Приют странника

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Приют странника » Глава 2. Виварий » Сезон 2. Серия 3. Скучно человекам в госпитале


Сезон 2. Серия 3. Скучно человекам в госпитале

Сообщений 1 страница 23 из 23

1

Время действия: 1947 г., начало февраля.
Место действия: Швейцария, клиника Салем Шпиталь, холл.   
Действующие лица: Виктор Броневский-Зимин (Рэймонд Скиннер), Лайонел Ричард Чарлз Гэй, пятый граф Лотиан (Лучано-Анджело Веронезе), Ольвидр Йенсен (Рагнар Торнбьернсен), Ванда Броневска (Ингеборга Буткуте), доктор Рихтер (Питер Гудчайльд), Аннибале Мезоджорно (Кит Харингтон), Фридрих Винтер (Олаф фон Шлоссер), Вальтер Винтер (Кристоф фон Шлоссер).

https://sun9-48.userapi.com/c850608/v850608821/13160c/ZpQChiQCmtg.jpg

+1

2

http://forumuploads.ru/uploads/000d/ad/95/2/38619.jpg

То кресло у окна, рядом с маленьким-беленьким журнальным столиком, до которого, кровь из носу, надо было дохромать, словно для него специально и делали когда-то в мастерской – с удлинённым сиденьем и не слишком высокой спинкой, так что можно в него плюхнуться, пусть и мешком, удобнее всего откинуться и вытянуть изувеченную ногу... сегодня, кажется, окончательно доломанную этим неимоверно долгим путём по коридору. Ну… если, как говорят, каждому свой ад, то и Via dolorosa у каждого наособицу. У него вот каждый божий день здесь – такая, в оба конца, туда-обратно, с поворотами, мимо дверей, до кресла, будто специально для него и поставленного там, где этому «Скорбному пути» случалась половина с передышкой на отдых. На самом-то деле, оно просто стояло напротив тоже выкрашенной в белое стойки приёма, похожей на их домашний комод – для посетителей, для только поступающих больных… ну, и вот для него всё же, когда не было ни тех, ни других.
Сегодня-то, слава богу, без поговорочной крови из носа обошлось, кажется, а ведь бывало и такое, бывало – в глазах темнело, и… хорошо, если к стене успевал привалиться, а то и так грохался, прямо на пол, как институтка какая. Но нынче только слёзы из глаз и капли с кончика носа – испарину Зимин не успевал вытирать свободной от трости рукой. Доктора, конечно, правы… наверное, правы, ногу надо расхаживать, однако несколько раз возможность отдать концы в этом проклятом коридоре представлялась даже более реальной, чем в лагерном «госпитале» под Рославлем, когда русский врач в немецком перевалочном лагере для военнопленных не отнял-таки ногу. Да, тазобедренный сустав был разбит, но делать ампутацию с его вычленением, если нет вообще никаких лекарств и перевязочных материалов… пациент выжить не мог в любом случае. Однако выжил, каким чудом – удивлялись и здешние, сытые, холёные, войны не нюхавшие швейцарские медикусы. Он, Виктор, и сам удивлялся. Иногда – тому, что ещё не спятил от почти непрерывной трёхлетней пытки каждым шагом.
Их до заветного кресла оставалось целых три, а уже не только ногу, но и низ живота, таз прошпиговывало насквозь огненными иглами, к горлу подкатывала знакомая дурнота, в висках стучало… ясное дело, шаги напоминали три незавершённых падения а-ля спиленный дуб. Ничего, главное ведь – незавершённых. Но развернуться, прежде чем действительно упасть – задом на сиденье – ей-богу, сложнее, чем выровнять подкошенный стрелком МИГ, беспорядочно закувыркавшийся в пике над полями поспевающей ржи под Витебском.
Но сел, как и тогда. Господи, сел. Трость со стуком выпала из пальцев, но главное вытянуть ногу. Теперь прилипнув совершенно мокрой спиной к спинке кресла, глубоко подышать, поморгать, дождаться, когда перестанет расплываться дородная фигура фроляйн Урмахер, улыбнуться ей, румяной, словно только что с морозца, встревоженной:
Всё хорошо, Марта. – Наверное, нужно было бы ещё и залихватски ей подмигнуть, но… в прошлый раз, когда он так сделал, бедняжка, при всей корпулентности своей, подскочила, как ошпаренная кошка, что-то паническое бормоча, и побежала за Вандой. Ну уж нет, сегодня пусть жёнушка спокойно дежурит, можно, в конце концов, обойтись без фамильярностей. – Передохну немного, – хорошо, что не забыл положить в нагрудный карман пижамной куртки чистейший носовой платок в скромную клетку, есть чем утереть едкий пот со лба, бровей и шеи.
[NIC]Виктор Броневский-Зимин[/NIC]
[STA]Хромая судьба[/STA]
[AVA]http://forumuploads.ru/uploads/000d/ad/95/2/37793.jpg[/AVA]

Отредактировано Рэймонд Скиннер (18-01-2018 04:57:43)

+4

3

[NIC]Лайонел Ричард Чарлз Гэй, пятый граф Лотиан[/NIC]
[AVA]http://forumavatars.ru/img/avatars/000d/ad/95/682-1531139358.jpg[/AVA]
[STA]Забавный мальчик с сердцем начинающего льва[/STA]

Зима – время простуд и болезней посерьезнее. Так было почти все детство и немалую часть ранней юности. Тогда матушка сбивалась с ног, чтобы поставить любимое чадо на ноги как можно скорее и без особых серьезных последствий. После семнадцати лет все хвори как отрезало – будто по волшебству. Но в памяти Лайонела до сих пор оставались воспоминания таких же вот приездов в Швейцарию – «дышать хорошим свежим воздухом», как говорил доктор Мортимер, личный врач семейства. Тогда – то ли, и в самом деле, помогал «хороший свежий воздух», то ли умение доктора Мортимера, но болезни проходили, максимум, через три недели после приезда в очередной швейцарский санаторий.
Теперь же все обстояло не так радостно и оптимистично. Любой, самый лёгкий кашель тут же отзывался дичайшей болью и кровью на платке – если Лайонел успевал его достать из кармана. В ином случае приходилось мыть от крови руку, которой и закрывался. Не кашлять же совсем – не получалось. Из-за этого лечащий врач сердился на Лайонела, а Лайонел – на врача.
Сегодняшний день оказался счастливым исключением в череде всей прошлой недели – лёгкие не раздирало ни болью, ни потугами откашляться. И молодой человек уговорил сиделку выбраться из комнаты. Точнее, позорно вывести его – под руку, опирающегося на трость. Будто немощного старика. Все внутри вскипало от негодования, но миссис Дженнифер была непреклонна:
Либо я сопровождаю Вас, сэр, либо Вы сидите в комнате, как наказанный мальчишка, пока не образумитесь.
Разумеется, не оставалось ничего иного, как подчиниться.
Медленно выйдя в холл, Лайонел почувствовал, что и вовсе задыхается. Вот только не хватало ещё рухнуть в обморок, чтобы потом выслушивать нотации врача и причитания сиделки. Да ещё вон кто-то сидит в одном из кресел, а Лайонел тут под ручку с обслуживающим персоналом... Причем, ясно заметно, что в качестве поддерживаемого, а не кавалера.
Миссис Дженнифер, я, пожалуй, посижу, пообщаюсь с тем джентльменом. А Вы можете идти. Уж до кресел я сам доберусь, – только бы голос не дрогнул, звучал уверенно.
Неожиданно – получилось. Правда, взгляд сиделки, брошенный на вежливого, но все же строптивого пациента, был несколько недоверчивым, однако предшествовал согласному кивку:
Я принесу Вам сюда горячего молока, сэр. – Отпустив локоть молодого человека, сиделка направилась прочь.
Лайонел же переждал приступ головокружения, опершись на палку, а затем двинулся к креслам, сосредотачиваясь на каждом шаге.

Отредактировано Лучано-Анджело Веронезе (20-01-2018 07:06:13)

+5

4

Тонкий, выстиранный и тщательно проглаженный Вандой на днях носовой платок с широкой каймой, белый в бледно-коричневую мелкую клетку, сразу перестал быть безупречно чистым. Стоило провести им по лбу и особенно под подбородком – промок насквозь. Пышка Марта, работавшая здесь всего-то вторую неделю, столь же натянуто, испуганно даже в какой-то мере, но вежливо улыбнулась в ответ, едва ли поверив на самом деле, что аж зелёный от усталости и боли пациент действительно чувствует себя хотя бы сносно, хотела было что-то вежливое и ободряющее сказать ему, но… от маленького театра приличий и этики, ощутимо отдающего взаимным лицемерием, реплики из коридора отвлекли и ее – на сцене холла, вернее, из-за стеклянных с росписью кулис его появились новые актеры.
Виктор даже утираться перестал, замер в удивлении: не каждый день увидишь такую колоритную… пару. Если бы кто-то нарочно подбирал как можно более непохожих людей по принципу контраста – не подобрал бы лучше: низенькая, немолодая, на редкость дородная негритянка в чёрном платье без ворота в фартуке и чепчике белее здешних снегов, вела под руку высокого, светловолосого, полупрозрачного от бледности юношу… нет, очень молодого мужчину в экстравагантной пижаме, и тоже с тростью.
Она его вела, не он её.
Зимин поспешно отвёл глаза – слишком знакомо. Слишком зеркально. Фразу про горячее молоко его светлокожая пани произносила разве что немного мягче, и наедине, дома, не здесь. Теперь он особенно хорошо понимал Марту, а она-то, бедняжка, совсем смешалась, покраснела ещё сильнее, опустила голову, обеими пухлыми руками схватилась за папку с чьими-то документами и зарылась в них, шурша листами и рентгеновской пленкой, не смея взглянуть в сторону мужчин.
Бедро дёрнуло нестерпимо – Виктор, оперевшись на мягкий подлокотник, слегка приподнялся, пряча в боковой уже карман пижамной куртки сложенный платок, сопнул и невольно глянул всё же – искоса, мельком, но и того хватило: парень, вопреки заявлению, шёл неважнецки – неуверенно, медленно. И эту бессильную злость на себя, пусть и светлых, чужих глазах не узнать было невозможно.
У Вас тоже всё в порядке, – хрипловато и негромко, чтоб не услышала фроляйн Урмахер, произнес «герр Броневский», как его здесь называли, не глядя на собеседника, когда тот поравнялся с соседним креслом. – И Вы просто передохнёте, верно? Поговорим о погоде?
Даже он, хоть тут без году неделя, слышал, что этот парень – англичанин, не то лорд, не то пэр…
И тоже лётчик.
И тоже сбитый.
Можно ещё о красотах Альп побеседовать, – Зимина, кажется, могло понести. – Когда у них тут цветут эдельвейсы?
Да какого чёрта, что со мной сегодня?..
Нарастающий весёлый гомон перебил и мысли, все из тех же «кулис», минуя стеклянную перегородку, выкатилась, иного слова не подберёшь, новая пара, снова на диво контрастная: одетая в модное светлое пальто с норкой субтильная брюнетка в шляпке. с тонким, то ли нервным, то ли злым лицом, и высокий, плечистый, блондинистый здоровяк в хорошем костюме и бесшабашно сдвинутой на затылок шляпе. В этой чете, уж точно, вёл мужчина.
Идём же, идём, Урсула! Мне не терпится отсюда выйти, такси же уедет, – озорно, не скрывая радости в голосе, гудел он. – Марта, детка, я вас покидаю, что поделать.
Вннсент... – женщина положила ему на рукав обтянутые перчаткой пальцы, улыбнулась робко и устало.
Ну а что? Здоровых же здесь не держат, – он подхватил из рук по-настоящему засиявшей фроляйн Урмахер ту самую спасительную папку и сунул её под мышку. – Но осколки, которые из меня выковыряли, тоже отдайте, а то ведь не поверят, если расскажу. Подумать только – прям из сердца! Кудесники!
Его голубые глаза были пьяными от восторга, румянец во всю щеку алел, а сильная рука игриво лежала пониже тонкой талии жены.
[NIC]Виктор Броневский-Зимин[/NIC]
[STA]Хромая судьба[/STA]
[AVA]http://forumuploads.ru/uploads/000d/ad/95/2/37793.jpg[/AVA]

