Приют странника

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Приют странника » ФИО, планета Cетх » Сетх, континент Аннý, Авимора, домен Чаек


Сетх, континент Аннý, Авимора, домен Чаек

Сообщений 1 страница 13 из 13

1

http://s8.uploads.ru/V1YqM.jpg

Внутри

http://sg.uploads.ru/vGzaS.jpg
http://s5.uploads.ru/I8UjZ.jpg
http://s3.uploads.ru/MCbHV.jpg
http://s8.uploads.ru/hLUS9.jpg
http://sg.uploads.ru/2XP0J.jpg
http://s9.uploads.ru/RzcU9.jpg
http://s7.uploads.ru/yzDgc.jpg
http://s5.uploads.ru/QCHTM.jpg
http://sg.uploads.ru/2wKf7.jpg
http://s8.uploads.ru/ehSm0.jpg
http://s3.uploads.ru/XGAPv.jpg
http://s7.uploads.ru/KCREe.jpg

0

2

за несколько часов до событий в домене...
А о нем тебе, девочка, не только плакать,
но и думать теперь нельзя.
Ну же, глупая, вытри слезы – долг и честь –
вот твоя стезя….

Она слышала, как шуршат листья под подошвами его ботинок. Шаг. Еще один. И еще. Она слышала, как звенят эти листья, падая, прощаясь с жизнью – багровые, охровые, – словно само закатное солнце, которое завтра снова взойдет, но ничего уже не будет, как прежде. Ей бы хоть обернуться – запечатлеть долгий взгляд прямо между лопаток – куда обычно стреляют пулями серебряными, заклеймить его тем взглядом, чтобы навсегда знал: он Ее. И только. Но Ясмин не оборачивается.

И он уходит…

Всего одно мгновенье – и вроде ничего не поменялось: тот же воздух, пропахший солью и тонким, едва слышным ароматом роз, тот же звон листьев в роще, та же шершавая кладка стены, о которую содрала в кровь ладони… все то же – только звериным, первобытным чутьем ощущается мимолетное изменение ретроспективы ее жизни.

К добру ли?

Ясмин – шепот ветра Харматтан, выстуженный пустынный цветок, в чьей крови перемешались огонь и дикий мед лесных трав. Ясмин – ласкающая тонкими пальцами тьма, шепчущая потрескавшимися губами странные сказки... Та, которой уготовано занять место матери. Та, кто в ответе не только за себя, но и за клан. Та, у которой нет, и не может быть ничего более значимого в жизни, чем долг. Та, что смаргивает непрошенные, злые слезы, чтобы через мгновение переродиться, сгореть в том пламени, которое сама же и разожгла… 
И не вой ты, не вой, на проклятую эту луну.
То не он виноват…
Ты сама разрешила оставить тебя одну…

На ее плечи опускаются чьи-то теплые руки… В отсвете лунных бликов рубин отцовского перстня кажется ей налитым кровью.

Ее собственной кровью…

И глаза встречаются, ее – темно-карие, почти черные, словно южная ночь, с его – медовыми, чуть раскосыми, как у всякого представителя рода Ягуара… 
Ты не обязана этого делать против своей воли, Ясмин…
И воздух застывает в горле кашлем, замаскированным под смешок – у нее предательски дрожат колени, будто она сейчас упадет, рухнет на землю, измарав в ней платье – но голос не дрогнул скрипичной струной:
И кто же, позвольте узнать, сделает это за меня? Благородный лорд будет так добр, что отложит сватовство на семь лет, и терпеливо подождет, пока подрастет малютка Айлин? Не мне Вам объяснять, почему подобный шаг будет весьма опрометчив, а реальность такова, что у меня сейчас нет иного выбора, кроме как ответить согласием на выгодное брачное предложение…И давайте больше не будем об этом… выдохнуть слова, пеленою спустившегося тумана укрыться, словно тонкой, сотканной из несбывшихся снов и видений шалью.

Все правильно. Все так, как должно было быть…

Но…
Никаких «Но» нет, папа. Любовь – это всего лишь иллюзии, а они хрупки и недолговечны… Они – не больше, чем плод нашего воображения, и от того не могут быть правдой… Любовь – всего лишь игра.

Только отчего тогда так больно, папа?

Клятве змеиной, говорят ведь – не долог век?
Отчего ж он один для тебя до сих пор –
и берег, и оберег?

Это была долгая ночь… Ночь, ради которой последние полгода кропотливо и осторожно воплощался в жизнь выверенный до мельчайших деталей план… Ее команда рассчитала все до секунды, действуя, как единый живой организм – каждый знал и свое место, и отведенную ему в этой компании роль… И вот теперь все усилия обращались прахом из-за одного непростительного упущения, а ночь, на которую она – старшая дочь своей матери, возлагала огромные надежды, ночь, которая должна была стать триумфальной для Ясмин Кодэр, будущей лэри клана Волка оборачивалась ее оглушительным провалом, за который, конечно, придется поутру держать ответ…
Ни денег, ни товара, ни имени того, кого нам стоит за это поблагодарить… – сухая констатация фактов, подтвержденная бегающими на мониторе цифрами и знаками, за которыми Ясмин давно перестала следить, оставив техническую часть вопроса по спасению их шкур младшему брату. Надо отдать ему должное – молодой волчонок был поразительно упрям, и не желал признавать того, что они попросту облажались… Она чертит черным грифелем на белых листах только ей понятные символы. Сопоставляет одно с другим, будто собирает слова из зеркальных осколков – вон они, до сих пор крошевом мелким устилают темный паркет… – всего лишь вспышка ярости, вспышка неконтролируемого животного гнева, помноженная на обиду и разочарование.

На себя саму. В себе самой. В который раз…

Леди глотает горький хмельной мед – бутылка, старше ее почти на столетие – чем не повод устроить заупокойную надеждам, планам и новым соглашениям – можно даже погребальный костер развести прямо посередине кабинета – щелкнуть зажигалкой, предлагая пламени в распоряжение уже никому не нужную кипу бумаг. Теперь это только мусор… мусор, стоимостью в несколько сотен тысяч денежных единиц и одной загубленной мечты… Алкоголь притупляет эмоции, искажает восприятие. Если раньше было больно, то теперь уже просто саднит – несостоятельное оправдание собственной слабости, собственной беспомощности – транквилизатор, что через несколько часов лишь усугубит ее состояние. Ясмин поджигает документы с правого угла, и бросает их в камин, не замечая, как по щеке катятся слезы – что толку теперь плакать, девочка?

Разве слезы помогали тебе когда-нибудь?

Когда датчик издает противный, похожий на усиленный в несколько раз, мышиный писк, она даже не поворачивает в сторону приборов головы, продолжая подкидывать жадному пламени новую пищу – лишь знакомое имя заставляет застыть в удивлении стеклянным прообразом самой себя…
Если это сделал Исэйас, то клянусь, я обрушу этот мир ему на голову, Яман…

Да будет Сетх мне в том свидетель. Я обрушу мир ему на голову…

+3

3

Я дам тебе имя –
Вот важнейший прием колдовства.
Как ты хочешь, чтоб я тебя звал?
Как ты хочешь, чтоб мир тебя знал?

