращаясь уже к тому: – Это фроляйн Шмидт, медсестра. Она сделает вам укол, который поможет вам успокоиться.
Доктор отступил в сторону, пропуская медсестру. Айрис подошла, села на край кровати француза, ловко орудуя шприцем, ввела успокоительное. Движения её были уверенными, но в то же время мягкими, чуткими. Она явно старалась причинить как можно меньше боли, но в то же время всеми силами пыталась не встречаться с Лефевром глазами.
Айрис, а что мы сегодня будем слушать? – раздался из-за её спины голос Рихтера.
«Времена года», герр доктор.
Прекрасно! «Весна» мне больше всего нравится – руки сами так и двигаются в такт, да и пациентов она успокаивает. Увидите, мсье Лефевр, вам понравится, у нас чудная акустика! О, а вот и санитары.
Медсестра быстро собрала в лоток инструменты, но перед тем как отойти, она все же подняла глаза за француза. Сочувствие, нет, скорее острая жалость читалась в её лице. Однако через мгновение её оттеснили в сторону двое крепких молодчиков, которые ловко переложили Лефевра на каталку.
Ну что же, в путь! – бодро воскликнул доктор.

Отредактировано Питер Гудчайлд (27-12-2017 23:57:48)

+2

4

[AVA]http://sa.uploads.ru/ileWr.jpg[/AVA]
[NIC]Лоран Лефевр[/NIC]
[STA]Всего один день[/STA]

Говорят, что французы плохо говорят на всех языках, кроме французского, и это, пожалуй, правда. Именно потому жители Belle France и не стремятся в среднем в полиглоты – кому же понравится делать что-то не так чтоб очень здорово, сколько ни старайся? Однако у месье Лефевра жизнь отняла уловку-самоутешение по принципу «Зелен виноград», и заставила еще в юности расстаться с убеждением, будто именно в его стране все лучшее – не только сыры, вина и женщины, но и язык, так что чужое и даром не нужно, поэтому он вполне понимал сказанное мужчиной в белом халате.
Хотя… ему-то откуда известно, что я знаю английский? – тень удивления прошла по сознанию краем, почти незамеченной – не до того сейчас было. – Трубка… что это за трубка?! – чуткие, видящие пальцы скульптора обтрогивали кожу, марлевую ткань повязки, края которой закреплялись очень характерной на ощупь лентой лейкопластыря, толстую резину шланга. – И почему живот совсем не чувствует ничего, даже если…
Авария?.. – глаза на исхудавшем лице распахнулись еще шире. Лоран полумашинально слабо дернул и потянул трубку. – Да, авария… да… я помню.
Скорее, это было еще не воспоминание, а его след из размытых подвижных пятен и гула, голосов, шумов, звуковых и световых вспышек, как от того сна с коридорами и... болью?.. Но сейчас боли нет, есть только доктор с добрыми… очень добрыми и теплыми глазами. Ему можно верить. Да?.. Жизнь вне опасности… и боли совсем нет, даже если тянуть эту чужую, резиновую кишку. Но ведь она же в живот уходит? Должно быть больно?..
Х-ханс?.. – тяжкий судорожный выдох, а не повторение имени, новая волна ледяного озноба: нет!..
Он же немец! Немец! Значит, не получилось… – непроизвольный и уж совсем не бережный рывок шланга, видимое поплыло от головокружения, резкая секундная дурнота осекла мысли, и причина внезапного испуга и острого разочарования оплавилась, растеклась, растворилась в теперешнем. В слабости. В желании быть защищенным, быть вне опасности. 
Лечащий врач. У него добрые глаза и мягкая улыбка. Ему можно верить.
Стома?.. – ну что поделать, если пока все доходит с трудом, и Лоран только туповато повторяет за доктором. Неродной язык, непонятные спросонья слова, а может, и вовсе незнакомые. – Парез?.. Что такое па…
Женский голос прервал заданный только наполовину вопрос. Тот самый женский голос, знакомый. Такой нежный, как воркование горлинки. Нельзя не посмотреть туда… она и сама красива…
Что надо сделать с пациентом?.. Со мной… се-ди-ро… что?.. – француз испуганно посмотрел на врача, снова облизнул пересохшие губы. – К какому делу присту… укол? Поможет успокоиться? Но я же… Да… пусть. Надо успокоиться. – Кажется, он боялся последнего шажка в правду о том, чем обернулась авария, прятался от него, а само приближение этой женщины несло покой и облегчение, и когда она села, на секунду показалось, что бояться вообще нечего, все хорошо… – Все же хорошо. Она так старается сделать все аккуратно. – Наверное, он малодушничал, но тоже старался – не смотреть на шприц, на быструю струйчатую россыпь капелек с поднятой к потолку иглы, через секунду впившейся в вену.
Айрис… – имя тоже остренькое, колющее… но колола она хорошо, не просто умело – талантливо. Удивительно, что боль не вызвала приступа удушья, как это бывало раньше – Лоран вдруг вспомнил об этом, от того и поморщился, больше, чем от неприятного физически ощущения.
Благодарю, мадемуазель… мисс, – успел прошептать Лефевр, прежде чем доктор заговорил о Вивальди.
Это ведь его «Времена года» он имел в виду?.. Но как же?.. Где акустика? Санитары? Зачем? Можно же принести сюда радиоприемник, в не таскать пацие…
Женщина подняла наконец взгляд, и у Лоран тяжело ёкнуло сердце, ледяным камнем падая вниз.
Нет!..
Нет-нет!.. Не надо, пожалуйста! – слабо забормотал француз дюжим и ловким молодцам, будто из-под земли выросшим, забился беспомощно, провисая в их руках, взявших за плечи и… он не чувствовал, за что еще, не смог сразу поднять запрокинувшуюся голову, и увидел, но не ощутил, как нижнюю часть тела закрывают простыней, только когда под затылком и лопатками оказалась клеенчатая твердость каталки. – Куда вы меня?.. Не надо… – он сам услышал, как жалко это прозвучало, и захлебнулся следующим «Нет».
Подшипник у одного из колес каталки стучал, а палата, из которой скульптора вывозили, показалась нестерпимо уютной.
Но ведь доктор ответит, если спросить? – безуспешно сглатывая холодный склизский ком тоски и страха, Лоран поймал и удержал взглядом фигуру идущего рядом врача.
Куда мы, доктор? И зачем эта трубка?.. – голос опять прямо-таки неприлично дрогнул. – Это Германия?

Отредактировано Эдвин МакБэйн (28-12-2017 16:03:16)

+2

5

Путь в операционную пролегал через длинный прямой коридор. Привычный скрип колес каталки, монотонное мелькание дверных проемов в стенах по бокам и световых пятен от ламп в высоком потолке над ними способствовали тому, что доктор Рихтер погрузился в лабиринты собственных мыслей. Определенно, предстоящая операция была для него не самым интересным занятием сегодняшнего дня. Более того, она откровенно наводила на Ханса тоску. Будь на месте Лефевра другой, он непременно спихнул бы такую рутинную процедуру, как закрытие кишечной стомы, на кого-то из хирургов. Но, но, но! Пациент №17 был значим. А его особенности делали француза ещё и весьма занятным для доктора, открывая множество возможностей помочь страждущему и существенно повысить свой профессиональный уровень. И хотя проделана уже большая работа, но впереди у них еще длинный путь, а потому лучше все сделать самому. Ханс Рихтер вообще всех важных пациентов предпочитал вести полностью сам. Никому он не мог доверить столь важного дела, разве что Айрис. Доктор глубоко и сожалением вздохнул. «Ах, Айрис. С её способностями она вполне могла бы стать моей ассистенткой. Даже напарницей в исследованиях. Но ей явно не достает самообладания. Определенно, эмоции только мешают. Даже там, где, казалось бы, они могли быть полезны, они же и становятся исключающим фактором».
Доктор машинально прикрыл глаза на пару мгновений, еще глубже погружаясь в свои мысли. Он вспомнил о корпусе Е. О, обитатели корпуса Е были особенные. Самые особенные из всех подопечных доктора Рихтера. Каждый из них был уникален, ценен и невероятно перспективен с научной точки зрения. Как же Айрис была бы полезна именно там! Со всей этой её эмпатией, мягкостью она как никто смогла бы найти подход к обитателям этого строго охраняемого и полностью изолированного здания. Но вместо, казалось бы, наиболее подходящей Айрис, сейчас там работала фрау Рухх, пожилая уже медсестра, твердая как кремень, и с таким же каменным выражением лица. Обитатели корпуса Е её не любили. Это очень затрудняло коммуникацию, и в целом сильно тормозило процесс, однако, и оставлять их без присмотра тоже было нельзя. Без руководства, предоставленные сами себе, эти особенные пациенты очень скоро могли стать совершенно неуправляемыми, способными на любое безумство и даже причинение вреда себе и окружающим. А потому охрана на каждом шагу и фрау Рухх, лично курирующая каждого, были необходимы. Но даже в таких, далеких от оптимума, условиях, его работа продвигалась. Самый главный проект его жизни рос и развивался.