Отредактировано Рэймонд Скиннер (21-01-2018 05:11:46)

+3

5

Дошагать до кресла, глядя прямо перед собой и, одновременно, отслеживать, что происходит по сторонам, чтобы не столкнуться ни с кем, случайно вышедшим из-за угла и спешившим по своим делам, да ещё стараться, чтобы не сбилось дыхание и не пробило вновь на кашель – задача не из лёгких. Однако, справиться с ней удалось. Вряд ли кто знает, какими усилиями и какой ценой: дрожащими ногами-руками и закружившейся головой. Даже тот мужчина в соседнем кресле, кого Лайонел указал миссис Дженнифер, как потенциального собеседника. Хотя тот тоже не выглядел очень уж здоровым и счастливым: бледность лица, капля пота, стекающая от подбородка к воротнику пижамы, сбитое дыхание – это все Лайонел отметил внимательным и цепким взглядом. Так же, как и лежащую рядом с креслом мужчины трость. Положил или уронил? Скорее – второе. И все равно – держится мужчина куда твёрже, чем он сам, напоминающий себе выброшенную на берег медузу. Или рыбу, которой впору хватать ртом воздух. Но вот чего не намеревался делать пятый граф Лотиан – это позориться перед кем бы то ни было своей слабостью. Оттого, шаг за шагом добравшись до кресла и аккуратно опустившись в радушно принявшие его объятья мягкой мебели, Лайонел не торопясь, медленно перевел дыхание, и лишь затем с достоинством – по крайней мере, он надеялся, что у него так именно получилось – кивнул соседу, приветствуя его. Поставил трость, прислонив ее к подлокотнику кресла.
У Вас тоже все в порядке? И Вы тоже просто отдохнете... – это прозвучало для слуха пятого графа Лотиана как насмешка.
Возможно, он бы и завязал разговор, как и говорил миссис Дженнифер, но вот чтоб так сразу подвергать себя осмеянию... Такого Лайонел позволить никому не намеревался.
Полагаю, сэр, мое самочувствие все же несколько лучшее, чем Ваше, – ответил он, кивком намекая на упавшую трость незнакомца.
Лайонел почти никогда не выходил из своей палаты и, уж конечно, ни с кем, кроме врачей и медперсонала, знакомства не имел. Разве что...
По знакомому уже ужасному акценту он смог понять, что перед ним русский. А русских... Впрочем, ссориться он не намеревался, да и, сил на это не было, потому Лайонел лишь досадливо поморщился, услышав предложенную тему беседы.
Отчего все полагают, что любому англичанину не о чем говорить, кроме как о погоде? Это все равно что предполагать у всех немцев любовь к Ницше, а всех русских считать преисполненными любви к произведениям графа Толстого.
Ответить на вопрос о флоре здешних мест Лайонелу помешали. Появившийся в холле крупный шумный джентльмен в сопровождении испуганной женщины. Несмотря на то, что Лайонел почти ни с кем не был тут знаком, этого мужчину он знал. Капитан морской пехоты Винсент Уорд оказался соседом лорда Лотиана, и Лайонел через стену слышал частые и очень громкие возмущения, высказывания восторгов и прочих эмоций американца. Будь Уорд сейчас один, Лайонел и не стал бы обращать на него внимания. Но женщина... Пятый граф Лотиан покрепче перехватил набалдашник трости, опираясь на нее, поднялся и медленно наклонил голову, надеясь, что голова не подведёт его и не начнет кружиться в самый неподходящий момент.
Миссис Уорд. Капитан Уорд.

[NIC]Лайонел Ричард Чарлз Гэй, пятый граф Лотиан[/NIC]
[AVA]http://forumavatars.ru/img/avatars/000d/ad/95/682-1531139358.jpg[/AVA]
[STA]Забавный мальчик с сердцем начинающего льва[/STA]

Отредактировано Лучано-Анджело Веронезе (22-01-2018 05:02:22)

+2

6

Врач с медсестрой шли по коридору клиники, направляясь к холлу. Двигались быстро, но не в спешке, а скорее, нервно.
Айрис, ну какого черта, что он без меня выход не найдет из клиники? Ну так проводи его сама. Почему я должен тратить свое драгоценное время на то, чтобы удовлетворить потребность в сентиментальности незнакомого мне человека?
Потому что вы спасли этому человеку жизнь, и он хочет поблагодарить вас за это, доктор Рихтер.
Пусть пришлет мне букет цветов и записку с благодарностью. Это такой же бесполезный жест, но так он хотя бы не будет отнимать мое время.
Женщина устало закатила глаза.
Вы его оперировали, и эта операция была одна из самых ярких в вашей карьере, вы сами так сказали.
Серьезно? – мужчина остановился и удивленно посмотрел на спутницу. – Это которая?
Осколочное ранение. Разорван перикард, легкое, осколки застряли в миокарде.
А-а! Вспомнил-вспомнил! Двенадцать часов на операционном столе, четыре успешных реанимации, и самое большое в моей практике количество единиц донорской крови. Ещё бы Вагнера поставили в тот день вместо Моцарта – и было бы идеально. Ну, что ж, пойдемте взглянем на него, я же его после операции и не видел.
Видели. Трижды к нему заходили, во время раннего послеоперационного.
Правда? Ну, это рутинная скучища, я, видимо, не запомнил.
Доктор, его зовут Винсент Уорд.
А зачем вы это мне говорите, Айрис?
Чтобы вы знали, как к нему обратиться во время прощального напутствия. И вообще, – женщина остановила его, критически осмотрела, поправила взъерошенные волосы, застегнула пуговицы халата, – раз уж вы здесь, скажите пару слов и остальным пациентам.
А это еще зачем? – недовольно кривясь, но все же позволяя ей сделать свое дело, спросил врач.
Вы крайне мало общаетесь со своими пациентами. Ободрите их. Настрой – очень важный элемент реабилитации.
Герр доктор хотел было что-то возразить, но медсестра открыла перед ним дверь в холл, где его появления уже ждали и сразу же устремили в их сторону взгляды несколько человек.
Здравствуйте, господа, дамы, – откашлявшись, начал Рихтер. – Вижу, у вас полно свободного времени, раз вы решили потратить его на то, чтобы потолкаться здесь в этот час. Надо бы сказать заведующему физиотерапевтическим отделением, что вас мало нагружают.
Айрис незаметно, но ощутимо ткнула врача локтем в бок.
Доктор Рихтер у нас шутник, – сказала она с милой улыбкой. Затем обратилась к «выпускнику» клиники. – Мы желаем всего самого наилучшего, Винсент. Берегите себя. Доктор, вы что-нибудь добавите?
Рихтер поморщился, представив себе очередной толчок локтем и процедил сквозь зубы:
Да, желаем. И герр…
Уорд.
Да, герр Уорд, воздержитесь месяца три-четыре от исполнения супружеского долга. Уверен, про аккуратность с физическими нагрузками вам сказали, но я не уверен, достаточно ли вы понятливы, чтобы сообразить, что имелось в виду. А-а-а! Вот и наши выздоравливающие!..
Доктор так резво и с таким искреннем воодушевлением метнулся к юному графу и русскому военному, что Айрис опешила и даже не успела ткнуть его локтем.
Да вы делаете успехи! – Рихтер вместо рукопожатия бесцеремонно схватил Зимина за ногу, и стал сгибать и разгибать её, проверяя тонус. – Право слово, удивлен, я думал, вы будете ныть, жалуясь на боль, и, подобно остальным, еще недели две проваляетесь в койке. Недурно, очень недурно! Продолжайте в том же духе! А вы…
Доктор подбежал к молодому летчику и взял его за руку, но тоже не для того, чтобы выполнить социальную приветственную норму, а ухватить за запястье, нащупывая пульс.
Очень хорошо! Айрис, вы каждый день регистрируете его показатели? Что с ритмом?
Наджелудочковые экстрасисталии по-прежнему часты, а вот блокады стали заметно реже, – ответила Айрис.
Прекрасно! Оксигенация вполне на уровне, я и сам вижу: бледный, но без синевы, – доктор ущипнул юношу за щёку, – И тургор хороший. Работает моторчик! Вот что значит полный сил, молодой организм! Вы, вероятно, уже к выписке сможете быть допущены к исполнению супружеского долга.
Врач быстро развернулся, хлопнул в ладоши, оставив их сомкнутыми, улыбнулся своей коронной улыбкой, оглядывая собравшихся:
Ну что ж, рад, что показатели у всех хорошие, однако довольно предаваться праздности, пора за работу! Айрис, за мной!
И шурша полами халата, он резко развернулся и быстро направился к двери, за которой через мгновение скрылся. На ходу извиняющаяся и лепечущая прощание медсестра проследовала за ним.
[AVA]http://s7.uploads.ru/WSkrt.jpg[/AVA]
[STA]Менгеле №***[/STA]

Отредактировано Питер Гудчайлд (25-01-2018 16:25:31)

+5

7

[NIC]Виктор Броневский-Зимин[/NIC]
[STA]Хромая судьба[/STA]
[AVA]http://forumuploads.ru/uploads/000d/ad/95/2/37793.jpg[/AVA]