Спроси его кто сейчас, Неро нипочем бы не сознался. Уличи его кто в постыдной слабости, в непростительной импульсивности и он бы посмеялся обидчику в лицо, не преминув добавить пару едких словец.
Но припомни ему кто-то чувство восхищенного трепета и жажды, что он испытывал, когда Она шла прыгучей поступью к нему, не зовя – взывая и беря его в руки, точно ручного... Крайт бы сожалел, до боли, до зубовного скрежета.
Не об ушедших временах, о нет: о невозможно более быть тем юным, импульсивным мальчишкой, который не струсил сказать «нет» поперек слова женщины, решения ее, выбора ее; убить, только ради того, чтобы она это видела, чтобы раз и навсегда уяснила: он – не пришлый трофей, он – не послушное орудие, он не потерпит...
Сейчас же все было иначе. Неро, к удивлению собственному, повзрослел, унялся, заматерел и научился соотносить риск, жертвы и пользу своих поступков. Поэтому, когда  яркий экран высветил знакомый профиль, Белый Змей лишь дольше положенного задержал на нем взгляд, хмыкнул и свернул окно комма: Dixi. Все давно уже перемолото и перетерто. Сафо давно уже не имела над ним власти, он вырвал из себя ее жадные корни. А значит, нет нужды медлить. Лорд Крайт захлопнул щиток шлема на форме охраны космопорта и вставил нож-флешку в разъем главного процессора: до полного перепрограммирования системы безопасности оставалось не более семи минут...

... Пей, дикая! Пей, голодная! Ты ведь так упивалась своей властью, ты ведь сулила блаженство и сладкую боль, когда рвала его тело белыми клыками. Так чем же тебе не по нраву пришелся танец? Разве виноват он, Неро, в том, что ты не силилась заглянуть дальше своего очаровательного носа? Разве он оставил в системе такие дыры, что и тяжелый хэлкейрр пройдет незамеченным? Разве есть ему дело до того, кого ты оплакала, в то время как к нему спиной повернулась?
О, нет, нет, нет... Не тебе судить. Не тебе требовать виру.
Исэйас принес добычу в клан, угомонив королевских кобр на какое то время и теперь мог вдоволь предаваться смакованию собственных заслуг. Мог и делал, закинув руки за голову и растянувшись на широкой кровати. Только точеный профиль так и норовил выскочить перед глазами. Змеиный лорд отнесся к этому философски: чем сильнее гонишь, тем сильнее хочется остаться. Ясмин любила быть на виду, любила быть главным сапфиром в тиаре, явная или мнимая. Нет его вины в том, пусть себе вдоволь натешится и развеется с туманом утренним.
В конце концов, не это ли она ему сказала двести лет назад?

Отредактировано Неро Крайт (01-06-2018 16:57:11)

+4

4

Как только датчик перестает пищать, в кабинете становится тихо. Так тихо, что кажется, будто у ее немоты сливочный привкус тумана. Ясмин закрывает глаза, считает про себя до десяти в обратном порядке. Где-то на цифре «шесть» желание вцепиться зубами в горло змеиного выкормыша перерастает из сиюминутного порыва в отложенную цель.
Максимум через полчаса я хочу видеть перед собою все, что сможете найти на лорда Крайта…В первую очередь – его нынешнее местоположение, во вторую: привязанности и прочие уязвимые места…

Ты что же, девочка? И, правда, веришь, что он способен на привязанности? Не обманывайся, дурочка.
Только не обманывайся опять…

Что же ты, девочка… учили же тебя убивать,
Чтобы не думать больше. Не плакать и не страдать…

Один Сетх знает, сколько десятков лун перекраивала Ясмин свою темную сущность на иной лад. Сколько десятков восходов переиначивала да переделывала – каленым железом выжигая на обнаженной сердцевине ее постулаты клана, сотней маленьких алмазных сверл вырезала из сапфировых обломков новый шедевр, каждый раз, останавливаясь за шаг до пропасти, выплевывая вместе с собственной кровью тихое: «Еще чуть-чуть. Это еще не предел». Это «чуть-чуть» у нее несколько затянулось, но зато теперь не кривит в злой усмешке карминовых губ, не обнажает белоснежных клыков, и гордо несет на хрупких плечах свой крест. «Серая» - так прозвала ее стая, поверив, если не ей, то в нее, что сдюжит, справится, не подведет, не разменяет общее благо на свое личное, не завоет и не сдастся даже тогда, когда кажется еще мгновение – и мир взорвется мириадами созвездий.

Так почему ныне тьма клокочет в тебе, девочка? Первозданная, непроходимая тьма...

Почему же так хочется дать выход ей, как учили отцовские родичи девчонку – то ли волчонка, то ли котенка – в далекой юности? Отчего хочется не испрося позволения материнского отомстить, не только за сегодняшнее унижение, но и за жемчуг пролитых слез, который он мог бы собрать в ладони, чтобы потом где-нибудь купить на него себе и покоя, и счастья…

Почему ты не убьешь его сразу, девочка?

Созывай завтра ночью совет… – она перехватывает взгляд брата, полный недоверия и какого-то затаенного беспокойства, допивает в три глотка содержимое бокала, и даже не морщится. Девочка выросла, девочка совладала со своей болью… – от моего имени…

Почему же девочка, сердце так ноет, сердце болит от ран,
Вспомни, девочка, кто и как тебя продавал…

Тогда она вошла в зал четвертой, последней. Уже зная, что на чаше весов не хватит ни хмеля, ни вереска против чужого слова ценою в золотой сотенный империал. Знала, какое решение примет мать после того, как часы отсчитают минуты, знала, и все равно пришла – чтобы после свадьбы занять место по ее правую руку, и привести за собою в бархатную ночную тьму ясноокого сокола…
И передай своему отцу, что я прошу его сопровождать меня...
Ясмин никогда не была близка с младшими мужьями матери: безупречно вежлива, предупредительна, но не близка – исключением стал, пожалуй, только отец Ямана – собранный, спокойный, с глубокими омутами глаз – гриф. Когда он смотрел на нее, волчице казалось, что она глядит в отражение самой вечности, а он видит всю скрытую под ее поверхностью правду, словно детектор был вживлен ему прямо в вертикальный зрачок…

Если уж просить о праве виры, то только после его слова совету

Слышишь ли, девочка, волчий вой?
Внемли духам, девочка:
Не твой он… не твой… не твой…

Черная кожа папки, чуть шершавая – вдавленные буквы зеленью нефритовой – имя, клан, титул – сухоцвет сведений на белых листах, которые изучала с показной небрежностью, чтобы даже от самой себя скрыть вдруг ослепившую, словно вспышкой фотоаппаратной, ярость…

Отсчет пошел, девочка. Три. Два. Один.

Ясмин любила домен Чаек. Не как свой собственный южный край, трепетной и какой-то всепоглощающей любовью, но что-то здесь затрагивало струны ее души, заставляя отпустить себя если не на волю, то просто …отпустить. Символично, что когда-то все началось именно здесь – здесь и обретет, наконец, завершение – круг замкнется. И ничего не останется после – одни пустые, выгоревшие воспоминания… Волчица улыбнулась мальчику на ресепшене – сонный, взлохмаченный, едва ли разменявший четверть века – он тут же приосанился, и затараторил что-то о том, насколько он лично, и клан Чаек, в частности, рад приветствовать леди Кодэр в Авиморе…
Волчица улыбалась юнцу одной из самых обворожительных своих улыбок, раздумывая о том, готов ли этот птенец пойти ради нее если не на должностное преступление, то на существенное нарушение общепринятых правил гостеприимства и конфиденциальности…
Ключ от номера лорда Крайта, полчаса тишины и отсутствие свидетелей нашей с ним дружеской беседы… – она знала, что на такое действо мальчишке необходимо разрешение вышестоящего начальства, но успела перехватить его руку, потянувшуюся было к телефону… – Надеюсь, этого хватит – три сотни импереалов, оброненных, словно невзначай, – с вашем гостем ничего не случиться, даю слово.
Слегка колеблясь, мальчишка протянул ей ключ…. Ясмин не удивилась бы тому, что завтра по утро его прогонят взашей, но это была уже не ее забота а вот цель – как никогда близка…