Куда мы, доктор? И зачем эта трубка?.. Это Германия?
Рихтер, глубоко погруженный в свои размышления, не расслышал и так с трудом различимого слабого голоса француза. Зато Айрис, идущая рядом и везущая стойку с капельницей, услышала:
Вы в Берне, мсье Лефевр, в многопрофильной клинике Салем-Шпиталь. Вы поступили к нам в очень тяжелом состоянии. В результате аварии ваш позвоночник оказался сильно травмирован, спинной мозг поврежден. Из-за этого нарушилась работа внутренних органов, и пришлось наложить стому. Но лечение дает хорошие результаты, функции вашего тела постепенно восстанавливаются. Сейчас мы едем на операцию по закрытию стомы. Доктор Рихтер уберет трубку, восстановит целостность кишечника, наложит наружные швы. Не волнуйтесь, он профессионал высокого класса. Вы в надежных руках.
Она говорила негромко, пожалуй, даже устало. Привычные слова, сколько раз медсестра Шмидт произносила их за последние годы? И ведь каждое слово – чистейшая правда. Впору было бы гордиться своей работой и благоговеть перед доктором Рихтером. Но ничего из этого не было. В голосе Айрис звучала обыденность, даже какая-то обреченность.
Передний борт каталки с грохотом ударился в двери предоперационной, за которыми были слышны чарующие звуки оркестра. Доктор встрепенулся, возвращаясь в реальность.
Ну вот мы и на месте.
Пока герр доктор мылся в предоперационной и облачался в стерильный халат и перчатки, французский пациент, благодаря стараниям все тех же молодчиков-санитаров и бессменной медсестры, фроляйн Шмидт, был уложен на операционный стол, тщательно привязан, пунктирован и подключен к капельнице.
С милой улыбкой на лице и поднятыми перед собой руками, Ханс Рихтер вошел в операционную и заглянул в глаза Лефевру:
Не волнуйтесь, голубчик, все будет хорошо. Я делаю это далеко не в первый раз и каждый раз успешно. Приступим.
Доктор Рихтер, а мы не будем ждать доктора Каплана?
Нет, Айрис, я поставил его анестезиологом к Месснеру на это время. Нету в нем здесь никакой необходимости. Вы ведь ввели пациенту релиум, да и к тому же у нас есть Вивальди, а он действует успокаивающе. Вы приготовили на всякий случай десять кубиков кортизола, как я просил?
Да, доктор.
Вот и славно.
Как и ожидал доктор, операция прошла рутинно. Проблем с операционным доступом не возникло. Трубка удалилась легко. Правда, между брюшиной и передней брюшной стенкой образовались спайки, отчего стенка толстого кишечника оказалась припаяна к фасциям мышц живота. Пришлось повозиться, чтобы разделить их, перевязать все поврежденные в процессе сосуды и только потом шить. Дряблые и до того парезные* мышцы, словно соскучившись по стимуляции, начали то и дело судорожно сокращаться, да так сильно, что дважды иглу просто выгибало и зажимало прямо в мышечном массиве, отчего она застревала там вместе с кетгутом. Однако помощь всегда поспевавшей вовремя Айрис с парой кубиков миорелаксанта быстро помогала выйти из ситуации – извлечь испорченную иглу, заменить на новую и продолжить шить. Параллельно доктор пытался завести беседу с Лефевром о тонкостях исполнения каждого из «Времен года», и, в целом, поддерживать приятную светскую беседу, расспрашивая пациента о его музыкальных предпочтениях. Под финальные аккорды Рихтер завязал последний шов и наложил асептическую повязку с регенерационным гелем. Удовлетворенно посмотрел на результат своего труда, закрыв глаза, сделал пару движений с корнцангом в руке в такт стихающей музыке, и сказал:
И все-таки акустика у нас тут великолепная. Не правда ли?

_______________________________________
*находящиеся в паретическом состоянии.
[AVA]http://s7.uploads.ru/WSkrt.jpg[/AVA]
[STA]Менгеле №***[/STA]

+3

6

[AVA]http://sa.uploads.ru/ileWr.jpg[/AVA]
[NIC]Лоран Лефевр[/NIC]
[STA]Всего один день[/STA]

Клиника… Берн?.. Она сказала – «Берн»? – Лоран снова облизнул сухие губы. – Берн – это же Швейцария… как я сюда попал?.. – но лгать этой женщине зачем? Да к тому же, до француза дошло только сейчас: на столике рядом с его кроватью в палате, откуда его только что увезли, с заснеженным лесом, голубым небом и молочно-полупрозрачной половинкой растущей луны между перистых облаков в окне, стояло блюдо с фруктами. С фруктами! Яблоки и виноград зимой – неслыханная роскошь, когда даже самые простые продукты стали дефицитом – война съела все припасы, в день по карточкам неработающим выдают сто граммов хлеба. – Как там написано на плакате у окошка раздачи? «Экономьте хлеб. Нарезайте его тонкими ломтиками, и используйте корки без остатка в суп»… а уж про лагерь и говорить нечего, – слюны не было, чтобы сглотнуть, а мысли текли вяло, растворялись, размывались. – Если только они не бутафорские, эти фрукты… да ведь зачем кому-то… Значит, правда, Швейцария. Но как я попал сюда?.. – Лефевру только показалось, что он спросил об этом вслух, и на не заданный вопрос, естественно, ему не ответила даже милая Айрис.       
Какой длинный коридор… Как в том сне. Только лампы круглые, а не квадратные, – но плыли они так же, и так же от этого слегка плыло зрение. Или не от этого. Видимо, дозу успокоительного ему вкатили слоновью, раз даже осознание того, что он чувствует хрусткую от чистоты нижнюю, постеленную на каталку простыню только затылком, шеей, лопатками, а верхнюю – подбородком, грудью – и все, дальше… или ниже?.. его будто бы и нет совсем, не стало потрясением.
Позвоночник сильно травмирован, спинной мозг поврежден. Я парализован. Это навсегда… – мягко шуршат шины каталки, этому звуку не мешает далекий, лишь подчеркивающий тишину многоголосый гомон где-то в отдалении, взорвавшийся стуком в изголовье – каталка буквально протаранила двери операционной, вкатываясь в ярчайший свет и музыку.
Ну вот мы и на месте, – бодро объявило мироздание голосом лечащего врача.
Сам доктор исчез из поля зрения, да и Лорану сделалось не до того, чтобы следить за его перемещениями, потому что перемещения начались у него самого. Тело стало неповоротливым совсем, даже те его части, которые могли чувствовать, непослушны и неподъёмны – санитары ворочали француза, как бревно, ловко перекладывая на клеенчатый стол. Сперва на бок, чтобы буквально парой дергающих движений развязать матерчатые тесемки сзади. Повернуть на спину, сорвать едва доходящую до бедер рубашку – и вот уже пациент в чем мать родила… и резиновая пуповина «от доктора Рихтера» только подчеркивает сходство с новорожденным. Только пеленание младенцев не включает в себя плотно прижимающие к столу ремни на лбу, поперек груди, на каждой руке и поперек бедер, на две ладони выше колен – его-то Лоран уже не ощущает, а вот иглу, снова входящую в вену - вполне. И санитаров, возившихся с ним, он почти не видит – голова зафиксирована, хорошо виден только льдисто-гладкий, разделенный на квадраты кафеля потолок.
И доктор. Доктор, заглядывающий в глаза – ободряюще и мягко.
«Голубчик»… – так всегда, с раннего детства, называл захворавшего Лорана семейный  врач – старенький мэтр Пеллери. – «Ты скоро поправишься, голубчик, все будет хорошо».
Зачем? – шевельнулись губы, но голос слаб и почти не слышен за нарастающим каскадом скрипичных аккордов. – Зачем ремни?..
Доктор, не опускающий рук в перчатках, не ответил – то ли не захотел, то ли не услышал, отошел. Лоран видел его, еще одного хирурга, Айрис – в других уже белых халатах, мешковатых и тоже с завязками сзади, плотно облегающих шапочках и масках, практически закрывающих лица, но сколько ни скашивал глаза вниз, не видел их рук и своего живота. И не ощущал.
Не будет анестезиолога… я же ничего не почувствую, даже если мне будут отрывать ноги или яйца. И с животом то же самое.
Взлетела белым крылом на миг и легла до середины груди тонкая ткань. Женская, маленькая рука поправила ее, уложила аккуратно. Потом была только нежно разливающаяся, томная, сладкая, как патока, музыка, голоса мужчин, иногда переходивших на немецкий, просвечивающая моментами квадратная кафельная сетка, и полусон, в котором…