Ну как же, традиция вашего общества, закреплённая веками!.. – с тем же наигранным, нервным энтузиазмом начал было Виктор в ответ на упрёк о заезженности предложенной англичанину темы, хотел было полуобиженно брякнуть, что Лев Толстой, конечно, великий писатель, но зачем же имя трепать, и… умолк – в тихом до того холле вдруг стало на редкость не тихо.
Удивительно, сколько шума и всевозможных вокруг себя беспокойств могут производить некоторые люди! Вот, например, этот дюжий мужик, похожий на плакатного довоенного работника сельского хозяйства – мордатый, румяный, с широкими покатыми плечами и ручищами молотобойца. Другой вопрос, что в отлично пошитом костюме и шляпе Зимин колхозника не представлял – до этого момента, но сейчас смотрел на выкатившего к регистрационной стойке громилу, и не мог не видеть, что ничего так, вполне, оказывается, сочетаемо. Шея бычья, правда, в воротник сорочки плохо помещалась, пришлось его расстегнуть, ослабив черно-серый галстук, который съехал набок, и шляпа, казалось, свалится вот-вот с коротко подстриженных светлых волос, однако, и тут без конфуза обходилось – мужик чувствовал момент и возвращал ей нужную глубину посадки, время от времени хватаясь за затылок свободной от жены рукой.
То, что он не Иван с Кубани, а Джон из Айовы какой-нибудь, видно было за версту, ну или за милю, даже при том, что американцев «герр Броневский» за жизнь встречал раз-два – и обчёлся. Что-то в них, в каждом и во всех, было – характерное эдакое, в поведении, что ли… развязность?.. деловитость?.. странный сплав того и другого.
Как будто… – Зимин, не отрывая взгляда от громогласно радовавшегося мистера, машинально вытер снова вспотевшую ладонь о бархатистый велюр подлокотника, – …как будто никогда, ни на минуточку малую не сомневаются в том, что нужны на белом свете, что подлунный мир – их место по праву, что они в нём хозяева, не гости даже, званные и желанные. – От подспудного неприятного жжения под ложечкой, от которого Виктор незаметно для себя поморщился, не помогла бы сода на кончике ложки – неприязнь к себе так не лечится, от неё средств ещё вообще не придумали. Что же вызвало режущую прямо-таки зависть? – бывший лётчик и бывший русский смотрел и вовне, и внутрь. – Это ли самоощущение уверенного в своём праве мировладельца, или…
А женщина рядом с ним выглядит особенно хрупкой, болезненной даже… или уставшей? «Здоровых здесь не держат»… а у нее тени под глазами, бледность… впору подумать, что это она выписывается. Ванду тоже так видят другие? Да нет, если бы я был таким огурцом, как этот …Уорд, тогда бы, может… – На соседа по креслу Зимин снова покосился насмешливо – культурность он, конечно, уважал, но здравым смыслом пользоваться научился почаще.
Однако парень, едва ли не кряхтя, светски воздвигся. Как складная удочка. Повторять подвиг лорда Виктор не собирался – этому бугаю сейчас любые этикеты до лампочки, а дама… настолько джентльменом ещё и бывший узник концлагеря не был. И настолько храбрым, чтобы не поперхнуться и не позеленеть на мгновение в ответ на реплику появившегося доктора про «мало нагружают» – да, возмущение в тихом фырке тоже было, но, увы, не только оно встало в горле комом. Американец же, наоборот, покраснел, запросто перещеголяв в яркости щёк давешниий румянец фроляйн Урмахер: чтоб вот так вслух, прилюдно и о супружеском долге? Пуританская мораль крепко осела в его краях, и ни джаз, ни далёкая война её еще не выкурили из городка, куда они с Урсулой вернутся.
Да Вы что, док!.. Да я что!.. Да я ни боже мой до лета!.. – забормотал Винсент, прижав кулак к груди, смущённый буквально до слёз – они действительно блеснули в охмелённых радостью васильковых глазах.
Смотреть на это было до того забавно, что Виктор проворонил момент, когда доктор оказался рядом – да тот и двигался со скоростью бешеного горностая, такой же белый, юркий… и хищный. Не вскрикнуть, когда так дёргают за почти оторванную ногу, невозможно, как ни сдерживайся, – аж сердце зашлось. Виктор опять облился холодным потом и до крови прокусил губу, неловко распластавшись по спинке кресла.
Я не буду… ныть… – прохрипел он всё-таки, – жалуясь…
Вообще, похвалы были незаслуженными, неделю из двух Зимин тут и провалялся – даже просто переезд сюда натурально добил, начисто стёр все и без того скромные результаты последней операции в Париже. Подняться удалось, но пройти коридор иногда получалось только в один конец. Сегодня, наверное, тоже – пока доктор умиленно ворковал над юным лордом, русский пытался отдышаться. Перед глазами плыло, нога с дымящимся суставом, казалось, прямо здесь и отвалится, как у выброшенной на помойку целлулоидной куклы. Виктор даже плохо видел вагнеровски стремительный и патетичный отлёт доктора Рихтера из холла, лишь полумашинально пробормотал онемевшими губами вслед за англичанином:
До свидания, доктор.
Вот ведь, душа-человек! Одно слово – гений, – услышал он, смигивая влагу, растроганный басок американца. – А не заедь он в ту больницу, куда меня привезли, что бы было? – Винсент снова облапил обтянутую дорогим бежевым сукном женскую талию. – Вот то-то! Эх-х, дорогая моя!.. – сладко вздохнул он, теперь сдвигая шляпу на нос, чтобы почесать в затылке, и почему-то стало ясно, что до лета он точно не дотерпит. – Пошли отсюда скорей, старушка. черт с ними, с осколками, пусть тут остаются, на память.
Он посмотрел из-под полей на бедолагу в кресле, пытавшегося сесть, похожего на оглушенного, сбитого с ветки палочника, и решительно надавил ладонью на отощавший зад жены, направляя её к выходу.

Отредактировано Рэймонд Скиннер (01-02-2018 14:26:47)

+2

8

[AVA]http://forumavatars.ru/img/avatars/000d/ad/95/682-1531139358.jpg[/AVA]
Американский капитан довольно долго восхищался кудесниками клиники, как показалось Лайонелу, несколько чересчур переусердствовал с восхвалениями. Разумеется, мастерство здешних медиков для кого-то наверняка было сродни чуду воскресения Лазаря, однако подобные хвалы были, хоть и искренними, но все же чрезмерно громкими. Пятый граф Лотиан даже порадовался, что американец не обратил внимания на его приветствие. Страшно подумать, что бы было, если бы капитан Уорд решил попрощаться лично, да ещё и за руку – с его-то энтузиазмом. Такие люди, обычно, хватают вас за руку и трясут ее, невзирая на ваше самочувствие, настроение и желание, либо нежелание, здороваться. Лайоналу же подобный энтузиазм грозил бы не приливом хорошего настроения, а разве лишь обмороком.
Лайонел начал уже с некоторым сожалением подумывать о том, что, наверное, все же стоит вернуться в опостылевшую палату, даром он уже стоял, опираясь на трость, значит, эквилибров с чуть не насильственным отжиманием себя от кресла не будет, зато он обеспечит себя хотя бы минимальным спокойствием и тишиной, которых вдруг стало резко не хватать в соседстве с капитаном Уордом. Но, стоило только Лотиану подумать о том, как бы поскорее оказаться в комнате – пусть даже оставив тут русского – как холл стал сценой для ещё одного спектакля.
Подошедшего... нет, даже не подошедшего, а подлетевшего к ним, словно на крыльях, доктора Рихтера Лайонел серьезно недолюбливал. Тот был весьма бесцеремонен, довольно напорист и шумен. Его было много; словно в холл ворвалось сразу несколько человек. Такими обычно бывают итальянцы. Доктор Рихтер дал указания дальнейшей жизни американцу, а затем взял в оборот остающихся в клинике; то есть взялся (в буквальном смысле) за русского и самого Лайонела.
Сначала он занялся русским, похвалив его состояние, а затем переключил внимание на графа Лотиана. О чем доктор Рихтер переговаривался с медсестрой, граф Лотиан не понимал – слишком специфичным был арго. Но вот почти что фамильярное обхождение заставило молодого человека побледнеть, покраснеть и снова побледнеть. Это отняло последние силы, и когда врач отошёл от них, Лайонел почти рухнул обратно в кресло, тяжело дыша и сжимая в руке трость так крепко, что побелела кожа на костяшках пальцев.
Как бы ни был этот человек талантлив, ему не помешало бы быть немного повежливее, – пробормотал Лайонел, стараясь выровнять дыхание, чтобы не разразиться душившим его кашлем.
Идея миссис Дженнифер с теплым молоком не казалась сейчас такой уж и ненужной. Но, как назло, негритянка где-то задержалась.
[NIC]Лайонел Ричард Чарлз Гэй, пятый граф Лотиан[/NIC]
[STA]Забавный мальчик с сердцем начинающего льва[/STA]

Отредактировано Лучано-Анджело Веронезе (05-02-2018 13:24:54)

+4

9

Дженнифер была женщиной обстоятельной. Работу свою предпочитала выполнять не торопясь, с расстановкой, умудряясь при этом успевать все. Да и других учила не суетиться. И Ванду в свое время учила. Но когда тяжелых пациентов слишком много, успеть все порой бывает физически невозможно. Поэтому, как ни огорчало это негритянку, порой часть своей работы она была вынуждена перепоручать кому-то еще. Так вышло и на этот раз.
Ванда! Ты сейчас не очень занята? Мне надо укол троим сделать дополнительный. А англичанину молоко горячее нужно. Сделаешь?
Опять кашляет? Да, да, конечно, иди, Дженни, я все сделаю.
Да, конечно, она сделает. И молоко, и все остальное. И для них, и для него. На небе есть Бог. И он должен помогать. Помогать им, помогать Виктору, помогать многим и многим другим, которых Ванда не знает. А Виктору... Ему обязательно.
Почему у некоторых людей такие тяжелые кресты? Почему?
Думать можно о чем угодно, но молоко убегать не должно. Чисто механически повернув ручку, Ванда успевает выключить плиту в самый последний момент.
Смотреть на чужие страдания она приучилась давно. Или попыталась себя приучить. Но смотреть, как мучается самый близкий тебе человек, и знать, что здесь и сейчас ты ничем не можешь ему помочь... пытка пыток. И выдержать ее необходимо с легкой улыбкой на тонких едва подкрашенных губах. Рядом с ней Виктор выдержит все. Главное, чтобы он сам поверил в это. А сейчас надо просто показать и доказать, что жизнь продолжается, продолжается, несмотря ни на что.
С тяжелым сердцем и легкой ласковой полуулыбкой Ванда входит в комнату и подходит к англичанину.
Ваше молоко, сэр.
[AVA]http://sd.uploads.ru/YiQmy.jpg[/AVA]
[NIC]Ванда Броневская[/NIC]

Отредактировано Ингеборга Буткуте (07-03-2018 01:55:14)

+3

10

[NIC]Виктор Броневский-Зимин[/NIC]
[STA]Хромая судьба[/STA]
[AVA]http://forumuploads.ru/uploads/000d/ad/95/2/37793.jpg[/AVA]