Дверь номера открывается с характерным для всех отелей щелчком – Ясмин на пороге скидывает туфли, чтобы острая шпилька не цокала по паркету, не нарушала тишину предрассветного часа. Если бы она пожелала, то могла бы придушить эту гадюку голыми руками прямо сейчас – спящего, и на удивление, беззащитного. Взломать ментальные щиты, выжечь душу, или что там у Змеев на ее месте – и тем быть довольной – но ее самоуправство могло повлечь за собою непредсказуемые последствия, да к тому же и самой Кодэр такая бесславная расправа казалась слишком малой ценой для расплаты.
Слишком малой…
Подавив желание хотя бы вмазать Исэйасу от души, чтобы стереть с лица эту гаденькую ухмылочку, что не покидала его даже во сне, Волчица плеснула в лицо мужчине холодной водой – в случае чего, всегда можно будет запустить в него оставшимся в руках кувшином…
Доброе утро… мой лэрд…

+5

5

Подкрасться к дуэнде весьма сложно, некоторым так и вовсе нереально. Особенно если ты в любой момент ждешь нападения, что на Сетхе для каждого считалось нормальным таким состоянием. Рабочим, так сказать.
Он, сквозь метаболическую дрему, слышал шаги за его дверью с самого начала, но не дал труда себе проснуться – мало ли, кто ошивается под его дверью? Домен Чаек, все ж таки. Однако безмятежность все равно его покинула.
И не зря.
Дело было даже не в щелчке сенсорных замков: Сафо едва ли представляла, в какую нервную дрожь бросает окружающих во-первых, ее смертельно-мягкая поступь, а во-вторых, ее природный запах. И это при всей его устойчивости к воздействию!
Зря говорят, что некоторые незабываемы. Все стирается, все забывается, век дуэнде слишком долог, чтобы каждая яркая краска цвела в их разуме первозданно, а каждая эмоция ощущалась так остро. Перегорев и всепожирающее желание, и ненависть, и ревность, и жажду мщения, Исэйас едва ли мог определить истинную меру своих чувств к крадущейся Волчице. Наследница клана, прошедшая войну, орионскую экспансию, отличный специалист в своей области – да, он оценивал ее, как весьма опасную противницу и потенциальную угрозу его жизни (не настолько, чтобы открыть глаза, но все же), но как женщину, леди, с которой его когда то что-то связывало – нет.
Впрочем, чего Неро Крайт точно не ожидал, так это холодной воды в лицо. И уж тем более пожелания доброго утра подобным образом. Ясмин Кодэр была стервой, хотя, любая женщина-дуэнде, какую ни возьми, была именно такой, но эта решила переплюнуть всех. Белый Змей даже проснулся от подобного, едва сдерживая матерные позывы, (ругаться с женщиной? Как можно, что они, земляне какие-то, что ли?).
Не ваш, слава предкам, леди Кодэр, – он поднялся с кровати столь же пластично и быстро, сколь она подходила – вот тебе и адекватный ответ как минимум на уровне невербалики. – И не такое уж оно и доброе, если вы решили разбудить меня, вылив графин с водой, точно какая-нибудь эмоциональная орионка-подросток, – два оскорбления за неполных две минуты. Пожалуй, только Змей себе такое и мог бы позволить, – Чем обязан визиту?
Исэйас оттер лицо краем одеяла, подобрал рубашку и накинул на голые плечи, методично застегивая пуговицу за пуговицей.

+4

6

Она присела на край стола, вернув кувшин на положенное ему место, – в его стеклянных боках преломлялся свет и отражался змеиный лорд, так что если бы Ясмин хотела, она бы могла смотреть куда угодно: ему в шею, в ключицы, в горло – только, пожалуй, не в лицо – дабы не поддаться хваленому змеиному магнетизму.
Хватит. Довольно…

Молитесь предкам, чтобы так оно осталось и дальше, лорд Крайт. Да не оставят они Вас своей милостью. – Ясмин подняла щиты – в том не было особой нужды, но почему-то сейчас не хотелось, чтобы ее «читали» – редко находившаяся в состоянии дисгармонии с собой она ощущала себя непривычно муторно, словно работающий механизм дал сбой, а потом сломался, а волчица не знала, как его починить, совсем как в детстве, когда вертела в руках куклу сестры, у которой отвалилась голова – тогда волчица не хотела ничего дурного – у земной игрушки совсем натурально закрывались и открывались глаза, и ей, как и всякому ребенку был любопытен механизм… принцип... закономерность… примерно как сейчас, когда судьба снова сводила их на одном континенте… – что же до способа прервать Ваш сон, то, к моему огромному сожалению, я не располагаю разрешением совета клана на применения того, что пришелся бы мне куда более по вкусу…
Когда-то ей с ним на удивление легко дышалось да хохоталось, переливчато-звонко колокольчиками серебристыми, росою заутренней на зеленой, по самый пояс уже, траве. Ей с ним удивительно легко мечталось: о будущем, что из-за порога выглядывало молочной белизной тумана да руки протянутые лизало шершавым своим языком. С ним было легко быть собой: ветреной, хмельной, несдержанной, с мелкой россыпью синих цветков василька в темных волосах, с улыбками странными, от которых иные вжимались в стену и начинали мелко дрожать – то ли от страха, то ли от внезапного желания. Однако никто из них, прочих, ни до, ни после, не смотрел на нее так, как делал это когда-то Крайт. Под его внимательным взглядом она самым непостижимым образом начинала ощущать себя не только настоящей красавицей, но и властительницей целого мира – словно сила, дремавшая в ней, пробуждалась только рядом с этим мужчиной, и все звезды мира падали прямо в раскрытые ладони. Он дарил ей ощущение неизбывного счастья, оставлявшего после себя чуть ли не маревый дурман, так, говорят, бывает, когда переберешь запрещенных рысьих препаратов, и самой себе признаться страшилась, что их зависимость, их потребность друг в друге была куда более глубокой, нежели просто дружеская. Он был нужен ей, как воздух, она ему – как вода… И от подобных мыслей Ясмин делалось жутко – все же знают, что когда-нибудь всему приходит конец.

Всему приходит свой срок.
А за седую двухсотлетнюю вечность вы оба стали совсем другими, девочка….

Знала ли тогда досточтимая мать Харматтан, решавшая судьбу своего детеныша, бросая соцветия степных трав в жар ритуального пламени, что пройдет две сотни лет, и река времени выйдет из берегов, а на песке жизней проступит уже совсем другой узор? Предполагала ли, что неугодный ей змееныш станет по силе и положению, нет, не равным конечно, но приближенным? И как далеко пойдет теперь ради благополучия собственной стаи? Бросит ли вновь в жернова судьбы, вместе с пригоршней хмеля, свое дитя? Ясмин хотелось бы быть уверенной в том, что никогда она так не поступит, но, по несчастью, слишком хорошо знала свою мать, чтобы не предполагать иного исхода… Вот она, проблема молодых – извечное желание знать о том, что сокрыто белесым покрывалом тумана, призрачной дымкой, сотканной лесными феями, у которых крылышки тонки, словно хрусталь. Они дерзают, бегут, лезут поперек старших в пекло, в самую гущу событий, словно боятся не успеть, опоздать, пропустить что-то важное, не представляя, что богинями судьбы, прядущими свою пряжу в небесных чертогах, может быть, уготовано на их век что-то совсем другое, и не желают принимать не устраивающую действительность, очень выборочно внимая гласу богов…

Почему же ты не расскажешь ему, девочка? Ведь ты знаешь, есть такие перевалы, за которыми то и жизни нет – одна пустая, выжженная земля...