…Примерно на уровне глаз из коридора сквозь пятнадцатисантиметровую броню переборки просачивается точка голубого света.
– Смотри! – он толкает локтем Валдиса. Тот разом перестает улыбаться.
С тихим шипением проступив окончательно, острый огонек быстро съезжает отвесно вниз. Металл добела раскаляется и с неприятным звуком лопается ровнехонько по прочерченной прямой. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтоб догадаться – рубку вскрывают. Элементарно, как жестянку с рыбой. А мы, значит, в роли бессловесных селедок? Как унизительно!.. Неплохо бы показать, что эти селедки могут укусить.
Но лихая мысль кажется неуместной, фальшиво героической – тоже мне, акула! Посмотрим, что ты запоешь, когда начнется...
Огонек заканчивает вспарывать стену. По завершенной линии разреза, еще сияющего голубым, толстенная прямоугольная плита брони с гулким колокольным грохотом выпадает внутрь. После зависшей паузы в правильный, настолько правильный, как будто он был здесь с момента постройки фрегата, пролом блестящей крабьей стаей хлынула панцирная пехота…

…Вы любите Вивальди, мсье Лефевр?.. – спокойный, прямо-таки светский вопрос доктора Рихтера, будто тот сейчас не за операционным, а за чайным столом, в цветущем саду, на залитой полуденным солнцем веранде, застекленной и выкрашенной в белое, в удобном кресле из лозы.
Да… да. Это первый концерт, «Весна», – голос пациента тих и чуть гнусав от сонливости, но если прислушаться... – Presto, tempo impetuoso d’estate. Гроза. 
Вдруг набегают бархатные тучи, как благовест звучит небесный гром, – декламирует так же негромко второй хирург сонет, будто бы написанный самим композитором. Будто бы иронично декламирует?.. – Но быстро иссякает вихрь могучий, и щебет вновь плывет в пространстве голубом.

…По упавшей плите, влипшей от собственной тяжести в пол, вразнобой грохочут кованые ботинки. Тускло сверкающая лавина ингов вливается в рубку с равнодушной неумолимостью прибывающих вод потопа. Первые залпы, кажется, должны смести передние ряды нападавших, завалить убитыми, запрудить этот поток отборных войск, да где там… Доспехи, лучшие в обжитой части космоса доспехи, защищают ингский передовой отряд от стрельбы не хуже силовых полей.
А они-то?.. Неро чувствует себя голым, как улитка без раковины. Если бы у них на мостике были подобного рода латы! Да когда бы они успели их надеть?.. Вокруг стреляют. Он тоже стреляет. Попадает ли?.. Неважно… Рядом падают. Поднимаются. Или нет. Хочется вжаться в какую-нибудь стенку. Куда?.. В круглой западне рубки не имеется ни углов, ни закоулков. Все они в своей повседневной робе как на ладони. Нет, уже как на сковородке. Всё пространство тесного из-за множества набившихся существ круглого зала пронизано огнём и жаром. Шарики плазмы, почти неразличимые в полете из-за сумасшедшей скорости, оставляют лишь дрожащий след раскаленного воздуха. Один такой яркий сгусток огня беззвучно сносит голову Вальге. И только после этого с шумом лопается. Это Дини еще видит. Ли Вон что-то резко вскрикивает сзади. Зовет его?.. Нашел время!..

Первый стон похож скорее на тихий, удивленный вздох – больно?.. Действительно больно? Второй стон уже самый настоящий, пусть он и тонет в обрушивающихся каскадно аккордах скрипично-виолончельной грозы.
Больно! – вскрикивает он вслух, тихо, но ведь если прислушаться?.. – в живот вгрызаются железные драконьи зубы, выкусывают плоть, раздирают, рвут. – Больно, уже очень больно!
Айрис, колите! – и раскаленная игла пронзает, кажется, насквозь, разливая до самого нутра не менее раскаленный свинец.               
Пациенту неудобно, герр Рихтер.
Так колите еще, Айрис. Вот сюда.
Музыка гремит, заполняя все, музыка, боль и непереносимая дурнота. В голове что-то лопается со звоном порванной скрипичной струны, и Лоран перестает быть. Последний вопрос доктора Рихтера повисает в воздухе без ответа.

Вжимаясь щекой в подушку, Лоран лежал на животе. Он попытался поднять веки… бог знает какое по счету чувство, шестое или десятое, подсказало, что он еще не остался один, и последнее усилие разлепило-таки, кажется, навсегда склеенные ресницы. Перед глазами телепалось что-то белое, очень не сразу он понял, что это пола белого халата… и женское бедро, определенно, женское. Женщина что-то делала с его спиной… пролежни, у него теперь бывают пролежни, она сказала. Металлически брякнуло, будто ложка об эмалированный подносик – у матери был такой. Брякнуло еще раз, тише и глуше.
Не волнуйтесь, Лоран. – Айрис отступила на шаг, наклонилась немного, невинной лаской тонкие, но умелые пальцы скользнули ему в волосы… когда только те, под ноль подстриженные в лагере, успели так отрасти… ведь с аварии прошло всего… сколько?.. – Операция прошла хорошо, доктор Рихтер доволен.
Да, операция. Была же операция на кишечнике, она сказала…
Доктор… – не голос, а хриплое карканье. – Доктор очень добр.
Да, – она явно заторопилась, то ли промешкала со своими перевязочными делами, то ли хотела сменить тему. Но почему? Все прошло не так гладко?.. – Давайте я помогу вам повернуться на бок, будет удобнее. Хотите пить?
Но ведь после операции на брюшной полости пить нельзя? – он слабо удивился и столь же слабо уперся ладонью в постель, чтобы помочь. Как бы ни исхудал, он все же мужчина, а она хрупкая женщина, которая не должна ворочать… а ворочает – в положении на боку он точно оказался при минимуме своих усилий. И тут же сам скользнул пальцами по животу. Рубец был огромным – почти до лобка, но странно… плоским, словно успел хорошенько зажить. Лефевр чуть нахмурился в недоумении, взглянул на Айрис, та поспешно отвела глаза.
Она думает, у меня будет истерика оттого, что я не чувствую ничего ниже груди. Ведь поэтому шов не болит… Спинной мозг сильно поврежден, она сказала...
Погожий зимний день застыл в окне, к эмалево-голубому небосводу прилипла, будто рыбья чешуйка, белесо-прозрачная растущая луна без краешка.   
Попейте, – носик белоснежного фарфорового поильника коснулся пересохших губ. – Доктор навестит вас очень скоро. Вы важны для него.
Какая-то странная интонация, но удивление начисто перекрывает блаженство чистой прохладной воды, текущей в рот. Глотать ее, глотать долго-долго… всю…