Если бы спинка у недавно столь вожделенного кресла была не такой короткой!.. Если бы к ней можно было прижаться оледеневшим от напряжения затылком, плечами, которые в этом же напряжении приподняты и застыли так!..     
Боль обессиливала. Вот что в ней было всего гаже – она ещё и обессиливала, до кома дурноты, подкатывающего к горлу, до мерзкой испарины, до оглушительного грохота пульса в висках, до темноты перед глазами, наполненной неразборчивым бормотанием – то ли голосов в голове, то ли парня в соседнем кресле, чьё лицо расплывалось в смазанный блин. До превращения крупного, статного, в общем-то, мужика в кусок… ну если не дерьма, то какого-то дрожащего пакостного студня.
Едва доктор отошёл, исчез из поля зрения, у бывшего военнопленного и лагерника внутри всё опустилось, что называется, и дрожало вот этим мерзким свинцово-серым желе страха и отвращения где-то в животе. Отвращения к себе – тоже. Зимин ненавидел себя в такие моменты. Уж кажется, ему ли, чудом выдравшемуся из ада и адом сломленному, если говорить правду, стыдиться себя, слабости своей, в которой, он, в общем-то, и не виноват, потому что у тела тоже есть предел выносливости, и за ним тело, бывает, предаёт. А он стыдился – до темного румянца на скулах… или это и вправду опять началась лихорадка? И остаток сил уходил на то, чтобы бороться с ней, с болью. Тщетно бороться, опять тщетно. Он столько раз пытался, и ни разу не победил, – пальцы стискивали мягкий подлокотник так, что изжелта побелели костяшки.
Господи, когда же всё это кончится!.. – впечатавшись в кресельную спинку лопатками, Виктор медленно и глубоко вдохнул, прикрывая глаза, чтобы справиться с головокружением. В его «господи» не было и следа набожности, мольбы или надежды, как у Ванды. Никакой это был не призыв высшей благой силы, просто какое-то слово, просто внезапно, сама собой выдохнутая русская калька с подхваченного у французов-приятелей «mon Dieu».
Всего пакостнее, что «всё это» кончаться и не думало. Здесь оно только начиналось, о чем его поспешили любезно уведомить едва ли не сразу по приезде. Вернее – после первого же рентгена, тот самый доктор с такой же радостью увлеченного предстоящим приключением мальчишки выдал что-то вроде «Эти невежды и коновалы все сделали неправильно (руки бы им пообрывать), все срослось не так, как надо, поэтому мы все снова сломаем, вправим хорошенько, по уму, и будете бегать, голубчик!». От идиотически-радостной улыбки Рихтера в тот момент «пана Броневского» передернуло и опять замутило. А от нежного голоса с характерным и стойким акцентом влажные тёмные ресницы взлетели вверх.
Ты? Почему ты опять тут? – прозвучало вызывающе, сварливо… он опять сорвался на ней. Боже, но она же ни в чём не виновата, – румянец на отвердевших от желваков скулах вспыхнул ярче. – Можно мне тоже молока? Только уже в палате… Вы проводите меня, мадам?..
Да, это попытка примирения. Да, неуклюжая, но это неважно, Ванда всё равно простит... и это тоже мерзко.

Отредактировано Рэймонд Скиннер (11-03-2018 01:35:34)

+3

11

Ванда Броневска представляла для Лайонела – графа Лотиана – чисто церемониальную задачу. Наподобие тех, что задавал ему в детстве семейный герольд. «А если семьи де Бормоталь и фон Рычикусь сочетаются матримониальным союзом через мадмуазель де Бормоталь и младшего из сыновей, но не из детей фон Рычикусей, при этом молодые являются потомками основателей семейств по мужской линии до энного колена…».
Разбираться в сплетениях фамильного древоведения бывало так же занудно, как в алгебраических формулах. Разве что еще менее осмысленно.
Ванда была медсестрой пансиона, но все в этой женщине выдавало отнюдь не плебейское происхождение. Сейчас все шло вверх дном; помогая армиям своих стран, женщины благородных семей из чистых побуждений шли работать в госпиталя, а затем находили жизнь, посвященную хоть чему-то более полезному, чем чаепития с тётушками, более подходящей и оставались работать.
Ванда могла быть из них, а значит, подпадала под общие нормы этикета. С высоты собственной страты, Лайонел вполне небрежно и по-дружески, называл ее по имени, пока не оказалось, что ее муж – этот русский, с распаханным страдальческими морщинами интеллигентным и неправильно-красивым лицом.
Эпоха братания закончилась еще прежде, чем был подписан мирный договор. Русские, дружелюбные веселые парни, в одночасье превратились в омерзительных изуверов-«большевиков».
К тому же, среди них не было потомков благородных родов. Всех, кто не успел эмигрировать, большевики вырезали. Следовательно, кем бы ни была Ванда, она пошла на мезальянс… и снова превращалась в медсестру.
– Благодарю вас, Ванда.

Лайонел скривил губы в насмешке над собственными мыслями и спрятал иронию за чашкой молока. Ванда была женщиной, на которую ему хотелось смотреть. Как на картину мастера прежних эпох, полную внутреннего света.
Где он, свет, что жил в них и сиял с такой силой через века? Где теперь их потомки, способные дать хоть искру?
Он бы пил и пил горстями этот свет, исцеляясь от холода и темноты. Но впереди были только они – мрак, пустота, черный лёд.
Лайонелу было жаль себя, и внезапно он это понял.
Ванда, женщина русского, смотрела с такой заботой на своего хромого мужчину, как никто и никогда не смотрел на него – кроме нянюшки в туманные и солнечные годы малолетства.
И не посмотрит. Никто. Никогда. Не успеет.
Он допил молоко, аккуратно тронул платком губы и глянул украдкой. Было облегчением увидеть на ткани только белый след молочной пенки.
Благодарю вас, – повторил Лайонел почти беззвучно. За молоко? За то что на платке не было крови? Ванду? Небеса?..
Русский грубил. Ванда улыбалась. Лайонел подавил неловкость и неприязнь, что с них взять, чувство такта у русских – что у подошвы. Им в голову не придет, что их ссоры не будут желанны постороннему. Американец был бы таким же, не говори он по-английски, вот и вся разница.
Лайонел стал подниматься. Он должен был воспользоваться отсутствием Дженнифер, сиделка ни за что не позволила бы ему выйти наружу. Но сидеть в четырех стенах Лайонел больше не мог.
Движение оказалось неловким, в груди отдалось. Платок, быстро!..
Платок оказался у него в руке, об пол что-то шлепнулось с тихим шуршанием. Лайонел прижал льняной лоскут ко рту, медленно и ровно успокаивая дыхание.
Он не закашлялся. Прекрасно. Усилием воли порой удавалось сдержать кашель, теперь некоторое время приступа не будет.
У ног лежало, трогательно белое на темном потертом ковре – и сюда, в нейтральную страну, добралась военная нехватка – письмо Эми. Оно распахнулось протянутой к нему ладонью, и улыбка сестры весело выспыхнула с фотографии навстречу Лайонелу.
Эми, неунывающая, светлая Эми! Она снова писала ему о Мардж, настаивала, чтобы Лайонел позволил той приехать в пансион.
Лайонел крепко сжал трость, готовясь наклониться за письмом и сделать это с предельной осторожностью.

Отредактировано Лайонел Лотиан (13-07-2018 01:08:32)

+6

12

Подтянув ногу выше, Адам неловко зашнуровал ботинок. Почему медбратьев здесь обязали носить ботинки, он и сам толком не знал. Не то чтобы нога не слушалась, не-эт, она вполне себе слушалась, не хуже, чем вчера, не лучше, чем вчера – как обычно, но от упора об стул могла разболеться голова. Голова была после того взрыва как-то тесновато связана с копчиком, но ни один именитый врач из читанных Адамом об этом ещё не писал. Возможно, просто мало было контуженных до войны.
Адам отпустил ногу, опустил её на пол и встал с тележки. Он был единственным мужчиной-медбратом на этом этаже и, возможно, во всем пансионате. Медсестры доверяли ему катать эту тяжелую громыхающую телегу с бельём до кипятильни и обратно, а заодно развозить на ней капельницы, мази и таблетки в железных судочках. Им грохот тележки напоминал об операциях здесь же во время войны, ему – нет. Здесь были какие-то особенные стыки кафеля.
Слегка шаркая и одергивая себя, чтобы не поднимать за штанину хромающую ногу, Адам потрусил от кладовки, не заперев дверь: она, возможно, скоро понадобится кое-кому из пациентов. Но об этом тс-с, об этом не должны знать врачи... Об этом нельзя думать! Не думай об этом, Адам! Не думай об этом, Фриц Адам Валленштейн!
В коридоре, едва не столкнувшись с доктором Рихтером, Адам отшатнулся к стене и прижал руки к груди: доктор летел, как будто его ужалили. Он, наверное, провожал мистера Уорда, которого сегодня выписали; Адам высунул голову в холл и убедился, что всё так. Мистер Винсент Уорд милостиво согласился отвезти в США письмо Адама для родителей: оно шло бы дольше и стоило дороже, а мистер Винсент Уорд был хорошим человеком и симпатизировал Адаму.
Адам вообще многим нравился.
Адам огляделся. Мистеру Броневскому явно не нужна была помощь: у него была Ванда, она со всем разобралась. Мистер Лайонел Лотиан тоже был исполнен если не сил, то как минимум решимости. Его даже почти не качало, и это было хорошо, и губы у него не выглядели фиолетовыми. Адам читал, что с его ранением не лечат, но был очень рад тому, что именно мистер Лайонел Лотиан был живым: если бы не всё то, что происходило последние десять лет в мире, Адам даже набрался бы смелости сказать, что восхищается мистером Лотианом. Их титулы, конечно, были несопоставимы и тогда, а теперь и подавно, зато мистером Лотианом можно было любоваться и его можно было рисовать, как настоящего военного-героя. Адам, к своему сожалению, не успел стать даже полноценным военным. Зато мама была рада тому, что он всё ещё живой.
Держите, сэр, – совсем тихо попросил Адам с американо-австрийским акцентом, нагибаясь неловко и вкладывая в руку мистера Лотиана упавшее у него письмо. – Извините. Вы что-то сказали? Если это было мне, простите, я вас не услышал.
Он сказал что-то, сэр из Британии? Он красиво говорил, у него было очень правильное британское произношение. У Адама, наверное, было самое плохое произношение, не считая русского иногда. Но мистер Броневский ему всё равно очень нравился. Он тоже был настоящий человек и герой-лётчик, а Адам ещё не успел привыкнуть к тому, что вот те мужчины и мальчики, а иногда и женщины тоже, которых он таскал на себе до госпиталя и по госпиталю, оказывается, страшные коммунисты. Умирали они точно так же, как хорошие англичане, хорошие французы и хорошие американцы, только их было больше. И как-то не хотелось думать, что после войны кто-то ещё может быть плохим. Адам знал, что коммунисты не любят лордов и богачей: но Адам не был уже первым и никогда не был вторым, так что его всё устраивало.
Мистер, сэ-эр, вы куда-то собирались? Может быть, мне позволите вас проводить?
[NIC]Адам Вальдштейн[/NIC] [STA]Просто человек[/STA]

+5

13

Тогда Юрковский закрыл глаза. «Жить, – подумал он. – Жить долго. Жить вечно». Он вцепился обеими руками в волосы. Оглохнуть, ослепнуть, онеметь, только жить. Только чувствовать на коже солнце и ветер, а рядом – друга. Боль, бессилие, жалость. Как сейчас. Он с силой рванул себя за волосы. Пусть как сейчас, но всегда.