-Всего лишь моим желанием узнать, является ли воровство коммерческого груза актом возмездия лорда Крайта лично мне, либо этот диверсионный акт имеет под собой иные причины. И чем быстрее я получу ответ на свой вопрос, тем быстрее избавлю тебя от своего общества к нашему обоюдному удовольствию.

Надеюсь, теперь уже навсегда. Надеюсь, теперь навсегда.

-И не трудись отпираться- система засекла твой след. Впрочем, если вдруг ты решишь поиграть в святую добродетель и неведение, то я никуда не спешу… Их с самого детства учили превозмогать себя: не ровняться ни на кого, только лишь на себя вчерашних, быть выше, сильнее, лучше – увереннее. Эти постулаты вдалбливались сначала родителями а потом и наставниками в голову лордам и леди едва ли не с самой колыбели,  и к годам ученичества становились чем-то вроде жизненного кредо. Кланы вообще редко выпускали в большую жизнь слабаков – из таких дух вышибало почти сразу, приложив лицом к гладкой кладке стен в умывальнике. Кто-то ломался, конечно, но большинство урок запоминали, и переставали жалеть себя. Черная наследница матери волков и вовсе никогда не была слабой – в ней, словно с самого ее рождения, была заключена не мягкая сила женщины, но что-то необузданное, непокорное, сносящее на своем пути все – для нее никогда не существовало той вершины, которую она не могла покорить, пусть не сразу, но на все есть свой срок…

Тем более, что до утра еще далеко, девочка….

+6

7

Значит, Совет добро не дал? Отличная новость, хотя может быть, он бы смолчал, мучая свою жертву неведением. Яс же никогда с добычей не играла, вгрызаясь ей в горло намертво своей родовой волчьей хваткой. Из них двоих он был садистом, как ни бился над неудавшейся невестой.
Невестой! Смешно вспомнить!
Ясмин, войдя в силу, стала смертоносным цунами, с которым совладать было ой, как непросто. У него бы не повернулся язык назвать ее теперь девчонкой, слабачкой или хоть сколько-нибудь близким эпитетом, и хотя Волчица была еще молода (да он и сам от нее не намного отстал), клыками пользоваться уже умела превосходно. Конечно. Он ведь сам ее этому научил, он и ее наставник.
Неро одним движением натянул черные штаны, обтянувшие ноги, как вторая кожа, и перестегнул не то ремень, не то перевязь, на которой, однако, ничего похожего на оружие не было. Но Змею это и не требовалось: единственный нож был в сапоге и покидал свое жилище только по нужде. Ей это отлично было известно, увы. Тем не менее, обуться она позволила. Исэйас исподлобья глянул на Кодэр, криво ухмыльнулся и зачесал растрепанные волосы назад пятерней, прислонился к стене и щелкнул пальцами, возводя ладонь в пустоту  в жесте чего-то неопределенного.
Лично тебе? Предки милосердные, Сафо! Не хочу тебя оскорблять, но ты давно не числишься в первых рядах моих интересов! Столько усилий, нервотрепки и ресурсов только для того, чтобы нагадить тебе по старой памяти? Не слишком ли накладно, не находишь? – суровая и скупая логика. Dixi, как он любил говаривать. – С твоим долгом мне мы разобрались давно и ты его оплатила более чем щедро. Можешь называть это… неудачей вашей СБ. Дырой в системе. Здоровой сетхианской конкуренцией. Выбери любое милое твоей душонке определение. Я бы ради дела, не сулящего мне ничего, кроме целостности мой собственной шеи, задницу от кресла не оторвал бы, и это тоже тебе отлично известно. Дальше продолжать?
Это была самая обтекаемая и безопасная формулировка факту: «Мать клана приказывает, воины – повинуются». Неро не нравилось ввязываться в дела с Рысями, но Матон Амат это ничуть не смущало.
«Если хотят, пусть объявят нам войну и экономическую блокаду. Хотя, постойте-ка: уже объявили!» – смех Матери клана до сих пор стоял у него в ушах.
Белый отлепился от стены, подобрал с пола короткую куртку и смял в руках, пройдя к столу, медленно растягивая шаги. Она похорошела, несмотря на горе, ей шла эта подавленная печаль. Когда то он думал, что невозможно быть красивее, чем она, но Сафо его всегда удивляла. Ни злобная резкая линия губ, ни холод полярных ледников во взгляде, ни закрытая поза, ничто из этого не могло ее испортить. И он любовался, вспоминая, какого это: быть плененным Ясмин Кодэр?
Внутри противно заворочалось и пальцы сжались сами собой.
Если ты удовлетворена, я пойду, мое убежище резко перестало быть безопасным, – тихо говорит он, хмуря крутые брови и снимая нитку с ее плеча. – Я – исполнитель, а заказчик вам известен. Этого достаточно, чтобы удовлетворить Совет? В качестве бонусной компенсации могу сказать, что система сменных протоколов у вас ни к черту – целых полсекунды на смену паролей и перестройку операционки – непозволительная роскошь. Радуйся, что ваш софт интересует в основном орионцев, никому другому его загнать не удалось бы.
Он достаточно близко, чтобы она сделала резкий выпад. Она теперь достаточно близко, чтобы он показал все свое пренебрежение к этим перспективам. Такой дистанции не было уже очень давно.

+5

8

Под прокуренными звёздами на удивление легко дышится – осенняя ночь звонкая и ломкая, словно крылья маленьких стрекоз – того и гляди, сядут тебе на руку, стоит только поверить в то, что такое может произойти, или тонкий, карамельный цветок, что хрустит под руками несмышленого ребёнка. Вот же была – и тут же стала завтрашним днём, который так хотели приблизить одни и отсрочить – другие. Эта ночь пьяная и пряная – с горечью алкоголя на губах, с самоиронией в уголках кривоватой, злой усмешки. Ясмин смотрит на звезды за тонкой преградой оконного стекла, щелкает зажигалкой, и выдыхает крупными колечками сладковатый дым…

Все иначе, чем кажется, девочка…

Она пожимает плечами – жест не то сомнения, не то неопределенной обреченности прóклятых – любопытство губит кошек. А они погибают не от ранений, болезней или несчастного случая, а потому, что сталкиваются могучие силы и летят осколки. В них – гибель, она смотрит долгим, небывало долгим, глубинным взглядом, превращающим век жизни дуэнде в застывшую картинку, где до безобразия ясно проступает тоскливое иносказание. Когда-то давно, словно в прошлой жизни она могла предугадать его действия, прочесть его мысли и расставить по полочкам всех демонов его души, но с тех пор сменилось множество диких лун….
От вас, змеев, всего можно ожидать, так что я не могла исключать этот вариант. Впрочем, отрадно слышать, что графа «портить мне жизнь» больше не входит в твой «to do list».
Крайт стал ее первым всем: первый поцелуй, первый любовник, первая любовь? До встречи с ним она была худой, неловкой и крайне заносчивой девчонкой, а после него казалось, что должен же, должен же быть другой мужчина. Рядом с ним потяжелеет воздух, и свет запутается в ее волосах, когда он протянет ей чашку крепкого кофе, и время повиснет на тонкой серебряной паутине от того, что он едва ее не коснулся…
Не случилось…