Отредактировано Эдвин МакБэйн (06-01-2018 17:35:57)

+4

7

Натаниэль упрямо катил коляску вперед. Вспотевшие ладони проскальзывали по ободу колеса, пальцы слушались плохо, но разум, разум болел сильнее. Или сознание. Или черт его знает, что там еще может болеть, за черепной коробкой и пористой серой массой, в самом сосредоточении того, что и составляло на самом деле любого человека.
Однажды ему довелось увидеть, как прямо на поле боя парень, совсем молодой парнишка, кажется, тоже ирландец, собирал в охапку свои внутренности, сгребал одной рукой кишки вместе с грязью и мусором, упрямо так, как муравей, который тащит груз в десятки раз больше самого себя. Не выл, не стонал, а просто раз за разом приговаривал «Нельзя, нельзя, нельзя». И черт его знает, чего именно нельзя, то ли умирать, то ли сдаваться, то ли содержимое кишок зря переводить. Уже и не спросишь.
Сейчас Натан чувствовал себя примерно так же.
Нельзя, нельзя, нельзя!
Черт его знает, что нельзя. Сдаваться, наверное? Перестать верить, что чертов француз хоть что-нибудь вспомнит? Сломаться вконец, хотя его и так уже давно нормальным или целым назвать было никак нельзя? Или полностью отдаться во власть мерзкого фрица, ставившего свои эксперименты так, словно имел на это право, данное свыше?
Наверное, ничего из этого было нельзя. Как и заставить себя остановить коляску, свернуть в сторону или дать своему утомленному мозгу настоящую передышку.
Наконец, впереди показалась знакомая дверь. Неосторожное движение, и Натаниэль скользнул ребром кисти по краю обода, содрал кожу. Горячая кровь медленно полилась по пальцам, но он лишь раздраженно вытер руку об штаны, чтоб не скользило, и продолжил двигаться вперед.
Негромкий стук в дверь и, прежде чем успели ответить, толкнуть в сторону приоткрытое и так белое деревянное полотно, вкатиться внутрь.
Мисс Айрис? – Натан ощутил, что его голос чуть было не дал петуха, но он смог сдержать себя. Не впервые встречаются так, но он все равно нервничает. – Я прошу прощения, не помешал? Мсье Лефевр в состоянии принимать гостей?
Медсестра ответила ему хорошо знакомым взглядом. Болезненным, острым, и каким-то смирившимся. Затем медленно повернулась к пациенту.
Не помешали, – произнесла она мягким, приятным для слуха голосом. – Что скажете, мсье Лефевр?
Натан перевел напряженный взгляд на мужчину на койке. Он всегда внимательно следил за реакцией француза. Не подаст ли знак, не вспыхнут ли глаза, не отведет ли взгляд. Хоть что-нибудь, достаточно было даже самой малости.
[NIC]Натаниэль Блэйк[/NIC]
[STA]Запятнанный герой[/STA]

+4

8

Какая у нее нежная рука… кажется, в отношении медсестер еще говорят «легкая»? Но ведь правда так – тонкие пальцы, только что отпустившие ручку поильника, (фарфор, подумать только, пусть и недорогой, но фарфор!..), поставленной на прикроватную тумбочку, снова совсем невесомо коснулись волос.
Почему же они такие длинные, даже лезут в глаза. Сколько же времени прошло с того дня, как перевернулся грузовик?..
Мадемуазель, сколько дней прошло с момента аварии? – голос еще с хрипотцой, а желудок полон, в нем приятно-холодно, это почему-то успокаивает. От голода это помогало на некоторое время, но ведь сейчас… или все-таки эти фрукты из папье-маше? Но нет, на них слишком правильно ложится безжалостный свет морозного дня. – Мои волосы, они отросли…
Вы долго были в коме, Лоран, – она отвечает мягко, как ребенку, слегка устало, но быстро, почти торопливо, не раздумывая, словно ответ был готов… или, напротив, не готов? – Вам нужно отдохнуть после перевязки, лягте. Вы переутомитесь так, а ведь нам с вами еще нужно пообедать, месье Лефевр, – голос легкий, интонация непринужденная, шутливая даже, но в глаза она по-прежнему старается не смотреть. Странно. Нет, все понятно, но ведь она не виновата, что он сломал спину в той аварии, и не виновата, что это неизлечимо. Милая девушка… – Чем бы вам хотелось перекусить? Я принесу вам бульон, хотите? Чудесный куриный бульон, хлеб и чашку молока. Хлеб свежий, мягкий, герр Хеллигер пару часов назад вынул его из печи. Или лучше омлет? Вам нужно хорошо питаться, чтобы скорее поправиться.
Крахмальная ткань снова щекотнула, уже по щеке – это, не дождавшись его послушания, Айрис аккуратно прикоснулась к его плечу, слегка нажимая: нужно лечь, не упрямьтесь.
Да-да, – смущенно и виновато пробормотал француз, почти падая затылком в подушку – поспешное движение, не медсестры, а собственное, лишило его равновесия. – Видите, я уже...
Такую славную женщину не хотелось огорчать. Как матушку. Наверное, он вообще не умел не слушаться дам – подруги матери, собираясь после воскресной мессы на веранде их дома за бокалом вина в летние, кажется, сплошь солнечные до войны дни, каждый раз умиленно подшучивали над этим – «О-ля-ля, Эжени, твоему сыну сразу сядут на шею, как только он женится. А уж какие у него вырастут рога!..». Матушка делала вид, что сердится, поджимала губы, чтобы через мгновение расхохотаться так же звонко и беззаботно, как соседки-сестры, Лоран по-настоящему смущался, улыбался растерянно, заходился кашлем и смывался в мастерскую – языки у Мари и Марго Фюрно всегда были остры, как спицы их вечного вязанья.
Айрис бережно укутала заметно измученного пациента, позволив положить руки поверх одеяла, подоткнула его края, ободряюще улыбнулась:
Вот и умница. Сейчас я попрошу принести ваш обед и Ленхен вас покормит.
Глухой и двойной стук дерева о кирпич – дверь здесь не из фанеры и планок, из настоящего массива. Открылась, ударилась о стену, отскочил и снова ударилась. Лефевр снова приподнял голову – взглянуть, кто там. Рыжий мужчина в инвалидной коляске, бледнокожий, лицо и шея в сплошных веснушках… знакомый?..
О, это же Натан, Ирландец! Он тоже здесь? Он тоже?.. Его же ранило в грудь, – Лоран снова завозился, привстал на локтях, не в силах отвести взгляд от ног товарища по побегу и, видимо, по несчастью. Обе ноги рыжего были на месте, не в гипсе, и значит…
Да, мадемуазель, я рад гостю. Месье Блейк… наверное, будет неправильно сказать «хорошо, что вы здесь», но… я действительно рад вас увидеть.    
 