[NIC]Ольвидр Йенсен[/NIC] [AVA]http://forumuploads.ru/uploads/000d/ad/95/2/71636.jpg[/AVA]
Тогда, несколько месяцев назад, он даже представить не мог, что жизнь обернется вот так: что он окажется тут, среди английских лордов и русских пилотов, что потеряет кусок памяти и чуть не треть живого веса, что... выкарабкается, наберет вес снова, начнет заново обрастать привычками. Мир вокруг схлопнулся тогда до его жёсткого «так не будет» и неизменной улыбки, которой норвежец встречал каждую новую перемену в собственной судьбе, иногда противостоя врачам, а иногда отчего-то соглашаясь на новое и рискованное. Потому что плакать, раз уже выжил – странно и не по-мужски, а помирать – неуважительно к павшим. Потому что из его приятелей, таких же точно норвежцев, выжило всего-то пара, да и те коротали вечерочки в почти такой же клинике под присмотром местных эскулапов. Последний пациентский приют, – смеялся он, сердцем чуя, что ни «летать», ни «домой» ему уже не светит. Не после его подвигов. Теперь же он входил в ставший незнакомым холл, едва касаясь левою ладонью стены – это было по-своему интересно теперь, когда глаза были забраны бинтами, словно бы в детской игре на спортивное ориентирование. В то, что это навсегда, он не верил. А если уж вспомнить, через что Ольвидр уже прошел, так и вовсе дело терпимое.
По голосам судя, в холле уже было людно – из одного угла слышался голос знакомый, и эталонный арий чуть было не поздоровался, как привычно, в последнюю минуту только решив схитрить и использовать небольшой, но полезный багаж из выученных по случаю русских слов:
Zdravstvuite, – честно сообщает он куда-то туда, делает пару новых шагов вдоль стенки и всем прочим мирно желает доброго дня. Они ж вежливые, они непременно отзовутся и можно будет расставить их по запечетленной в памяти карте помещения, словно столы и стулья.

+5

14

Эдит, Эдит, Эдит...
Мортимер хлопнул себя по корпусу часов. Как будто это чем-то помогло. Где Эдит? Виконтесса изволит отсутствовать в своём номере, барон, приносим свои извинения... Я всё понимаю, мисс, но мне необходимо видеть виконтессу, куда она могла направиться? Никак не знаю, сэр, простите, сэр... Швейцарцы! У них точны только часы.
I vam dobrogo dnya, Ol’vidr. Или лучше сказать «хайль»?
Добрый день, господа, граф Невилл. Мистер Йенсен, позвольте, мне только спросить, – скупо улыбнувшись, лорд Мортимер Спенсер, барон Дерби, обогнул затормозившего норвержца. Эта пародия на очередность в процедурных отдавала тонким британским юмором, если задуматься. Чёрный юмор – конёк англичан. – Адам, вы видели леди Эдит? Что у неё по расписанию процедур?
Адам, к его чести, был глуховат только на одно ухо, но воспитание сказывалось. Барон, разумеется, уже давно знал паспортные данные каждого местного работника – ещё до того, как отправил дорогую, бесценную кузину сюда из родного Стерлингшира. Но показывать, что знаешь происхождение мальчика... Зачем? Пока он не вредит и не может пригодиться, пусть себе прячется за австрийской версией фамилии. Кто знает, чем его родня нагрешила. Или он сам? Можно спросить у Эдит... А, впрочем, какая разница на данном этапе.
Леди Эдит вышли с Сюзи на воздух.
Сюзи.
Как скажешь, кузина. Сюзи так Сюзи.
Зверёк означал «не трогай, поговорим позже». Мортимер едва заметно повёл плечом: от её «позже» делалось неуютно, как когда лорд Дадли поймал его за натиранием столового серебра перцем и отхлестал розгами. Неуютно, да.
[NIC]Мортимер Спенсер[/NIC] [STA]И целого мира мало[/STA] [AVA]http://forumuploads.ru/uploads/000d/ad/95/2/81532.jpg[/AVA]

+5

15

Милый парниша Адам оставил дверь открытой! Не для него, так для Мэриэнны, и, впрочем, что за дело – кому? Только бы не столкнуться с этой безумной женщиной в коридоре. Аннибале, конечно, бабник, но надо и меру знать!
Услышав тихий скрип колёс, Юг так же заскрипел зубами, заткнул скорей канистру и шмыгнул за дверь. Хорошо, а теперь не оборачиваться, и местные приведения сами отстанут. Вот как только он выйдет за этот порог, за порог темного коридора, в светлый холл. Там маячит спина барона, слепой парень, трещат милые медсестрички... Что? Семь лет баб не видел красивых, а тут сразу много!
– Мисс Дже-енифер! Джиневра! Ах, простите итальянца, простите... Вы сегодня прекрасны, как летний бриз. А мне тоже можно молока? Я говорил, что обожаю молоко? Почти так же сильно, как монтепульчано. Доброго дня, сеньоры, здравствуй, Виктор. Этот ураган Рихтер тебя совсем доконал?
Доковыляв до дорогого знакомца, нормального человека и вообще – военного летчика! – Аннибале выдохся и оперся на стену.
– И не хромой у нас здесь только товарищ барон. И прекрасная Ванда! Синьора Броневская, как я мог забыть... – он послал ей нежнейший воздушный поцелуй, тяжело выдохнул и присел на корточки возле ее мужа. Прилечь было бы приятнее. – Фух. Нашего дорогого Винсента выписали? Славный парень, пусть будет счастлив. Дженнифер, mamma mia, ты просто святая! Спасибо!
Молоко было густое и тёплое, упоительно тёплое. Пенка цеплялась за щетину над губой, а Аннибале присосался к стеклянной бутылочке, как младенец, от наслаждения прикрыв глаза. Его тощеватые рёбра ещё просвечивали сквозь больничную рубашку, пока он пил. Молоко. Молоко – это даже не чудесное солнце Калабрии и Сицилии вместе взятых, не ласковые руки девочки Джузеппины, его приносившей, это – молоко. Это блаженное ощущение сытости и смягчение терзающего кашля.
– Джиневра, я тебя люблю, – хрипло пробормотал итальянец, тряхнув головой, и всё-таки закашлялся. – Простите, я уже не заразный. Ходил долго. Так. Что на повестке дня? Когда карты? Что сказал бешеный эскулап и когда откроют столовую? Мне через неделю обещали привезти свеженькое домино, подарок из дома. Кто-нибудь составит мне компанию? Я, знаете, так утомился от пасьянсов! Да ещё каждый третий пророчит неземную любовь. Где же её взять-то, allora? Наши красавицы местные для меня полёта высокого. Я, простой партизан...
А кто ты теперь, Аннибале? Не «Юг», гроза неаполитанских поездов до Римини и Фоджи. Не партизан. Когда долечат, чем же ты займёшься?
В карты буду играть. С девушками флиртовать. Заведу себе маленькую машинку из тех, которые на складе заперли в 44-ом, перекрашу во флаг Свободной Италии и буду ездить по родным гребеням с песнями и пить вино.

– А, куда нам, простым партизанам. Есть лётчики! – и Аннибале ехидно покосился на Виктора снизу вверх. – Серьезно, дружище, как ты? Я вот даже про белизну твою некоммунистическую не стану шутить...
[STA]Мы могли быть быстрее[/STA]
[NIC]Аннибале Мезоджорно[/NIC]
[AVA]https://sun9-44.userapi.com/c855620/v855620141/21133b/kxkR3O14gnM.jpg[/AVA]

Отредактировано Кит Харингтон (31-03-2020 19:19:11)

+3

16

Сейчас Ванда присядет, скромно улыбаясь и опустив глаза, чтобы поднять это злосчастное письмо, выпавшее из пижамного кармана юного лорда, и все уже, а не только они вдвоём, все, кто ходит мимо и останавливается в этом людном уголке клиники, смогут увидеть, как прекрасно-круглы колени пани Броневской, как изящны, но не слабы щиколотки, как ухоженны, несмотря ни на что, пятки, одна из которых эдак шаловливо, хоть и застенчиво, покажется из отставшей от стопы туфельки из-за неудобной позы…
Зимин так явственно всё это представил, словно наяву посмотрел, и когда Адам, курчавый и кроткий, как пасхальный барашек, опередил медсестру, (как только успел резво так прихромать?), Виктор и сам не понял – благодарен он услужливому медбрату за то, что прекрасное зрелище так и не было представлено миру, а осталось только в его писательском воображении, или раздосадован этим.
Да-да, – проворчал «мсье Броневский», уже явственно жалея, что исписанный и сложенный лист бумаги с вложенной фотокарточкой в натруженных пальцах этого австрияка, а не в тонких, несмотря на тяжёлую работу, вандиных, – проводите мистера, он, вон, устал.
Хамишь, Витюша, – тоскливо вздохнул про себя бывший летчик, – опять хамишь. Чего взъелся на мальчишек? Они, что ли, виноваты, если тебя зависть загрызла, как та концлагерная овчарка, потому что «капитан Уорд, сэр» домой покатил, в свою Айову, живой и практически здоровый, а тебе ещё тут… в общем, куковать и куковать невесть сколько, всё начинается только.
И мы, наверное, пойдём.
Интонация вышла если и не вопросительной, то неуверенной точно – с одной стороны, лучше и впрямь убраться от греха к себе в нору, чтоб не разругаться со всеми вконец, с другой же – до озноба по шкуре не хотелось вставать. От одной мысли об этом опять взмокла ладонь и Виктóр вытер её о серо-бежевый велюр кресельного подлокотника, тем не менее, чуть наклонившись вперёд, чтоб легче подняться было. И с недоумённым презрением покосился на те самые, аристократичные и бледные пальцы жены, лёгшие на сгиб его локтя, явно с намерением приподнимать. Приподнимать мужа-калеку. Практически безногого мужа.
«Это ещё что такое, мадам?» – говорили тёмные, ещё темнее, чем всегда, глаза, и слегка сдвинувшиеся брови, и дёрнувшиеся почти судорожно – в очень неприятной усмешке – уголки губ. Зимин с трудом удержался от того, чтоб не стряхнуть эти обманчиво хрупкие пальцы со своего рукава. Просто совсем уж позориться не захотелось.
Он уже подогнул ноги, от чего опять взвыло бедро, содрогнулся внутренне от того, что сейчас-сейчас, вот прямо сейчас туда вобъёт аж со звоном раскалённый костыль – чугунный, из тех, что на железной дороге, и... тут кто-то сказал «Здравствуйте», с диким акцентом, но по-русски – с одной стороны, а с другого конца коридора тяжелым грозовым облаком выплыла Дженнифер в своем чепце, держа в пухлых шоколадно-бисквитных руках поднос с налитым в низкие стаканы молоком. Выпархивание Аннибале из-за её объёмистых телес, упакованных в белый передник, стало чудом маскировки.
Ну трепач, – почти с завистью (опять зависть!) качнул головой бывший пилот, намётанным глазом опытного пациента отмечая, однако, что приземлилась итальянская пташка тяжеловато. – Вот же жизнелюбия фонтан, а?.. А ведь тоже молоко на губах… хм, облизнул, паразит, – взгляд витин смягчился. – Хоть этот выжил, выдюжил, в лагере итальянцы же пачками… южане, пару недель в промерзших бараках – и в крематорий. 
А с чего барону хромать, он вон какой британский весь, – хмыкнул Зимин, тоже беря стакан с протянутого негритянкой подноса, опрятно застланного салфеточкой. – Несолидно ему хромать, у джентльменов трость исключительно для элегантности, – молоко не было горячим сейчас, оно успело отстояться, из стакана тонко пахло разнотравьем, а слой сливок оставался белыми усами. – Да, отчалил Уорд, выписали.
Итальянец трещал, но до того мелодично и жизнерадостно, что – не раздражало. Поморщился Броневский, только когда вопрос о самочувствии прозвучал опять.
Да ну, брось, нормально всё. На себя посмотри, тоже не цвета знамени над Рейхстагом, знаешь ли, – Виктор ещё глотнул тепловатого молока, вздохнул: – Столовую, неземную любовь и карты придется отрабатывать, нам пригрозили дополнительной физиотерапией, ты удачно отсиделся, – бывший летчик взглянул выше – на человека с бинтами на лице, и кивнул на него Ванде: – Ему помоги, заблудится.