Удивительно, но Ясмин теперь даже гордилась своей ничейностью. Генохранительница, эта седая повелительница вод священной реки и заповедных трав,, неодобрительно качала головой и не уставала повторять, что только лишь безумец может таким гордиться – я свободен, я неуловим, а кто не гордится, тот и знает: однажды ему понадобится стакан крови, ни много ни мало – не еда и кров, а настоящая жизненная энергия другого. Это больше, чем поддержка, больше, чем помощь. И вот что важно – нельзя попросить у того, кто твой. Мы не отбираем силы у детей, тех кто слабее, и всех, кто любит. О жертве не просят, она бывает только добровольной, иначе это вымогательство. Ещё возможен обмен, это другое. А просьба – когда тебе нужно от кого-то то, на что никаких прав не имеешь. Просить без стыда можно только у того, кому принадлежишь…
Ты, кажется, забываешь, с кем говоришь, Неро…. Впрочем, если уж ты завел речь о долгах, расскажи мне, какую виру можно требовать за чужую жизнь? Что ваши досточтимые матери бросают в священные воды туманных рек, или как у вас в клане это принято… ведь это ты должен мне, Крайт. За жизнь ребенка, которого я ждала. За жизнь твоего ребенка…
Ясмин – девочка-мечта, маленькая звездочка со сказками в руках, она выводит тонкими линиями, цветными красками людей на картинках и заливисто смеётся, словно бросая вызов самой судьбе. В её детских глазах взрослая тайна и смешинки. Она смотрит на мучения ближнего своего и не протягивает руку, как не подставит и вторую щеку. Их учили выживать. И они сбились в стаи, прикрываясь высокопарностью слов и порывов, на самом деле обнажая насквозь прогнившие души. Она не хотела быть такой, но по-другому не умела.
Да так и смотрела бы куда угодно: на белоснежную стену, в уголке которой расползалась маленькой паутинкой трещинка, за окно, где небо меняло свой цвет с темного бархата на пурпур и розовый шелк – но не ему в глаза – да обернулась, на секунду замерев, и отпрянув, словно бы прикосновение обожгло адовым пламенем…
Я была бы рада, если бы мать удовлетворилась твоей шкурой, украшающей зал советов, – ей бы хватило доли мгновения, чтобы перехватить его руку, впиться карминовыми ноготками прямо в тонкую вену на его запястье, под которой упорно бьется пульс, не разорвать зрительного контакта, и выпустить на волю сердито ворочающуюся под левым подреберьем бархатную тьму… ему было бы больно, даже при всей невосприимчивости Крайта к подобным атакам, черная не являлась бы лучшим псиоником клана, если бы не сумела причинить ему боль, не увести за грань, за которую сама шагала смело с той далекой ночи черт знает сколько лун назад, – и мне до отчаянья жаль, что я не могу сейчас тебя убить…
В сложный период душевных терзаний, многие предпочитают выжидать, чтобы все решилось как-то, само собой. Вероятно, это всего лишь проявление слабости перед лицом судьбы, но зато срабатывает. Но, может, не нужно – только ждать, а не действовать, не пытаясь решить проблемы настойчивостью и усердием? И что есть кратковременные телесные страдания перед смотрящей в самую душу правдой?
Ей осталось выдохнуть дым, вдавив ломкое тело сигареты в пепельницу, изогнуть в усмешке губы, и не мешать его бегству.
Из номера отеля. Из ее жизни.

Отредактировано Ясмин Кодэр (18-06-2018 12:53:48)

+5

9

Он полагал, что давненько уже нарастил броню к этой, для обоих болезненной, теме. Ввязываться в споры с Ясмин – все равно, что спорить с собой, ведь он научил ее тому несгибаемо-гибкому слогу, за которым неминуемо шли острейшие удары в оппонента. Волчица со змеиным укусом, как это было прозаично. Сколь бы Кодэр не выставляла себя дочерью своего клана, сколь бы не пряталась, она навеки отмечена его уроками, и никакой шкурой этого не скроешь: ни его, ни ее.
Но болезненные темы, они на то и болезненные: от них противоядия нет.
И на водах той отмели, залитой кровью, желчью, ядом, черной ревностью – всплывает еще один труп. Детский труп. И Неро в ярости, в долю мгновения Белый Змей вспыхивает, чуть дрогнули ресницы и пальцы уже стискивают столешницу до хруста. Он смотрит Ясмин в глаза неотрывно, находя на дне двух льдистых темных омутов все, что она так отчаянно скрывает. Решила пырнуть побольнее? Отомстить? Дура набитая, она мстит сейчас только себе.
И ты, – мужчина шипит, касаясь дыханием ее кожи, повернись – и соприкоснуться губами. – И ты, зная, чей это ребенок, зная, что бы он значил для меня, все равно пошла за этого охолупня из Сотни?! И кто тебе виноват, маленькая лэри? Не свою ли вину ты хочешь на меня повесить за то, что позволила собственной эмоциональной подростковой нестабильности угробить своего, нашего ребенка?! Не уверен, что не нанес бы того удара, знай я правду. Но, возможно, не нанес бы его до родов. Хотя бы потому, что никто из вас, сиятельных, благородных, высоких леди и лордов, не был бы достаточно хорош и достоин, чтобы его воспитывать!!!
Ясмин сильна, Ясмин, надо полагать, нынче уже искусна. Исэйас ни на миг не забывает, что загнал в угол не просто девчонку, но ершистую волчицу. Он, когда-то давно, мог безболезненно вынести ее укус, но – это было давно. Нынче он сражается на других войнах и с другими противниками. И покровители у него – не в пример тогдашним. Змей шипит, он по-настоящему зол и показывает это намерено. Причин – множество и ни одной, со Змеями никогда нельзя быть достоверно уверенным. Клан много сил приложил, создавая себе подобную славу.
И теперь ты решила меня припугнуть Советом? Моя маленькая лэри, видят предки, ты носительница множества ярчайших талантов, качеств и черт, но кажется, твои родичи переоценивают твое здравомыслие. Бередить рубцы мне – одно дело, но чего ты надеешься выжать из себя? Я не подчиняюсь ни тебе, ни вашей Матери; ты сама разрубила все связи, которые я так старательно налаживал с твоим кланом. Нечего теперь строить из себя жертву!
Неро легонько ее встряхнул, хотя раньше не постеснялся бы и прихватить посильнее, чтобы пришла в себя. Подумать только, она забрала у него еще и возможность стать отцом; предки милосердные, она от него скрыла, намереваясь отдать ЕГО сына в руки какому-то сиятельному из Золотой Сотни. Ей ли пребывать в ярости?!
Он до сих пор помнит, как выступают косточки на ее плечах, ровно по ямкам в его ладонях, как бы сильно он не сжал, ей не бывает там больно. Природа вылепила их частично из одного лекала, высокородную лэри и его, низкосортного лорда, едва имеющего право на свой титул по рождению. Только они двое знали эту иронию.