[AVA]http://sa.uploads.ru/ileWr.jpg[/AVA] [NIC]Лоран Лефевр[/NIC] [STA]Всего один день[/STA]

Отредактировано Эдвин МакБэйн (06-03-2020 21:37:04)

+1

9

Ему как наяву чудился голос сестренки – «Ну поиграй со мной, ну ты успеешь все выучить!», стук тяжелого мяча по дорожке рядом с домом, строгое и с тем же ласковое мамино «Ни одна цель не может оправдывать средства, Джин», ровный гул отцовского радио… Генри старался не задумываться о том, почему он слышит их даже после того, как дом номер шестнадцать на тихой и мирной когда-то улице превратился в воронку. Впрочем, семье повезло больше, чем сидящей на цепи собаке — ее Генри пришлось прикончить своими руками, бросив труп рядом с остатками палисадника.
«Ни одна цель…» – билось в голове. Ни одна… Кроме той, которая сейчас стояла перед ним.
Может быть, если бы в тридцать девятом он уговорил мать уехать, если бы в сороковом отец согласился бы на переезд, если бы… Если бы. Но прошлое было не изменить, и сейчас Генри методично обрабатывал высушенную постоянным обеззараживанием кожу на руках, аккуратно втирая крем в уже начавшие трескаться сгибы пальцев. Ему никак нельзя было позволить подобное, руки, его важнейший инструмент – после разума, конечно же – должны были оставаться в идеальном состоянии.
Ногти чуть слоились, но это легко исправлялось пилочкой и аккуратной шлифовкой, а обрезать их под корень вошло в привычку еще с детства, когда он, нервничая, мог сгрызть их до крови. Еще немного крема на тыльную сторону ладони, и массирующими движениями, спокойно, втирая в кожу, но не до раздражения, а только для того, чтобы впиталось, ложась аккуратной, чуть жирной на ощупь пленочкой поверх покрасневших участков.
– Блейк, Лефевр – как я вижу, вы оба в добром здравии, – Генри наклонил голову, улыбаясь краешком губ. Для приличия, как говорила мама, хороший врач должен быть приветлив и учтив. – Натаниэль, вы, кажется, повредили руку – позволите?
Интересно, запомнил ли тот ассистента своего хирурга? Хотя кто обращает внимание на незаметного Генри Мура, который просто наблюдает за ходом операции и подает инструменты (и иногда записывает что-то в блокнот, почти не тронутый алыми брызгами, ведь в операционной не всегда все идет по плану). Анестезия? С чего бы это, если требуется изучить реакцию тела на раздражители, а сознания – на запредельную иногда боль, стирающую человека из реальности и оставляющую только звериную суть, скрытую под масками почти что людей.
Доктор Герхард, как знал его Мур, был прав – для изучения человека требовались те, кто не считались людьми. Низшие расы, уроды… на таких можно было ставить все требуемые эксперименты, а доказательств существования бессмертной души Герхард так и не получил.
Но Генри знал, что он дойдет до конца, и неважно, каким способом. Мама, может быть, и верила в добро, в справедливость, в высшую миссию и в бога, который всех защитит и спасет – но мама осталась под развалинами дома, превращенная в ледяное тело.
Его цель оправдывала любые средства.[NIC]Генри Мур[/NIC][AVA]https://sun9-49.userapi.com/pPrFVV_uECTPfOlZIvJ-VADVvv8UoBGrFTW_Vw/tB9WJKqqYXs.jpg[/AVA][STA]цель оправдывает средства[/STA]

+4

10

На мгновение Натану показалось, что что-то такое мелькнуло – узнавание, ли? Понимание, ли? – но он заставил надежду смиренно опустить голову.
Проходили ведь уже. – Вспоминать – вспоминает, да только не то, что надо.
Да, мадемуазель, я рад гостю. Месье Блейк… наверное, будет неправильно сказать «хорошо, что вы здесь», но… я действительно рад вас увидеть.
Да, да, я тоже весьма рад и все в том же духе, но я хотел бы…
Не успел Натаниэль договорить фразу до конца, как в палату вторгся новый интервент. Доктор «как там бишь его». Вполне может быть, что ирландец даже вспомнил бы его имя, если бы мысли не были заняты совершенно иным. Терпение его было на исходе, почти в той же мере, как и ресурсы этого искалеченного, бесполезного тела, никчемной насмешки над прежним сильным «я».
Блейк, Лефевр – как я вижу, вы оба в добром здравии, – голова едва заметно склонилась, уголки губ сформировали совершенно фальшивую, холодную улыбку, от которой по спине Натана пробежали ледяные мурашки. На мгновение пронеслась мысль, что доктор хотел, но почему-то не добавил в конце «к сожалению». – Натаниэль, вы, кажется, повредили руку – позволите?
Почти непроизвольно Натан сжал кулак и прижал рассеченную руку к животу, чуть ниже солнечного сплетения. Как искалеченная собака при виде воняющего порохом человека с железной грохочущей штукой в руке. Он хорошо осознавал, что ведет себя не так, как следует, что упрямится, почти как дитя неразумное, что не следует провоцировать этих, в проклятых белых халатах, но просто ничего не мог с собой поделать. Кровь оставила яркий след на больничной пижаме, почти не прикрытой халатом.
Взгляд сам собой скользнул к французу, чье побледневшее лицо могло соревноваться белизной с постельным бельем, и обратно.
Не стоит, это всего лишь царапина.
Побелевшие губы усилием воли пытаются сформировать улыбку, вот только в эту улыбку Натан не верит и сам.
В нем зарождается неприятное ощущение, что за ними следят каждую проклятую секунду этого проклятого времени в этом проклятом госпитале. Хотя почему зарождается? Зреет и крепнет, как хмель под лучами летнего солнца. Того и гляди ударит в голову.
Не хочу беспокоить вас по мелочам, док. Бывали царапины и похуже.
Натужная попытка пошутить сопровождается таким же натужным похлопыванием по недееспособным ногам.
Хороша царапина…
От фальшивой улыбки стало сводить скулы.
Неужели он и вправду на грани? Неужели так близок к собственному срыву?
Габриэль.
Имя, давно ставшее заклинанием, само собой всплывает в его голове.
Габриэль, Габриэль, Габриэль… Господь всемогущий, будь ты проклят, помоги мне!
Нервный вдох сопровождается более расслабленным выдохом. Боль в скулах отступает и улыбка становится более естественной.
Впрочем, если вы настаиваете…
[NIC]Натаниэль Блэйк[/NIC]
[STA]Запятнанный герой[/STA]