[NIC]Виктор Броневский-Зимин[/NIC]
[STA]Хромая судьба[/STA]
[AVA]http://forumuploads.ru/uploads/000d/ad/95/2/37793.jpg[/AVA]

Отредактировано Рэймонд Скиннер (01-04-2020 04:26:50)

+3

17

Красиво то, что уместно. А то, что неуместно – некрасиво. Ее всегда этому учили, ну, в крайнем случае мельком упоминали про эстетику безобразного, про красоту и эстетику неуместного не упоминал никто. Ванда научилась видеть ее потом, позже, во время войны.
Она была спокойной девочкой, потом спокойной девушкой, поэтому предпочитала плавные переходы от яркого к спокойному во всем. Слишком резкие контрасты в чем-либо она считала неуместными, однако теперь она научилась находить в них своеобразную прелесть, как в этом маленьком листочке на вытертом ковре. Tаком белом, таком беззащитном перед ногами, костылями, колесиками тележек с едой. А еще там была фотография. Миловидная курносая девушка на ней улыбалась так открыто, так искренне, словно и не было этой войны.
Все это Ванда успела скорее почувствовать, чем подумать, а нагнуться за листочком и вовсе не успела. Ее опередил Адам, у него был талант опережать, редкий человеческий талант, которым сама Ванда не обладала, но который ставила даже выше музыкального слуха или умения писать стихи. Сама она относилась к людям, которые сначала на несколько коротких мгновений впадают в непонятный ступор, а уж потом бросаются спасать. Для медсестры это было плохо, более того, это было ужасно, операционные сестры не получаются из таких. Ванда понимала это, а вот Адам был из тех, кто бросается сразу, в драку ли, на помощь ли. Вот и сейчас бросился, и оказал ее как всегда кротко, словно бы извиняясь.
Стоило ли это делать? Ванда не знала. Здоровый всегда будет виноват перед тем, кому больно. Это закон боли. И чтобы его отменить, нужно отменить боль. Будь это в ее власти, она бы так и сделала – отменила бы боль всем и сразу, чтобы никто не тратил время на ее ожидание и силы на борьбу с ней. Ведь это время можно потратить на... Ну, хотя бы на улыбку.
Или на то, чтобы научиться принимать заботу. Некоторых людей ведь и заботой можно обидеть. Tаких как Виктор, как Витя. При посторонних она не называла его так никогда. Чтобы лишний раз не ранить словом. Удивительный факт: если убрать из его имени букву «р», оно станет каким-то мягким, беззащитным, доверчиво-ранимым, а обозначает-то «победитель». Сейчас ее доверчиво-ранимый победитель презрительно кривит губы, не понимает, что заботой обидеть нельзя, поймет, рано или поздно поймет.
Жест Ванды скуп и точно рассчитан. Жест-спектакль, который никто кроме Виктора не понимает. Лучше бы не понимал и он. Ванда старается сделать так, чтобы окружающим ее помощь казалась минимальной, но вместе с тем Виктор мог опереться на нее с достаточной силой. На нее всегда можно опереться, и он должен это знать.
Я с тобой, обопрись на меня, – мысленно просит Ванда.
Всем помогу, и тебе, и ему, – говорит она вслух.
[AVA]http://forumuploads.ru/uploads/000d/ad/95/39/63209.jpg[/AVA]
[NIC]Ванда Броневская[/NIC]

Отредактировано Ингеборга Буткуте (02-04-2020 20:19:18)

+4

18

Адам, – так проще. Немного неловко, но проще, и Лайонел был искренне рад, что Адам опередил медсестру. Этот парень был тактичен, с ним было просто. Его говор поначалу напоминал Лайонелу те несколько разрозненных встреч с союзниками, когда им доводилось оттягиваться после совместных операций, - несколько вспышек памяти, наполненных смехом, бесшабашностью, шутками на грани пристойного, удивительными и яркими людьми. Адам был чуть притушен, чуть матирован лессировкой, словно рассвет в тумане на полотнах импрессионистов, но и в нем ощущался этот азартный вкус к жизни. И казалось, с ним рядом дышать становилось проще.
Лайонел чуть улыбнулся, с легкой, задорной иронией над самим собой, встретившись взглядом с Вальдштайном, беря у него письмо. Обязательно будет провожатый, Ванда или Адам – здесь настолько идеально, что не сумеешь умереть без присмотра. Поздно, на целых два года – поздно. Закончена война – да, в самом деле? Лайонел сузил глаза, но тут же отбросил мысли о том, что было неактуально. Или она снова настигнет его, или нет. почему-то мысли вертелись назойливо вокруг неясных теней, жужжали по-мушиному на грани сознания, как вражеский самолет-наводчик, то мелькая среди туч на горизонте, то ловко ныряя в них без следа. Неясная, но мобилизующая тревога возвращалась время от времени даже здесь.
Именно здесь... Не странно ли?
Он посмотрел на Адама Вальдштайна с благодарностью и дал ее понять, чуть наклонив голову.
В самом деле, вас не затруднит? – вежливая формула, пустая и автоматическая, но Лайонел привычно вкладывал в нее теплые интонации. – Буду рад.
Ничерта не рад, но пусть это будет Адам. Не Ванда. Не любая из милых и красивых девушек санатория, с кем он охотно прошелся бы по набережной, шутя и смеясь, а вовсе не ковыляя подстреленной уткой. Не поэтому ли он не хотел, чтобы приезжала Маргарет?
Кроме того, Лайонелл знал, что может рассчитывать на понимание Адама в большей мере, чем на женскую эмпатию. Ему не нужна была хлопотливая забота, ему хотелось спокойно и в тишине посмотреть на холодный величественный мир вне больничных стен, на горы, которые были – и безразлично пребудут вне людской возни.
Он ограничился тем, что сказал, долг вежливости был уплачен, и Лайонел направился к выходу. Внимание Ванды было занято, суматоха в фойе и на подъездной дорожке создавала вполне достаточную дымовую завесу для исчезновения со сцены лорда Г.
Письмо он все еще держал в руке, по неосознанному стремлению не перечитать, а вспомнить ощущение, с каким впитывал слова сестры, словно слыша ее голосок, звучавший прямо с аккуратно написанных чуть торопливых букв.

+4

19

Адам дернул головой и досадливо моргнул: заговорили тут все сразу, а он и так глухой, куда тут расслышать... Мистер Броневский ему? Не ему? А граф Лотиан? А ариец недобитый куда пополз? А барон? Ещё и этот пришел! Да куда ж вас так много тут, болезных, нам с Вандой пора разорваться на пару десятков!
Здравствуйте-здравствуйте, мистер Йенсен, давай-ка тут осторожненько... – вздохнул Адам, бодро подхрамывая и цепляя высоченного норвержца за рукав у локтя. – Прямо по курсу лорд, слева ещё один лорд. Броневский и Мезоджорно кресло оккупировали, туда не ходите, у них и так ноги болят. У вашей сестры, лорд Спенсер, сейчас по расписанию... А, уже ушел.
Адам потащил норвержца через холл, догоняя лорда Лайонела:
А у вас по расписанию прогулка. Пойдёмте, составим компанию лорду Лотиану. Лорд Лотиан не возражает?
Рука перекочевала на предплечье норвержца. Адам, ковыляя быстро, но очень некрасиво – Мэриэнна показывала ему в зеркале, она права, он ужасно некрасиво теперь ходит – чувствовал себя Квазимодо в окружении слегка покалеченых Фебов. Грустно не было, настоящему Квазимодо наверняка не хватало мозгов для настоящей грусти. Зато у Адама вместе безмозглости была совесть. Так что ему было просто немножко досадно.
А лорда Лотиана надо посадить будет на скамеечку.
Надеюсь, этот сад не слишком тесен для нас... – Адам замялся: наверное, он сказал это слишком громко, и лорд Спенсер может услышать его замечание про Сюзан, леди Эдит и весь этот бедлам с именными тросточками. – ...для нас для всех. Мистер Лотиан, сэр, вы хотите пройтись или посидеть на свежем воздухе?
Мне надо знать, можно ли вам мешаться, или лучше взять этого вот под мышку и выгуливать подальше, чтобы вам не мешать, – Адам на секундочку догнал лорда и даже заглянул в его лицо. Но не в глаза. И так неловко.
Йенсен, урна правее, переставили. Осторожно. Я как раз собирался идти за вами. Мистер Рихтер сегодня внёс правки в работу, у вас немного изменится расписание.
Но не учёл мои просьбы. Оставил работать с вами.
Адам посмотрел на Йенсена, щурясь на солнце. Может, он всё-таки не прав? Может, этот суровый дядька не такой уж и ариец? Но он даже говорит иногда такое... что два года назад Адам бы без колебаний его вытащил из-под пуль, чтобы потом под суд отдать.
Но ведь лечится. В этом госпитале. И говорит иногда «zdravstvuite», как мистер Броневский и Аннибале. Может, Адам всё-таки сам себе выдумал, заразился от Мэриэн?
Не его это дело, в конце концов. Его дело – таблетки дать, вывести погулять, и дверь в кладовку не запирать, когда требуется.

[NIC]Адам Вальдштейн[/NIC] [STA]Просто человек[/STA]

Отредактировано Чарли Каннингем (28-04-2020 01:14:57)