+5

10

Наверное, каждый, кто хоть раз ступал на тернистый путь войны, будь она на политическом Олимпе, либо приземленной, с обычными убийствами, грязью и кровью, хоть раз задумывался о том, для чего, или ради чего он рискует собственной головою и жизнью, подчас не только своей, но и близких людей, вверяя их судьбе и переменчивой Фортуне. Некоторые  погружались в тактическое искусство по призванию, иные – из-за желания урвать кусок от того пирога славы, что непременно будет у победителей в руках, когда придет на то свой срок, Ясмин же пришлось разыгрывать партии по долгу крови… Ее с босоногого измальства приучали к будущей игре, ломая характер, сущность и где-то даже породу – трудно править кланом, будучи черной, и она училась играть в большую континентальную политику, искать обходные пути, влезать без мыла в игольное ушко и улыбаться глазами, чтобы никто не заподозрил ее во лжи… у леди Кодэр нет стеклянного шара, но ей приходилось часто в него смотреть. Гранёный хрусталь, преломляющий не только свет, но и мысли, и состояния, дробящий в радугу любые лучи, какие сможет поймать. Подлая машинка, которая мешает чувствовать, сразу принималась раскладывать переживание на оттенки, да так красиво, что некогда жить, а только любоваться. Пока она поворачивала его в пальцах, поглаживая плоскости и углы, ей не было больно, не было стыдно, страшно и не сладко… А где-то в самой глубине проступала скрытая за молоком туманным призрачная явь, материализовавшаяся слишком поздно, чтобы предотвратить последствия…
Неужели ты так и не понял, что у меня тогда не было иного выхода? – казалось ирреальным, что приходится объяснять это именно ему – тому, кто учил ее быть гибкой, словно лоза, тому, кто учил убаюкивать сладкими, словно земной пряный мед, речами бдительность великовозрастных матрон, тому, кто учил ее жертвовать малым, чтобы в конечном итоге получить все? Тому, кто, казалось, должен был понять, и одобрить ее игру?

Ясмин щелкает зажигалкой, закуривая вторую, оранжевый огонек пламени на конце сигареты в полумраке предрассветных сумерек искрится, словно светлячок, – кажется, можно закрыть глаза, и представить, что ты совсем не здесь, а четыре стены, ветер с моря, что легко колышет тонкие шторы, и все происходящее – лишь искусно сотканная тонкими лапками паука иллюзия. Но секундный мираж рассеивается, возвращая Сафо в мир яви, не то прошедшей, не то уже наступающей, незримой поступью призрачной волчицы по ковру из падающих звезд…
Успокойся, – на дымном полувдохе, вместе с брошенной рядом пачкой дорогих сигарет, –  закури, прекрати орать, и, будь так любезен, выслушай меня… –  в ее планы не входили оправдания, разъяснения и задушевные беседы с бывшим возлюбленным, тем более, в ее планы не входило раскрывать перед ним карты, что когда-то, пусть и давно, были у нее, по сути, сопливой еще девчонки, на руках, но иногда действительность складывается совсем иначе, и время, растянутое в спираль, сужается до одной точки где-то на грани заповедного леса…

На поляну спускались сумерки… над заводью поднимался туман, и казалось, еще чуть-чуть и можно будет увидеть водяных дев, с полупрозрачной кожей и зелеными, словно майская зелень, глазами… и стоит чуть-чуть зазеваться – как обязательно утащат в свой омут, обовьют сетями, сплетенными из камыша, и подарят такой желанный покой… Лес тогда вообще был тих и спокоен, словно заколдованный: не было слышно ни стрекотания живущих в сочной, зеленой траве кузнечиков, ни стука капель, что срывались с зеленой листвы, умытой недавно прошедшим дождем – все, что слышала тогда Ясмин, было шуршание мелких камушков под подошвами ее замшевых туфелек, собственное дыхание, да надрывный плач соловья, словно маленький серый птах был отражением гротескной, поразительной в своем уродстве реальности, где сломались минутные стрелки часов, и весь мировой уклад рушился, облетал яблоневым цветом прямо ей под ноги…Она вошла в круг из горящих костров, на поляне усыпанной вереском, умылась первой росой русальей недели, щедро отдав свою кровь душам предков – девочка с глазами убийцы, девочка без надежды, смотрела, как на траву летят золотые и серебряные монеты, словно на простыню новобрачных, да искала глазами мать – в ее глазах, казалось, блуждала сама седая вечность, да первозданное знание, что, оказывается, любая лэри клана без зазрения совести может пожертвовать собственным детенышем в угоду общему благу, а потому не согласиться отменить своего решения, даже если Сафо умоется слезами на глазах у всей стаи, даже если придется замарать руки в чужой крови…
–  Я хотела защитить нас. Как умела… –  Мать Харматанн, баюкавшая ветра в сотканной из папоротников колыбели, умела быть и жестокой, и коварной, но Ясмин все же была плоть от плоти и кровь от крови ее… – ей не нужен был золотой Лорд в качестве моего лорда-консорта, но необходим был союз с его кланом и родом, поддержка в наступающей войне… на этом роль и закончилась бы, – очередная затяжка сладковатым дымом, и серый, словно погребальный, пепел летит на светлый ковер, –  все бы вышло тихо и абсолютно ненавязчиво, но тут влез ты, решил вершить самосуд… И перечеркнул разом все мои старания. Конечно, великому комбинатору – Неро Крайту не могло прийти в голову, что кто-то тоже может расставлять людские фигурки на шахматной доске… Но не ты ли сам учил меня этому, змеиный лорд?
И ей бы рассказать, что тогда она тоже умерла, но, удивительное дело – отболело, все ведь когда-нибудь проходит, и боль, и страх, оставляя после себя горько-полынное послевкусие. А смерть завораживает, и больше не пугает, более того, становится желанной, словно глоток воды посреди зноя пустыни и из отрицательного героя превращается в доброго ангела, становясь аналогом свободы — целостности души, выходом из спячки и не концом, а продолжением старого пути, либо начало нового круга, не неизвестностью, а ожиданием, потому что когда в мертвых глазах заканчивается небо, открываются двери… вероятно, не случись всего этого, не стала бы она сейчас той, кто есть – смотрела бы в глаза эти бездонные с затаенным обожанием, не избавилась бы от наваждения, что сейчас улыбалось призраками ее прошлого.
– Пропасть бы вам всем пропадом – и совету, и тебе вместе с ним вдогонку, – Волчица вдавила окурок в пепельницу, и к своему стыду, вздрогнула, когда его руки опустились на ее плечи – слишком неожиданным, слишком интимным был этот жест… Кодэр усмехнулась собственным реакциям – усмешка в отражении настенного зеркала вышла кривой и фальшивой – могли ли они тогда, в далекие двадцать, подумать, что все сложится вот так: нелепо, неправильно и грустно, и они станут друг для друга чуть больше, чем никем? Впрочем, так наверное было заповедано предками, все они –изумрудные лорды, жемчужные леди – не принадлежали самим себе, как и десятки поколений других таких же, придумывали себе сказки и сами же в них верили, танцевали рок-н-ролл под прокуренными фосфорическими звездами, вино сетхианское варили в котлах серебряных, добавляя в него пригоршни волшебных трав, запивали им горькие пилюли от головной боли, и недоверчиво хмыкали, заслышав слово «любовь». Их связи были недолговечны и привязанности не прочны – какой в этом смысл, если все равно, рано или поздно придется рвать по живому эти невидимые нити, захлебываясь кровью и агонией. Нет уж – лучше действительно не привязываться и не надеяться – тогда и жизнь становилась ощутимо проще.

Тогда какого дьявола он когда-то смотрел на тебя так, словно ты ему заменяешь собою целый свет, девочка?