+5

11

Пост написан совместно

Пальцы Генри нащупали в кармане бинт – стерильный, узкий, в упаковке, которую он должен был использовать для другой цели. Впрочем, можно было не экономить на копеечных материалах; в конце концов, страсть доктора Рихтера к экономии перевязочного материала, но не пациентов, была ему не свойственна. Наоборот, следовало чуть бережнее относиться к человеческим ресурсам – в конце концов, они были невозобновимы, особенно такие, как Лоран, удобный своей амнезией.
Блейк, я не причиню вам вреда, – немного выцвел взгляд, зацепившийся за лицо Лорана, в том же кармане чуть звякнули несколько ампул, сцепленных между собой. – К герру Лефевру у меня будет отдельное дело.
О, здравствуйте, – еще один посетитель этой залитой предзакатным уже светом палаты стал неожиданностью, и… кем бы он ни был, его приход что-то изменил, как будто ледяным сквозняком из форточки повеяло. У Айрис изменилось лицо – словно задули теплую золотистую свечку за глазами, а у ирландца голос зазвучал по другому, будто… будто ему больно – уж эти-то ноты в тоне француз хорошо отличал. Больно, или… или он говорит не то, что хотел сначала, то, что должен услышать тот, от кого надо скрыть важное. Так они говорили – погромче, чтоб до надзирателей и возможных стукачей доносилось – когда готовили побег. Но ведь теперь они в Швейцарии, в клинике, в безопасности?..
…или нет? – Лефевр сглотнул внезапно загустевшую слюну, беспомощно покосился на медсестру, но от ее бледной улыбки легче не стало. Он перевел взгляд на окровавленные пальцы Натана и сглотнул снова.
Спасибо, я чувствую себя… неплохо, – он ведь не обязан был отвечать этому смуглому человеку, похожему на мальгаша... наверное? Но и не отвечать – невежливо. Матушке бы не понравилось.
Непонятное напряжение, непонятное и тяжелое, натягивало нервы, у него только, или у всех здесь – Лоран пока не понимал, но от него сводило скулы, как от оскомины после зеленого винограда с той самой домашней белой веранды, которая так часто снилась в лагере. Почему ирландец так… испугался? Страх заразен, они с Натаном оба это знают, и… стало вдруг тяжело дышать, как перед приступом, от этого холодного «к герру Лефевру отдельное дело».
Да? К-какое дело? – невольная запинка и хрипотца в голосе испортили все старания казаться уравновешенным. – Простите, месье, я не знаю, кто вы.
Халат врача, конечно, может быть и на враче, но это не точно, уж он-то знал, как и Натаниэль.
Не волнуйтесь так, Лоран, – кажется, от этой фразы стало только хуже. Впрочем, Генри никогда не был хорошим оратором, а притворяться милым и ласковым не умел с детства. Ему было достаточно того, что хватит короткого жеста или фразы, и медсестра протянет ему металлический шприц... и да, на раскрытую ладонь привычно, как и скальпель, легло металлическое «тело», увенчанное свежей иглой. На них не скупились, помня, что затупившиеся иглы портят результаты экспериментов, а значит, проблем быть не должно.
В первой ампуле – морфий, во второй – героин, в третьей – дезоморфин. Как бы ни относился сам Мур к анестезии, проверить сочетаемость препаратов было необходимо до массового использования в операционных, да и, в конце концов, не для этого ли содержались эти... подопытные крысы в своих уютных клетках?
Мое имя – Генри Мур, я ассистирую доктору Рихтеру и провожу собственные операции при необходимости, – горлышко морфийной и героиновой ампул отпали легко, дезоморфин же сопротивлялся на пару секунд дольше, но тоже сдался, оказавшись в полости шприца. – Как вы можете видеть, герр Блейк, я не собираюсь убивать или ранить вашего приятеля... надеюсь, это вас успокоит, герр Лефевр?
Фраза «Не волнуйтесь» гарантированно сулит неприятности, с этих двух слов волноваться обоснованно можно и нужно начинать – об этом говорил французу жизненный опыт, пусть не такой богатый, в сравнении с тем же ирландцем, но родной до боли и несомненный. Причём «до боли» даже не было выражением фигуральным, уж уколов-то ему с юности переделали – на десяток более везучих человек хватит количества. Поэтому громыхание шприцов в маленькой стальной коробочке карманного стерилизатора, извлеченного незнакомцем из кармана белого халата, заставило сжаться.
Но, доктор… Мур, я же хорошо себя чувствую! – вышло жалобно и жалко. Лоран кашлянул, еще сильнее испугался – ну как это приступ начинается-таки – и умолк, стараясь дышать ровно и глубоко, от чего закружилась голова и пришлось прикрыть глаза. – Меня успокоит, если вы объясните, зачем... – Он смешался, удивленный собственной дерзостью.
Всего лишь проверка новых препаратов, – на секунду, кажется, голос заледенел настолько, что по сравнению с ним обычная интонация Генри была даже относительно теплой, а затем наваждение исчезло. – Часть анальгезирующих веществ обладает дополнительными свойствами, которые могут быть полезны и вам как пациенту, и мне, как практикующему врачу.
Несколько аккуратных щелчков по шприцу, убрать возможный воздух... впрочем, он не сделал последнего шага вперед, как будто оставляя Лорану выбор, которого, конечно же, на самом деле и быть не могло.
Соберитесь, герр Лефевр. В конце концов, вам же будет проще, если вы постараетесь не сопротивляться, – и скользнуло, показываясь на поверхности, еще от доктора Герхарда оставшееся холодной безразличие. – Я не хочу причинить вам лишнюю боль... это не приведет ни к чему хорошему для нас обоих.
И затихло так и не высказанное, но, казалось бы, хорошо услышанное «пока что».
«Всего лишь»? – бледное от постоянной кровопотери лицо француза, оказывается, еще могло вспыхивать румянцем – лихорадочным и гневным, хотя, вообще-то злиться было не на что, формально говоря, он получил то, о чем просил – объяснения действий этого странного доктора-меланжена, от голоса которого кровь стыла в жилах. Краска на заросших щеках выцвела так же мгновенно, и Лоран стал еще бледнее, зачарованно глядя на еле видимую струйку крохотных капелек с иглы, направленной в потолок. Какой-то гипноз, будто смотришь на ядовитую змею или гадкое опасное насекомое – в ужасе, но взгляд не отвести.
Как темные южные глаза могут быть такими холодными?..
Я не… – Лефевр судорожно сглотнул, запнувшись, и все-таки договорил, лишь усилием воли не отшатываясь стене, насколько он, конечно, вообще в силах был двигаться в собственной постели в теперешнем состоянии половины человека, – я не собирался сопротивляться, я... просто инъекция может спровоцировать приступ астмы, и…
Это почти было правдой – только не инъекция, а волнение… нет, страх перед ней. Однако, в самом деле, не отбиваться же в панике, со слезами и криком от укола, словно мальчик лет пяти. Стыдно. Его же лечат, это клиника, это Швейцария, вон, горы в окне, и шале, и зима, и ели... 
Только почему так страшно от слишком, слишком безразличного тона этого… Мура?     
Спиртом пахнуло остро и резко, но привычный запах только добавил уверенности в собственных действиях. Этому человеку завтра будет уже все равно, его разум снова погрузится в темноту, из которой проблескивает искоркой только один день, тут же стирающийся другим, и подобное Генри хотел бы изучить сам, но Рихтер не подпустит, это его пациент.
У Генри оставались «куклы», к которым Рихтер подходить не желал. У Генри оставались испытания препаратов, которые могли бы превращать человека в «куклу» без длительного обучения, которое ему абсолютно не нравилось. У Генри, в конце концов, оставался корпус Е, в котором у него тоже был шкурный интерес.
Герр Лефевр, продемонстрируйте мне и герру Блейку то, чем человек отличается от своих волосатых хвостатых сородичей, – мелькнувший ледяной юмор, кажется, ничуть не разрядил ситуацию, которая с каждой секундой становилась все напряженнее. – Вы полагаете, что мне неизвестны побочные эффекты? Или вам перечислить входящие в состав новой инъекции препараты, чтобы вы, видимо, обладая дипломом медика университета Луи Пастера, смогли оценить, как они повлияют на ваше состояние?
Как же проще была работать под началом Герхарда… тот, по крайней мере, не притворялся добрым доктором из детских стишков, и можно было, не разводя излишних разговоров, попросту привязать – и вколоть все необходимое… но нет, здесь требовалось быть, как однажды обронил Рихтер, «хитрее». Хитрость эту, притворную, слащавую и гнилую, Мур ненавидел всей своей душой.
Лоран взглянул на Блейка – не ища поддержки уже, а с недоумением и как-то отрешенно, словно глубоко о чём-то задумавшись, закусил губу на миг. Иногда в смирном, интеллигентном французе просыпалось… не то чтобы непокорство, но неожиданное для него самого здравомыслие и упорствование в том, что казалось правильным. Вот и теперь он, вчерашняя лагерная вша, считай, вдруг взглянул не как испуганный пай-мальчик, а почти надменно, сдвинув брови, и спросил тихо, с хрипотцой, но требовательно и со сдержанной угрозой:
А почему вы со мной так разговариваете, доктор? Я не обязан иметь врачебный диплом, не обязан разбираться в фармакологических хитростях, чтобы опасаться последствий от неизвестных мне лекарств.
За этим угрожающим тоном в действительности не стояло никакой опасности для этого… врача, совершенно никакой – ну что, в самом деле, мог сделать измученный недугом человек, который с кровати-то встать не в состоянии… и не встанет никогда сам? Просто… недобрая насмешка вдруг показалась нестерпимой.
Позвольте я тогда займусь перевязкой мистера Блейка, – снимая напряжение, подала голос Айрис. Она сноровисто убирала в лоток остатки использованных ампул, прихватила с подноса пару салфеток и достала из кармана униформы точно такой же бинт. – Натан, вы доверите мне вашу руку?
Лоран побледнел еще сильнее, вдохнул резкий спиртовой запах, поперхнулся им, кашлянул, но не сухо и задыхаясь, как боялся, и, сам себе удивляясь, закончил упрямо:
Мне неизвестно, знаете ли вы о том, что я астматик, и я счел своим долгом предупредить, чтобы ни у кого не возникло лишних неприятностей.
Наверное, это должно было звучать примирительно, но не звучало. В синих глазах француза колюче плескалась неприязнь, а не страх. Очень странно.
Колите уже, – устало выдохнул он. И вежливо не добавил ехидное, так и щекотавшее язык «Мартышка бы не стала предупреждать о том, что вам же вокруг нее бегать кругами придется во время приступа».
Зато кое-что добавила Айрис, мягким тоном, который маскировал тот смысл, который пациентам понятен е был:
Доктор Мур… Генри, вы же понимаете, что я извещу об этой процедуре? – мило улыбнувшись, заметила она, прикладывая кусочек марли к пораненной ладони ирландца. – Месье Лефевр особенный пациент доктора Рихтера, которому, несомненно, хотелось бы, чтобы и вы отнеслись к этому больному со всей возможной бережностью.
Да, это означало «Он любимая игрушка шефа, только посмейте сломать», но что поделать, если простое человеческое «не мучьте же без необходимости человека, который и так настрадался» до этого мерзавца не дойдет?.. 
Она не стала предлагать помощь, однако следила за Муром внимательно. Впрочем, зря опасаясь: далеко не все врачи хороши в сестринском деле, но Генри был умел, колол идеально, она сама не сделала бы лучше.       