+2

20

Дорогой мистер Берг… кхм. Нет. Здравствуйте, мистер Берг, я Алан Хайд. Меня послали к вам… нет, нет, нет… Это звучит ужасно! – молодой человек в костюме тяжело выдохнул и упёрся лбом в зеркало.
Успокойся, Лили, ты слишком переживаешь из-за этой встречи, – руки сестры утешающе легли на плечи, разглаживая несуществующие складочки на ткани пиджака. – Повернись, помогу завязаться.
Я же просил… - Алан поморщился, отлипая от холодной глади и послушно развернулся, наблюдая как ловко и без заминки изящные пальцы сестры завязывают на галстуке аккуратный узел. – Забудь уже это детское прозвище. Не хватало ещё, чтобы ты меня на людях так назвала. Не поймут же.
Ещё больше тебя не поймут, если застукают выходящим из того клуба! Соседка снизу, Анна, опять видела тебя в том районе. Ты же знаешь, какие слухи ходят о том месте! Что будет с твоей карьерой, если кто-то узнает?
Ева, не говори глупостей. Это просто музыкальный клуб. Что плохого в том, чтобы послушать немного музыки?
Музыки, да. И как звали музыканта на этот раз? – тонкий пальчик обвиняющее ткнул в небольшое пятно на коже под воротником.
Не понимаю, о чём ты.
Да, да. Смейся. А потом может и не до смеха стать, – золотые кудри колыхнулись в такт осуждающему покачиванию головы.
Сестру можно было понять, ведь сейчас именно старший брат оплачивал и её обучение, и жильё, в котором они оба проживали. Изначально квартиру Алан подбирал исключительно под себя и не ожидал, что отец вышлет сестрёнку из дома с просьбой присмотреть и позаботится, пока он не разберётся со всеми своими делами. Вдвоём же здесь было слегка тесновато, но ради любимой родственницы можно было потерпеть неудобства. Разве что о личной жизни на время пришлось забыть. Не приведёшь ведь никого, когда дома дополнительные глаза и уши.
Всё, хватит перед зеркалом красоваться, ты уже завтракал? Я тебе в дорогу кое-что припасла, погоди! – подол светло-голубой юбки взвился от порывистого движения и обвил ноги, когда сестрёнка легко, словно птичка, упорхнула из комнаты.
Алан возвёл глаза к потолку, обречённо вздохнул и пошёл следом, по пути подхватив валяющуюся на кресле газету.
Ты снова выписываешь газеты из Англии? Местных новостей тебе не хватает? – взгляд бегло пробежался по заголовкам.
Должна же я знать, что дома всё хорошо! И не будь скрягой, мой милый братец. Тебе так жалко для меня немного бумажек? – беззаботный ураганчик метнулся от плиты к холодильнику, потом к стулу и, вспорхнув на него, разворошил настенный шкафчик. Далее неудержимый златокудрый ураган имени Евы Хайд, подобно горной козе, спрыгнул на пол, едва не просыпая на белую блузку какие-то специи.
Наблюдающий за всем этим Алан тепло улыбался, прислонившись плечом к косяку. Наконец, когда добытое было расставлено по местам для задуманной к вечеру готовки, девушка достала аккуратно упакованный свёрток и всунула брату в руки, отбирая газету.
Вот, поешь в дороге. А с руками-то что? – воскликнула она и юноша непонимающе опустил взгляд на пальцы, не понимая, что с его руками не так. – Ты опять копался в этом адском драндулете?
И верно, под ногтями и на коже виднелись следы недосмытой то ли сажи, то ли чего-то ей подобного, и едва различимо пахло машинным маслом.
Наверное, снова ходил во сне. Ты ведь знаешь, едва луна позовёт – иду реанимировать своего Франкенштейна. Ну хоть по крышам не хожу, и то хорошо.
Смотри, чтобы твой колёсный конь не сломался по дороге и не похоронил тебя под собой! Если бы можно было приобрести новую машину, я бы за тебя так не переживала. – Ева надула губки, становясь на вид ещё более трогательной и по-кукольному хрупкой.
Если бы у меня были лишние деньги на покупку нового автомобиля, мы бы жили в квартире побольше. Всё будет хорошо, уверяю. Этот старичок ещё ого-го, поверь! – лёгкая улыбка тронула губы, а рука заботливо заправила за ухо сестры перелетевший через плечо на грудь локон.
Ладно, на этот раз поверю. Хммм…  о, любопытно, – взгляд ясных голубых глаз впился в одну из статей газеты. – Судя по тому, что пишут, тот маньяк, видимо всё же действительно переехал. Или затаился, а тут действует подражатель. Вот смотри! – палец упёрся в текст, подчёркивая нужное. – «Доктор Чума покинул остров?», «Новые дерзкие преступления на мирных ночных улочках швейцарских городов! Злоумышленника, прозванного Чумным доктором, видели очевидцы!», «Подражатель или оригинал?», «Англия может спать спокойно? Теперь это проблема других?». Ужас какой, это же надо было тебе уехать туда же, куда перебрался этот ненормальный! Представляешь, тут пишут, что он сжёг заживо какого-то богача, который откупился от правосудия и остался безнаказанным. Привязал к воротам поместья и сжёг! Наследники скорбят и активно делят имущество… что и следовало ожидать! Это так страшно, Лили, постарайся не гулять по ночам!
Не переживай. Этот тип охотится на тех, кто избежал справедливости за какие-то крупные порочащие поступки. Я на их фоне святой агнец.
А вдруг... Скорей бы его поймали уже!
Причитать и «пугаться» Ева любила столь же сильно, как обсуждать сплетни в кругу подруг, и этот концерт мог бы продолжаться до бесконечности. Поэтому обняв сестру и успокаивающе поцеловав в макушку, Алан, не слушая больше, отправился по делам. Машина завелась со второго раза, что было уже хорошим знаком и, сверившись с пометками на карте, молодой юрист отправился на устроенную заказчиком встречу. Клиент желал оспорить решение своего партнёра, уже довольно почтенного возрастом и заслугами, мистера Клауса Берга, решившего отписать свою долю активов банка одной из клиник, в которой на данный момент и находился. За что был заподозрен в ослабшем уме и постороннем влиянии на принятие данного решения. И Хайду предстояло выяснить степень вменяемости старика, насколько добровольным и осознанным было его решение, и попытаться отговорить от этой затеи. Задача не самая лёгкая, если учесть упрямство большинства почтенных джентльменов, стоящих одной ногою в могиле.
Дорога до клиники прошла гладко, а любовно прозванный сестрой Франкенштейном автомобиль даже ни разу не заглох. Поэтому на порог клиники Салем Шпиталь Алан ступил в приподнятом настроении и даже ненадолго позабыв о волнении. А волноваться стоило, ведь в случае успеха, заказчик сулил очень весомое поощрение выше уже оплаченного. А деньги никогда лишними не бывают.
Немного времени пришлось затратить на выяснение, где ему искать досточтимого мистера Берга, благо о встрече стороны договорились заранее и сотрудники клиники не стали чинить препятствий, только миловидная медсестра попросила не слишком утомлять пациента. Уверив её в том, что так и будет, молодой человек проследовал к указанной комнате.
Здравствуйте, мистер Берг. Меня зовут Алан Хайд…
Да-да, знаю, ты тот крючкотвор, которого поганец Гарри послал по мою душу. Садись, не застывай в дверях. Ну, что нового этот мальчишка хочет мне сказать через чужой рот?
Старик Клаус имел цепкий, далеко не старческий взгляд, и, хотя морщинки в уголках глаз и выдавали в нём человека весёлого нрава, однако сейчас он виделся скорее старым солдатом, что с усмешкой и прищуром смотрит на какого-то сопляка. Да и можно ли было его в этом винить? Этому человеку перевалило уже за семьдесят и молодой юрист рядом с ним казался неразумным мальчишкой. Упрямство и стойкость скалы так и читалась во взгляде, а поза, в которой старик сидел, была такой же уверенной, какой была бы, будь тот лет на тридцать моложе. Трудный попался орешек. Как бы зубы не обломать.
Мистер Берг, вы знаете, по какому поводу меня к вам послали. Ваш партнёр, мистер Саксон, намерен оспаривать ваше решение в суде, но всё же надеется, что вы услышите голос разума и пересмотрите своё решение.
Гарольд всегда мечтал прибрать к рукам мою долю. – старик хмыкнул, чуть расфокусировав взгляд, словно погружаясь в воспоминания. – Мы с его отцом были близкими друзьями. Джахопашад хорошим мужиком был, даже несмотря на то, что индус! А вот сын у него получился хреновый, весь в стерву мать. Какой плевок памяти отца, отказаться от его фамилии! Чёртовы англичане. Вечно лезут, словно им больше других позволено! Ни стыда, ни чести…
Вы так не любите англичан? Или дело в конкретном человеке? Вы уж простите, сэр, но я и сам родом из Англии, – под сердцем слегка поскребло от прозвучавшего в голосе старика пренебрежения.
Я уже достаточно стар, чтобы иметь на это свои собственные причины. Я не люблю англичан, немцев, индусов, хотя один из них был моим лучшим другом и неплохим человеком… Я много кого не люблю, юноша. Проще будет сказать, что я не люблю людей. Люди мелочны и полны злости. Именно поэтому я хочу, чтобы мои деньги послужили тем, кто делает хоть что-то хорошее. Спасать и лечить чужие жизни – это благородный поступок, даже несмотря на то, что врачи тоже получают за это порочные деньги нашего прогнившего мира.
Трость в руке Клауса взметнулась вверх подобно шпаге, прокрутилась, и с чётким звуком впечаталась в пол. Хайд проследил её движение взглядом и задумался, как он может повести диалог так, чтобы найти ключик к этому неуступчивому и явно всё для себя решившему человеку.
У вас интересный взгляд на вещи. Признаться, мне даже стало интересно, как вы пришли к подобному выводу.
Лучшая тактика вести диалог – это вести его на тему интересную собеседнику, поэтому ближайший час чуток подобревший и посматривающий уже более покровительственно и благодушно Берг просвещал внимательно слушающего «мальчишку» о тех вещах, что он понял о жизни и её ценностях. Алан же исполнял роль благодарного слушателя и задавал много уточняющих вопросов, с одной стороны, помогающих лучше понять, что за орешек ему попался, а с другой – всё больше располагая старика к себе.
Однажды и ты поймёшь, насколько вредный и неважный элемент – деньги. Это лишь язва, разъедающая наше общество. Ты тоже поймёшь, что есть вещи важнее. Все понимают, но многие слишком поздно, – оглаживая усы и улыбаясь почти как родному внуку, завершил старик одновременно с открывшейся дверью его личной палаты.
Прошу прощения, мистер Хайд, – медсестричка улыбчиво, но строго взглянула на посетителя. – Пациенту нужен покой. Ваше время посещения истекло. Вы можете посетить мистера Берга послезавтра, а сейчас попрошу удалиться, мистеру Бергу пора на процедуры.
Алан понимающе кивнул. Сегодня он получил уже достаточно информации и её следовало тщательнейшим образом обдумать.
Разумеется. Не смею более утомлять вас, – поднявшись с кресла и попрощавшись, молодой юрист покинул клинику, устало откидываясь на сиденье в автомобиле.
Взгляд скользнул по сиденью рядом, натыкаясь на врученный сестрой свёрток, про который парень совершенно забыл. Внутри оказались бутерброды, и, лишь от запаха еды пришло понимание того, насколько же он проголодался и как сильно вымотала морально его эта с виду лёгкая и непринуждённая беседа о философии и пороках современного мира.
Мысленно поблагодарив сестрёнку за предусмотрительность и заботу и утолив хоть частично терзающий голод, Алан завёл машину, выезжая на дорогу в сторону дома. Но, сперва послушно крутящая колёса машина издала пугающий хлопок, потом дёрнулось что-то под полом, а дрогнувший в руках руль начало выкручивать в сторону. Вдобавок ко всему, перестали отвечать тормоза и разогнавшийся автомобиль, в одно мгновение превратившись в металлическую ловушку, вильнул вправо, зацепил декоративное ограждение и, прощально крякнув, рухнул в кювет.
Не успев толком испугаться за свою жизнь и подумать о том, что теперь у сестрёнки точно будет повод переживать за него, Алан лишь почувствовал, как ударился головой и как непонятно чем ударило по ногам.
Очнулся же с раскалывающейся головой, ноющим ребром и старательно намотанным гипсом на ноге. Вокруг были смутно знакомые стены, но с каждым мигом понимание и узнавание становилось сильнее. Всё же не так далеко он успел отъехать перед аварией.
[AVA]https://sun4-11.userapi.com/l_xtLypjRi1MehPtREONgBq54VT1ScMGHhuVTA/fYPyLzt4r78.jpg[/AVA] [NIC]Алан Хайд[/NIC] [STA]The beast inside…[/STA]