А мир замыкается в спираль – сужается до точки, а потом пространство снова расширяется до привычного измерения – за эту секунду можно утратить последние крохи надежды или, наоборот, их обрести, но от этого реальность не делается дружелюбнее – от пощечины Крайта спас только мелодично звякнувший коммуникатор волчицы – пока она прохлаждалась у чаек, брат, как всегда, не сидел, сложа руки, о чем девайс и уведомил ее голосом Ямана, и по мере того, как он говорил, на лице леди отражалось то недоумение, то крайняя степень удивления… 

И какую же компенсацию желает получить наш благородный лорд? – в ее голосе хрусталь и смешинки, но чувства смешались, словно пропустила внезапный удар под дых, который выбил из легких весь воздух… – Предложи ему кого-нибудь из знатных девиц дома, Айлин или Элиф, в конце концов, не думаю, что мать будет против такого родства… что же касается его предложения… вырази ему признательность, но скажи, что я уже дала согласие на брак, придумай что-нибудь… соври.
Нет уж, хватит. Второй раз она на это не пойдет.
Но откуда тогда чувство странной цикличности бытия?
Скажи, Крайт, за какие грехи мне предки послали тебя в наказанье?!
Он же опять тебе все испортил, девочка…

Отредактировано Ясмин Кодэр (19-06-2018 20:26:35)

+4

11

Множество мыслей было в свое время, множество вариантов, комбинаций... Ей, наверное, было невдомек, что во-первых, Змей, выросший в чуть менее, чем самом настоящем, смертельном серпентарии, рассчитывал, что его не коснутся политические решения его ненаглядной; во-вторых, что тогда он поступил не просто расчетливо и хладнокровно, а попросту импульсивно. Сгоряча. Сдуру. Самым постыдным для дуэнде образом.
И оправдываться ныне не видел никакого смысла. Просто потому что... нет.
Его не резануло, что она пыталась его уколоть, никак не задел разговор с братом, который тоже острой шпилькой въедался в мозг: а на какой теперь брак она дала согласие? Это не его дело уже давно, по сути, ему даже не интересно, он ничего не хочет об этом знать. Самое яростное желание Неро Крайта в данный момент – свалить подальше. Может быть, поставить в известность старую подругу – Мать Чаек, но и только.
Есть такие партии, Яс, которые не прощаются даже тем, за кого ушла бы из Моря твоя собственная душа. Эта – была одной-единственной, которая между нами вообще существовала.  И ты была достаточно умна, чтобы это понять, – и он на самом деле решает свалить, честно слово, он поворачивается, подбирает что-то с пола, оставляя ее последний вопрос без ответа.
Руки все еще жжет ощущения ее плеч, покатых и упругих – Неро старается это игнорировать. Выдай он свою типичную порцию яда, ему удалось бы выбросить визит валоокой волчицы, едва переступив порог.
Наказание? Она думает, ЭТО было наказанием?..
Всего-то делов – взяться за ручку, приложить нужную силу и оставить горькую пилюлю из прошлого и штрафных санкций. Неро открыл дверь и завис, точно за ней был не коридор, а провал, облака и пропасть. Какого черта? На кой хрен он прикладывает столько усилий? Чтобы забыть? А чего стоит это забытье?!
Змей оборачивается, точно видя ее впервые. Это не тот взгляд, которым он ее одарил впервые, здесь, на верхних террасах Авиморы, кажется – целую вечность назад; Ясмин ему была... была несколько долгих недель едва ли не смертельным врагом! Но потом, после, много после он ведь гордился... Все думали, что он переиграла своего «ночного» наставника, оставила его с носом! А сам Исэйас гордился тем, что все его уроки не пропали зря, что он натренировал ее до той нужной степени и жесткости, когда даже кусок ее собственного сердца не стал помехой для масштабного политического маневра! Конечно, много позже, как он натворил непоправимого, кое аукается до сих пор, но ведь – он это признал! Какого ж тогда черта эта рефлексия? Уязвленное эго?
Не иначе.
Дерьмо.
Он смотрит на нее, завернутую в щиты и дорогие ткани от орионских модельеров. Девочка наточила когти, девочка научилась пользоваться клыками. Юные леди дуэнде взрослеют не так, как они, мужчины: все гораздо, гораздо запутанее.
Дверь с глухим стуком возвращается на место, повинуясь команде сенсора. Зеленый огонек с «открыто» мигает красным, вывешивая в коридор установку «не беспокоить». Крайт запускает пятерню в волосы, зачесывая растрепанные кудри назад, желваки на щеках играют, будто он обдумывает желание: убить ее, или покалечить? Оставить ли в тайне свой успех на десятидюймовых шпильках?
Я был твоим щитом, твоим мечом, твоим ядом, твоей изощренной жестокостью, – поступь его мягкая, бесшумная, видимо – из-за нарочитой старательности. Тише могут только Рыси и прочие... кошки, – Быть может, нельзя получить столько всего, ничего не отдав предкам взамен? Закон сохранения энергии, знаешь ли.
Он смотрит на нее, не то как на отраву, не то как на чистую воду в ядерной пустоши. Между ними такое напряжение, что хоть ножом режь. Между ними такая несвершенная вендетта, что  на ней можно основать еще один клан. От ее груди до его груди острое, крошащееся стекло личной кошмарной юдоли, которой они шьют друг другу кожу по живому.
Это не импульс и не сумасбродство, Неро тянется к пуговицам на собственной рубашке, расстегивая их достаточно медленно, чтобы она вспомнила, и достаточно быстро, чтобы не превращать это в глупое представление, вполне осознанно, намеренно. Белый стряхивает небрежным движением кисти сорочку, и она падает, как белый флаг капитуляции. Чуть задрав голову - не же, бей, прямо в яремную впадину, в вену, пока я тебе позволяю – целых три секунды на месть! Кому из дуэнде дозволена подобная роскошь?
Позволь мне сказать на языке, который ты знаешь лучше. Говорить буду я, если ты не против, – змеиные повадки быстры, он хватает ее за талию быстрее, чем ей бы удалось дернуться; ее щиты больно жгут руки, но лучший сетевик Змей игнорирует эту мелкую неприятность, склоняясь губами к царственно-острой скуле: дернись и останутся синяки.

+5

12

А за окном с неба сыплются оголтелые, шальные звезды, словно горох из опрокинутой детской рукой стеклянной банки. Они подставляют фосфорные бока под чарующий лунный свет, отражаются в кострищах, запаленных руками самих богов, и медленно умирают в ритме грустной песни, что наигрывает седой саксофонист на набережной. В его шапке звенят медяки, словно на чаше весов у архангелов в предместье райских садов... С моря ветер приносит аромат кувшинок и имбиря, от чего воздух становится тягучим и пряным, и сразу хочется облизнуть губы… Осенний вечер тонет в предзакатном море, волны, подернутые белыми барашками пены, лениво лижут большим, шершавым, будто у кошки, языком прибрежные, седые скалы, что были свидетелями самого сотворения мира.
...Не ты ли говорил, что я давно оплатила свои долги. Предкам, тебе ли – теперь уже не важно, – тихим шепотом, звенящей росою – что поутру скатиться с подернутых охровой рябью листьев, запутавшись в тонкой шали паутины бытия.
И яроокой волчице до отчаянья, до дрожи хотелось верить, что вот он – последний ее Рубикон, за которым дышать станет легко, а жить – привольно и радостно, Таково уж мировое естество – необходимо верить в то, что все обязательно будет хорошо, а иначе… иначе и жить-то незачем… Может быть, счётчик жизни и вовсе намертво прикручен к радости, да не к чужой, а к своей собственной. Не радуешься – не живёшь, долго не радуешься – умер. Тогда, правда, у многих исчезает гордость жертвы, весь смысл которой – жить без радости в пользу другого. Тогда получается, любая особь – вроде цветка, который увидят, если расцвёл, а если сгнил ради кого-нибудь - нет, не так. Впрочем, можно исчислять в чём вздумается, хоть в попугаях, взвесить свою жизнь так, чтобы она оказалось золотом или золой, а уж если хватит ума не лезть с той же системой мер к другим, всё, можно сказаться мудрецом. Всё равно потом окажется, что там считают в зелёных шишках, жемчужинах, оргазмах или в слезах. Поэтому Ясмин просто хотела жить долго, и радоваться сиюминутно, вот и всё. Там сами оценят, а она старалась побыть здесь, пока возможно, чтобы какой-нибудь смысл успел набраться, как дождевая вода в бочку – и ночью в ней будут отражаться звёзды... Уж себе-то, себе-то, конечно, можно было сказать правду, заглянув куда-то под левое подреберье, где оголтело бьется птицей шальное сердце. Поставить росчерк пера под своей несостоятельностью больше считать то, что между ними когда-то происходило глупостью и выдумкой дураков, тех, кто больше ничего не может предложить миру… Уж себе-то, могла, конечно… Впрочем, правда, если разобраться – скучнейшая вещь, «ничто не достаётся так дёшево и не ценится так дорого», как очевидные сентенции; это лёгкий способ поразить в самое сердце неумного мужчину и восторженную женщину. Весь парадокс состоял в том, что Крайт был до крайности умен, а свою восторженность она разменяла на три сольдо множество лун назад.