[AVA]http://sa.uploads.ru/ileWr.jpg[/AVA] [NIC]Лоран Лефевр[/NIC] [STA]Всего один день[/STA]

Отредактировано Эдвин МакБэйн (27-06-2020 04:58:59)

+4

12

Натаниэль сцепил зубы так, что проступили желваки, а десны от напряжения начали немного кровить, наполняя рот неприятным кислым привкусом ржавчины.
Блейк, я не причиню вам вреда, - произнес монстр с интонациями похитителя детей из старых ирландских сказок. Хотя куда больше этим хищным ядовитым глазам подошло бы имя Кат Ши. – К герру Лефевру у меня будет отдельное дело.
«Знаю я ваше «дело», – чуть было не сорвалось с губ, но все же не сорвалось. Натан сухо сглотнул и отвел взгляд в сторону.
Да? К-какое дело? Простите, месье, я не знаю, кто вы, – вдруг заупрямился Лоран, и от этого стало еще паскуднее. И черт его знает, что хуже – промолчать или посоветовать смириться и принять, ведь все равно альтернативы нет, разве что только принять, но уже с болью и унижением человека, не способного оказать сопротивления.
- Мое имя – Генри Мур, – заговорил тем временем Кат Ши голосом демона, которому уже, похоже, и самому давно надоело соблюдать условные формальности перед очередным куском мяса, жизни которого ничего не грозит только лишь потому, что грозит кое-чему похуже. – Я ассистирую доктору Рихтеру и провожу собственные операции при необходимости. Не волнуйтесь так, Лоран.
Звякнули ампулы, наполнился шприц.
Как вы можете видеть, герр Блейк, я не собираюсь убивать или ранить вашего приятеля... надеюсь, это вас успокоит, герр Лефевр?
Словно в лицо плюнул.
«Герр Блейк» звучало настолько отвратительно, что Натана едва заметно передернуло в кресле. Издевается же, сука, знает, какое влияние оказывает на него и это обращение, и этот тон, и этот заложенный в слова смысл. Будто автомат к мошонке приставил и с улыбкой в точных медицинских терминах поясняет, почему без нее жить можно, а временами даже нужно. Всегда таким был. С самой первой их встречи в тот проклятый день, который теперь ни скальпелем, ни наркотиками из памяти не вырезать, не выцарапать. Натаниэль был даже уверен, что пусти он себе пулю в открытый рот – в комках мозгов останется, издеваясь, как всеми лапками вцепившийся в жертву паук.
Герр Лефевр, продемонстрируйте мне и герру Блейку то, чем человек отличается от своих волосатых хвостатых сородичей, – тем временем продолжал увещевать Мур.
Он говорил и говорил что-то еще, но Натан перестал вслушиваться, и так знал, что чем дальше, тем паскуднее все будет. Зато вместо этого поймал недоуменный и апатичный взгляд Лорана.
А почему вы со мной так разговариваете, доктор? Я не обязан иметь врачебный диплом, не обязан разбираться в фармакологических хитростях, чтобы опасаться последствий от неизвестных мне лекарств.
«Я бы похвалил тебя, парень, за эту отвагу, да только ты еще хуже делаешь…»
Позвольте я тогда займусь перевязкой мистера Блейка, – вторгся в сознание голос Айрис и Натан резко, неожиданно резко даже для самого себя вскинул голову. Их взгляды на мгновение встретились, и в них мелькнуло нечто, чему сложно было подобрать достойное определение.
Понимание. Сожаление. Сочувствие. Ненависть. Непонимание. Смирение. Гнев. Жажда мести. И снова смирение.
Женщина убирала в лоток остатки использованных ампул, прихватила с подноса пару салфеток и достала из кармана униформы точно такой же бинт.
Натан, вы доверите мне вашу руку?
Всегда, cailín álainn, - хрипловато отозвался Натан и не добавил, но подумал «и не только руку», хотя и сам понимал, насколько смешон и жалок в этот самый момент.
Колите уже, – где-то на фоне устало выдохнул француз и Айрис тут же повернулась к мучителю, сверкнув глазами, что, впрочем, заметил только ирландец, который в этот момент был ближе всего к ней и ее заботливым рукам. Мгновением спустя на ее лице возникла улыбка.
Доктор Мур… Генри, вы же понимаете, что я извещу об этой процедуре? Месье Лефевр особенный пациент доктора Рихтера, которому, несомненно, хотелось бы, чтобы и вы отнеслись к этому больному со всей возможной бережностью.
И снова сцепленные зубы, короткий злой выдох и отведенный в сторону взгляд.
«Особенный пациент, вот уж точнее не скажешь», – мрачно подумал он. – «Особенный пациент особенного доктора в особенном госпитале».
В следующий миг его голову в очередной раз посетила все та же, уже давно набившая оскомину мысль.
«Ну и мудак же ты, Натан»
И следом железнодорожным костылем в руки, кляпом во рту, виском у дула:
«Габриэль…»
[NIC]Натаниэль Блэйк[/NIC]
[STA]Запятнанный герой[/STA]

Отредактировано Мэран Тайг Флеминг (12-07-2020 20:13:54)

+6

13

Первое время после инъекции пациента следовало наблюдать непрерывно – впрочем, у Генри не было запланировано никаких иных дел на это время. Можно было и потратить от тридцати, до, кажется, сорока пяти расчетно минут на то, чтобы внимательно следить за реакциями подопытной морской свинки с забавным французским выговором, который то и дело прорывался на языке. Мур не умел так – немецкий и английский он знал в совершенстве, латынь, которая была обязательной для медиков, и греческий – достаточно хорошо, чтобы разобрать слова на бумаге и вслух.
Разбирать то, что мелькало в глазах то Натаниэля, то Лорана, он не имел ни малейшего желания. Разве что тот эксперимент, который позволил Рихтер, с условием, что его любимая игрушка будет возвращена в целости и относительной сохранности... сколько же времени он тогда потратил на уговоры? Неделю? Две?
Герр Лефевр, вы можете действовать так же, как привыкли ранее, с единственным отличием – я буду сопровождать вас в течение ближайшего часа, проверка препаратов требует пристального внимания за пациентом, – и даже не сорвалось с губ «за подопытным». – Фройляйн, благодарю за ваше старание сохранить пациента доктора Рихтера в целости, однако мои действия согласованы с ним и не несут физического вреда для герра Лефевра.
И опять – почти ни слова лжи. Не говорить же, что «вред» может быть еще и психическим, а подобная смесь наркотических веществ может повлиять на и без того искаженное восприятие Лорана. А Блейк, кажется, догадался – прячет глаза под ресницами, умный звереныш, который уже знает, что нельзя подружиться с охотником. Может, стоит наградить звереныша? Даже крысы в клетках получают свой кусочек сыра, если ведут себя так, как хочет наблюдатель, а этот ирландец все же чуть умнее крысы.
Герр Блейк, – полуулыбка стала, кажется, совсем ледяной. – У вас есть какие-либо пожелания по изменению условий вашего проживания?
Это не было угрозой, совсем нет, даже намека не прозвучало. Скорее, это был этакий завуалированный вопрос, мол, будешь вести себя хорошо? Если будешь, то тебе будет клетка чуть побольше и корм повкуснее, и может быть, кусочек сыра за правильно пройденный лабиринтик.
Будешь хорошей крыской?
Нет, он не мог считать его человеком. Люди имели право сказать что-то в свою защиту, а эти... homo rattus, если быть точнее – homo rattus norvegicus domestica – могли только в клетки долбиться своими тельцами, пока не подыхали на операционном столе.
Но трогать Лефевра за рамками обговоренного с Рихтером было опасно. Главный хирург мог и самого Мура отправить под скальпель без малейших колебаний, если тот слишком нагло посягнет на его игрушки; Генри уже видел, к чему приводит подобная дерзость.
О докторе Хенриксе никто не слышал уже полгода, даже, пожалуй, больше – кажется, он влез в какой-то эксперимент Рихтера, сорвав его и поставив под угрозу всю серию. Что-то, похожее на скальп Лайона Хенрикса, Мур видел потом в баке с отходами, которые должны были быть сожжены.
Айрис, если вам будет не сложно – зайдите потом к герру Джованни. Мне сообщили, что он вчера не принимал пищу, это может быть опасно для него,«и эксперимента по приживлению металлов».Если не сможете, передайте любой из сестер, но после этого мне нужно будет знать о его состоянии.[NIC]Генри Мур[/NIC][AVA]https://sun9-49.userapi.com/pPrFVV_uECTPfOlZIvJ-VADVvv8UoBGrFTW_Vw/tB9WJKqqYXs.jpg[/AVA][STA]цель оправдывает средства[/STA]