Отредактировано Адам Лефлер (31-07-2020 16:43:14)

+4

21

Добраться до Швейцарии оказалось проще, чем предполагал Фрид – по крайней мере, тех ужасов, которыми пугали их с братом последние полтора года (мол, там страшные руссиш партизайнен, кругом одни красные, и вообще, притаились бы, как мыши под веником лучше!), они особо не заметили – на границах особого досмотра не было, тем более, что сам Фридрих передвигался при помощи костылей, а Вальтер попросту гавкал на любого, кто пытался пристать, с той самой рожей тупого солдафона, которую он умел изобразить. Небольшое письмо, которое надо было передать какому-то доктору, чтобы их не только приняли в обещанной клинике, но и не выпнули оттуда куда подальше, в безопасности лежало в одной из сумок с личными вещами.
Вот по снегу добираться от городка до клиники было куда веселее – за ночь подмерзший снег скользил под резиновыми пятами костылей, несмотря на вбитые туда гвозди, а целая нога норовила дернуться то в одну, то в другую сторону на насте, который так красиво бликовал в уже уставшие от белизны вокруг глаза. Хорошо хоть, что все вещи, которые любой другой человек нес бы в руках, у Фридриха болтались за спиной – сумка со специально удлиненными лямками успешно превращалась в ранец, жестко фиксировавшийся на плечах, к счастью, не пострадавших после первого (и единственного) полета на Фау.
А говорили, мол, будет такой шанс добраться до советских городов, которые с авиазащитой стояли первое время, еще и управляемость вроде как повысилась, и заряды теперь не должны были уходить с таким жутким разбросом… только вот никто не предупредил, что пилоты там должны были быть одноразовыми. Как сами крылатые ракеты.
Ему еще повезло – при попытке выжить всего лишь перебило к чертям все ниже бедра, оставив, словно в насмешку, исковерканный коленный сустав и стопу, которую планировали резать, но решили все-таки оставить. Вот и хрустел сейчас по снегу одинокий каблук и пара костылей; на двух было все-таки удобнее, чем на одном, а передвигаться с хотя бы относительным комфортом было все-таки чуть более льстиво для самолюбия, чем регулярно ловить равновесие, зато выглядеть чуть менее зависимым от двух палок, подпирающих тело.
Ему летать хотелось. Просто летать – и в небо поднимался же не только ради выполнения приказов, но и для того, чтобы на секундочку стать к нему ближе.
А до «Салем Шпиталь» оставалось недалеко, всего-то с километр, который надо было пройти по уже далеко не такой укатанной дороге, еще и периодически выдергивая острия из небольших наносов, в которые те проваливались с завидной регулярностью, и Фридрих, не самый, к слову сказать, темпераментный человек, уже был готов лично свернуть шею тому, кто вообще придумал снегопады… и тому, кто послал их с Вальтером в этот богом забытый кантон Швейцарии – тоже.
– Слушай, может, ну его нахрен, а? – так же сосредоточенно, как и всегда, он огляделся по сторонам, понимая, что никакой волшебный зайцелоп из-за деревьев не выскочит и две тушки до уже виднеющегося вдалеке шале не донесет. – Мы тут шарахаемся, как партизаны эти, и ни черта не ясно, какого хрена нас сюда понесло.
В очередной раз утвердившись на ноге, которая даже не попыталась подставить хозяина и изобразить балетный пируэт, он ткнул рукой в сторону клиники, особо акцентируя слово «нас»; в конце концов, он же мог хоть иногда проявить недовольство происходящим?[AVA]http://forumuploads.ru/uploads/000d/ad/95/830/t505399.png[/AVA][NIC]Фридрих Винтер[/NIC][STA]skyfall[/STA]

Отредактировано Олаф фон Шлоссер (30-08-2020 20:58:18)

+2

22

Идти было чудовищно сложно, Винтер постоянно скользил, пару раз чуть не спикировал головой в сугроб, но он всегда сдерживался, чтобы не начать грубо материться при брате. Во-первых, потому что он всегда должен был быть сдержанным, а во-вторых, брату на много тяжелее, чем самому Вальтеру. Сильный ветер бил в лицо, резал острыми снежинками кожу, проникал под воротник шинели, которая должна была быть теплой и спасать от холода, но почему-то этого не делала. Вальтер нервным движением поднял ворот шинели, стараясь хоть как-то спастись от пробирающего до костей холода.
Когда-то Вальтер представлял, что, став летчиками, они не познают того, что знает любой другой солдат. Что будут светить ярко, подобно звездам, и подобно звездам сгорят, сорвавшись с неба, прочертив на синем полотом небосводе черную полосу, сверкнув ярким всполохом где-то за деревьями. Так бывало, многие спасались, уничтожив только свой самолет, случалась и красивая смерть в огне и зените славы, а кто-то, как его брат, рискует стать покалеченным, хорошо если не инвалидом, тогда выпадает шанс вернуться в строй, но он всегда ничтожно мал. Тем более, после таких травм, которые получил Фридрих. А ведь Вальтер ему говорил: останься ты на своем мессере, не лезь в этот эксперимент, но когда это близнец слушал его? Винтер мог себе весь язык обтрепать, объясняя Фридриху всю опасность «Фау», но это ничем бы не помогло. Вальтеру тоже предлагали поучаствовать, только он благоразумно отказался, оставшись на своем Фокке-вульфе. Это была еще одна отличительная черта близнецов, старший всегда старался рассчитать риски и не лезть в опасные предприятия, другой вопрос, что все равно настигал форс-мажор.
Фридрих, помолчи, ты знаешь, что тебе это необходимо. Скоро дойдем и тебе смогут помочь, – кого именно утешал Вальтер, не мог сказать даже он сам. С одной стороны он понимал тоску Фридриха по небу, его желание вернуться к тому делу, которое стало чуть ли не смыслом жизни, любовью. Вальтер и сам испытывал то же самое, и если бы произошло нечто похожее, что запретило бы снова подняться в небо, то он и сам был бы в отчаянии. С другой же стороны, жалел себя, жалел то, что останется один, не сможет снова разделить этот душевный подъем с близнецом, жизни без которого не представлял.
Идти осталось еще немного, хотелось уже подхватить младшего под локоть или взвалить себе на плечи и уже донести его до входа, чтобы прекратить его страдания и неустойчивые покачивания. Кто вообще придумал бросить их в таком положении, ведь руководство не могло не знать, что дорога будет обледенелой и тяжелой для человека с костылями, как бы вы там не исхитрялись, стараясь облегчить ему жизнь. Еще один шаг – и Вальтер скользит, неопределенно взмахивает руками и летит на обочину, приземляясь в снег. Дыхание из легких выбило моментально, а перед глазами начали плясать черные пятна. Немного полежав в пушистом, белоснежном снегу, Вальтер выбирается, стряхивая с белокурых волос налипшие снежинки. Попытка отряхнуть спину не увенчалась успехом, Винтер только крутился на месте, подобно псу, гоняющемуся за хвостом. Попросить у брата помощи он считал неуместным, да и сам гауптманн скорее бы ходил мокрым и заработал пневмонию, чем попросил у кого-либо помощи.
[NIC]Вальтер Винтер[/NIC] [STA]Luftwaffe Adler[/STA][AVA]http://torrentgo.ru/_ld/74/89671071.png[/AVA]

+1

23

Здесь всегда было чисто, правильно и уютно. За этим следили. И запах лекарств не был особо тошнотворен. Кто за этим следил, Ванда не знала, но график проветривания был составлен здесь практически идеально, так, чтобы и воздух в помещении сохранялся свежим, и не причинялся вред подверженным простуде пациентам.
Этому неизвестному Ванда была благодарна от души, хотя как никто другой знала, что есть запахи, которые никаким проветриванием не убрать и никакой парфюмерией не заглушить: запах тоски, запах боли, запах неволи. Господь милосерден: эти запахи чувствуют не все. Однако те немногие, кто чувствует, берут на себя страдания сотен и тысяч. Им воздастся, точно воздастся на небесах, но здесь, на земле, тяжело им необыкновенно.
Виктор из таких, из немногих. Эти запахи он чувствует обострённо, задыхаясь. И помочь тут нельзя. Правильнее сказать, можно, но это не в её слабых силах, маленький усталый ангел по имени Ванда не справится с этим. Помочь можно сразу тремя вещами: свободой, родиной и любовью. А она может дать только любовь, тихую, грустную, но зато преданную. Вечную ли? Конечно, нет! Век – это целых сто лет, так долго не прожить Ванде. Так что – какую получится любовь.
Любовь и доску. Обязательно доску. О ней бедная Ванда раньше не думала, но сегодня она поклялась самой страшной клятвой, что эта доска обязательно будет. До тех пор, пока они с Виктором будут в этом доме скорби. Да. Простая половая доска. Не важно, из какого она будет дерева, Ванда в этом не разбирается. Не важно, сколько эта доска будет стоить. Деньги на одну доску Ванда Броневская найдёт всегда. Но она не будет скрипеть!
Доска лежала у них в полу, в коридоре, и была не такой уж длинной. Она не была ни гнилой, ни старой, вовсе нет! Помещение содержалось в истинно немецком порядке. Но, в отличие от своих сестёр, она почему-то скрипела, когда на неё наступали. Раньше Ванда не обращала внимания на эту мелочь. У неё были дела и заботы поважнее. Даже если там и было что-то не так, то это забота плотника, не её, но в этот день её попросили подменить человека на приёме. Это вообще не работа, а отдых, о такой работе тут мечтали многие усталые женщины, а досталась она Ванде. Сделать ей надо было не так уж и много: принять и проводить до палаты двух немцев.
Ничего особенного. Боль национальности не имеет. Если бы не одно обстоятельство: там, в коридоре, сидел с газетой её Виктор. Значит, и запах ненависти повиснет теперь в коридоре, и хорошо, если только запах. Всё необходимое Ванда спросила там, у стойки, и теперь она просто ведёт их, поддерживая под руку более тяжёлого пациента. Какой он, оказывается, длинный, этот коридор, а впереди распроклятая доска. Если она скрипнет, Виктор отогнёт газету, и тогда... Дальше лучше не фантазировать... О тяжелой русской ярости Ванда много слышала и читала...
А доска лежала прямо по курсу и, несмотря на длину коридора, становилась всё ближе. Решение приходит быстро. Старший немец выше Ванды, крупнее, тяжелее. Она имеет право устать. Свободной рукой женщина вытирает несуществующие бисеринки пота на лбу.
Простите, я перехвачу руку, вы не возражаете?
Конечно же, пациент не возражал, и уже не идёт, а лебедем плывёт по коридору гордая пани Броневская. Именно плывёт, без всплеска и без скрипа. И злосчастную доску обходит изящно, и даже бросает короткий виноватый взгляд на любимого. А потом снова доброжелательно улыбается пациентам (боль интернациональна, да), и мысленно произносит древнее и вечное: «Благодарю тебя, Господи».
[AVA]http://forumuploads.ru/uploads/000d/ad/95/39/63209.jpg[/AVA]
[NIC]Ванда Броневская[/NIC]

+3

Быстрый ответ

Напишите ваше сообщение и нажмите «Отправить»



Вы здесь » Приют странника » Глава 2. Виварий » Сезон 2. Серия 3. Скучно человекам в госпитале