Не думаю, что теперь между нами осталась какая-либо недосказанность, Неро. – Волчица улыбнулась, но улыбка тронула лишь карминовые губы – глаза остались холодными, будто в них растворились несчетные арктические льды.
На этом, наверняка, стоило бы и закончить – погрузиться опять в тишину, под воду, что по утру превратиться в лед и скует цепями душу, но она не стремилась уходить – вряд ли они когда-либо смогут еще быть настолько близки друг с другом, и от того этот горький момент чувствовался отчетливее и острее – правы те, кто говорят, будто никто не может быть дальше, чем тот, кого ты когда-то любил… Что ж, у них хоть это было, многие проживают жизни, так и не познав подобного чувства. Ясмин, вероятно, тоже бы хотелось не знать, как это бывает, глядишь – и не было бы сейчас так больно. Но виду не показала, лишь отвернулась к окну, за которым занимался рассвет, окрашивая небо пурпурно-розовой краской, будто бы бесконечную домотканую холстину, промедлила, зная, что потом будет себя за это винить,  как раз на те три секунды, столь щедро предоставленные судьбой… И, вглядываясь в предрассветное небо, искала на дне собственной, прогнившей души оправдание то ли малодушию, то ли удивительной в своей обыденности правде – ничего не исчезло, не истончилось, а главное – не забылось...
И, видимо, не только у нее…
Было ощущение, что седое мироздание отматывает назад нити жизни – Кодэр даже не дернулась, оказавшись в чужих руках, словно вернулась на несколько сот лет назад, но иллюзии не могут длиться вечно – постепенно приходило ощущение, что она очнулась от долгого сна, и не понимала пока, где находится: в пограничье уже или в ужасающей реальности, о которую разбился цветной витраж ее дремы... видимо, выходило, что это – край, конец, аминь и шиздец, и феерически она обманулась в своей уверенности в нем, в себе, в отношениях, таких непонятных для широкой общественности, и которые она отстаивать стала бы, даже если бы за то возвели ее на эшафот и под общее улюлюканье и порицание закидали камнями, она не перестала бы бороться за них, даже если бы какой-то из брошенных ей в спину камешков свалил бы ее прямо в дорожную пыль и грязь под ноги разъярённой толпы – она так же упрямо поднимала бы голову и цедила сквозь сомкнутые почти кровоточащие губы: «Вы ничего не смыслите впривязанностях, жалкие глупцы, проклятые обыватели». Но это было тогда… а сейчас…
Ее ладошка ложиться чуть выше сердца, поднимается щит, и только потом идет удар, больше похожий на разряд тока – этого хватает, чтобы чертов змеиный лорд выпустил ее из оков своих рук, и еще чуть-чуть…

Спрыгнуть со столешницы, оказаться у двери, и не поворачиваться к нему спиной.

Не смей прикасаться ко мне, Крайт. Или я за себя не отвечаю, – шипит, словно сама разменяла мягкую поступь на скольжение, уже собранная, готовая в любую секунду ударить или ретироваться – чтобы больше никогда не оставаться с ним один на один в радиусе сотни километров.
Ни к чему хорошему это не приводит.

+5

13

Боль приходит и уходит, проносясь по нервам сокрушительным тараном, но так и не принося непоправимого вреда. Да если честно, никакого не принося: то ли Сафо сделала предупреждающий выстрел, то ли он заматерел настолько, что даже змеиная двужильность в расчет не идет.
А то что? – отлетевший к постели Змей садится, опирая локти на колени и смотрит на нее злобно, впрочем, никакой агрессии пока не проявляя. – Убьешь меня? Не смеши, у тебя явно четкое распоряжение не трогать меня, иначе мы бы не разговаривали. Покалечишь? Любовь моя, даже тебе не тягаться с сотнями лет направленных мутаций и стараниями генохранительниц Змей. Что у нас остается в итоге? Предки, Ясмин, не делай такое лицо! Неужели ты правда думала, что я опущусь до того, чтобы рукоприкладствовать? Не рискуй нарваться на дуэль, у меня никаких распоряжений на счет тебя нет.
Крайт движется мягко, поднимаясь на носки и тут же плавно приземляясь на пятки, искусственное покрытие пола глушит его шаги еще больше. На Авиаморе только шум неба и прибоя, всегда был. Тогда он их толкнул друг к другу, теперь же наоборот, разводит по разным углам. И в то же время, каждое его движение – боль и обещание боли еще большей. Белый, вместе с тем он никогда никого не жалел. Ее особенно. Себя тем более. Удар не оставил следов, но кожа так и зудит, и это бесит Исэйаса.
Недосказанностей между нами полно, иначе тебя  бы тут не стояло, Ясмин, – рычит он, складывая руки на груди. – Другое дело, что не все они должны быть раскрыты. Но тебе ведь явно не этого не хватает, да? Ты пришла если не за своим фунтом мяса, то, как минимум, за чашкой крови. Однако я же предложил тебе ее, и ты струсила тут же. Все такая же.
Презрительная ухмылка была лишь ширмой для удара: Неро резко, по-змеиному, кинулся, чтобы схватить Волчицу, принял на руки бешенный отпор, но только стиснул зубы, терпя все, что Ясмин желала с ним сделать. Что он сказал бы ей? Хотел ли он что-то говорить? Утвердить свою власть еще раз? Не проще ли дать ей уйти?
Хочешь брать с меня виру кровью – бери. Хочешь, чтобы с товими желаниями считались – делай то, что считаешь нужным. Хочешь знать мир наизусть – смотри на других. Только твоего жеманного равнодушия не надо, у тебя, Черной, оно всегда по-дрянному получалось.
Есть предел всякой выносливости, и Крайт отбрасывает от себя тонкие смуглые запястья, закрывая дверь своей спиной, напоследок хорошенько приложив Волчицу ладонью по заднице, так, чтобы прижгло куда больше простого шлепка.

+2

Быстрый ответ

Напишите ваше сообщение и нажмите «Отправить»



Вы здесь » Приют странника » ФИО, планета Cетх » Сетх, континент Аннý, Авимора, домен Чаек