+5

14

Одиноко вальсируя и покачивая головой в такт на раз-два-три, Рихтер изящно и непринужденно втанцевал себя прямиком в палату Лорана. В дверях он остановился и, прикрыв глаза, совершил учтивый поклон своей невидимой партнерше. Лишь после этого развернулся к находившимся в палате, являя им легкую довольную улыбку из-под полуприкрытых век.
Какой вдохновляющий день, мсье Лефевр! – он, наконец, широко раскрыл глаза, обводя взглядом собравшихся. – О, Натаниэль, и вы здесь!
Айрис он коротко кивнул, на Муре довольный, порхающий взгляд Рихтера споткнулся, а споткнувшись, стал острым, прямо как любимые швейцарские скальпели доктора. Но лишь на мгновение, перед тем как лицо приобрело вид застывшей, безэмоциональной маски. Рихтер обратился к своему ассистенту:
Коллега, – послышалось, будто бы он выдавливает из себя это слово, – а ваша смена разве ещё не окончена?
Вопрос прозвучал как риторический.
Быстрый, цепкий взгляд на Лорана, потом на Айрис с Натаниэлем и вновь на Мура.
Никак не могу похвалить вашего рвения. Так и перегореть недолго, а то и вовсе нарушить хрупкий процесс восстановления у пациента. Мера – благо. Не забывайте!
Если Мур достаточно умен, в чем Рихтер не сомневался, то истолкует эту древнюю мудрость верно. А именно: «Не заигрывайся! А то пожалеешь».
Едва он договорил, как в его руках материализовались фонендоскоп и круглые карманные часы. Казалось, Рихтер словно не замечал ни то, как Айрис хлопочет с рукой Блейка, ни то, что белоснежная пижама Натаниэля окрашена алым. 
В пол-счета лечащий оказался рядом с Лефевром. Дужки фонендоскопа обвили шею Рихтера, а жесткая трубка извилась вдоль грудины, нырнув наконечником с мембраной в карман халата, от чего этот привычный, вроде бы, врачебный инструмент, представлял собой жутковато-неприятное зрелище – словно на груди у врача пригрелась какая-то экзотическая змея. Как-то недобро щелкнула, открываясь, крышка карманных часов, и громкое тиканье стрелок звучало с напряжением обратного отсчёта, а не задором бросающего вызов секундомера. Пальцы Рихтера, бережно, но властно обхватили запястье Лорана. Пока герр доктор считал пульс, лицо его было невозмутимо, однако, когда он закончил свое дело, и крышка часов вновь щелкнула, закрываясь, это прозвучало громко и угрожающе, подобно звуку резко взведенного курка. С тем же ощущением от жеста – дракон, дрожащий над своим сокровищем, – Рихтер опустил руку Лефевра на край кровати и, смерив холодным взглядом Мура, поправил фонендоскоп, стиснув его так, точно эта «змея» вконец обнаглела, начав сжимать свое кольцо вокруг несущей её шеи.
Вы ничего не хотите рассказать, герр Мур? – произнес Рихтер с такой интонацией, что вдогонку так и просилось: «Все, что вы скажете, будет использовано против вас».

[AVA]http://s7.uploads.ru/WSkrt.jpg[/AVA] [NIC]
анс Рихтер[/NIC]
[STA]Менгеле №***[/STA]

Отредактировано Питер Гудчайлд (13-12-2020 16:52:36)

+3

15

Змей хищно улыбнулся, окину Натаниэля злым взглядом ядовитых глаз.
Герр Блейк, – полуулыбка на его губах вызывала такие же чувства, как и звук гвоздя, царапающего стекло. – У вас есть какие-либо пожелания по изменению условий вашего проживания?
Угроза? Предупреждение? Предложение?
В любом случае, ничем хорошим это для него не обернется, это уж как пить дать. Натан поджал губы и опустил взгляд вниз. Покорный пес показывает беззащитное горло противнику, с которым пока не мог справиться ради сохранения своей ничтожной жизни. На душе стало еще паскуднее, хотя казалось бы – куда уж больше-то?
Но прежде, чем Айрис закончила обрабатывать царапину на его руке, прежде, чем Мур успел добавить что-то еще, прежде, чем Лоран в очередной раз открыл рот для возмущения, в палату вдруг странным танцующим шагом вплыл доктор Рихтер.
Какой вдохновляющий день, мсье Лефевр! – промурчал он, окинув остальных взглядом темных, пугающих глаз. – О, Натаниэль, и вы здесь!
Но затем его вроде бы веселый тон резко переменился.
- Коллега, – в голосе послышался перезвон металла. – А ваша смена разве ещё не окончена? Никак не могу похвалить вашего рвения. Так и перегореть недолго, а то и вовсе нарушить хрупкий процесс восстановления у пациента. Мера – благо. Не забывайте!
Натаниэль поймал на себе мимолетный взгляд доктора и с трудом сдержал вдруг вспыхнувшее в душе мрачное удовлетворение. Хотя качество замены было сомнительным (словно позвать тигра, чтобы отогнать кружащего вокруг стада овец волка), этот язвительный тон, обращенный к Муру, почему-то ирландца обрадовал, пусть он и приложил максимум усилий чтобы никто – НИКТО! – этой реакции не заметил. Хороший песик все еще продолжает изображать из себя покорившегося и сломленного раба человеческого.
А Рихтер тем временем уже начал хлопотать вокруг Лефевра. Достал фонендоскоп, измерил пульс, и снова повернулся к Муру.
Вы ничего не хотите рассказать, герр Мур?
Губы Блэйка на миг дернулись, но не выдали ни звука. Стоило бы выдавить из себя слово-другое, и эти два ядовитых змея вцепились бы в глотки друг друга, и ни у кого из присутствующих, за исключением, разве что, может, француза, наверняка не возникло и тени сомнений в том, кто выиграл бы в этом поединке. Но Натаниэль все же промолчал. Рихтер вполне мог бы отчехвостить подчиненного, но вряд ли стал бы от него избавляться, а вот любое вмешательство совершенно определенно принесет Натану проблемы, которые сейчас ему были совершенно не нужны.
[NIC]Натаниэль Блэйк[/NIC]
[STA]Запятнанный герой[/STA]

+3

Быстрый ответ

Напишите ваше сообщение и нажмите «Отправить»



Вы здесь » Приют странника » Глава 2. Виварий » Сезон 2. Серия 2. «И дольше века длится день...»