Приют странника

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Приют странника » Глава 4. Четыреста капель валерьянки и салат! » Сезон 4. Серия 54. Это – не в мою смену!


Сезон 4. Серия 54. Это – не в мою смену!

Сообщений 1 страница 19 из 19

1

Время действия: 2446 г, 27 февраля, 22:00-00:00.
Место действия: звездолёт «Квиринал» (USS Quirinal (NCC-82610), медотсек. 
Действующие лица: Джон Сноудон (Кит Харингтон), Анзор Сахим (Дмитрий Корицкий).

http://sh.uploads.ru/fmicC.jpg

0

2

http://sh.uploads.ru/C3c9E.png

Затекло и замерзло запястье.
Мурашки взбежали вверх по плечу, семеня тонко-колкими лапками, перебираясь, как сороконожки, на внутреннюю сторону руки, и замерли на сгибе локтя. На самом нежном месте. По вене. Стало страшно на миг: вдруг прорежет?
Джон поёжился. От падда устали глаза и руки.
Его немного штормило. Ночное освещение замирало, остановленное ресницами, и мерцало поверх экрана. Неуютно. Темно и зябко вокруг, спяще-тихо во всём медотсеке; кровь стучит мерно, мерно пульсирует нитка вены, гусиная кожа руки синевата.
Раньше смотрелось так же?
Раньше смотрелось так же. Раньше он так же мёрз. Всё в порядке. Можно дышать ровно.
Слегка подташнивает, скорее даже – мутит, и немного клонит в сон. Всё верно, всё так и было, он просто не обращал внимания; сонливость слепляет веки, прикипает к груди, ежедневная и утомительная. Как может утомить усталость? Психологически. Но при анализе она усугубится, а при халатном отношении с ней можно мирно сосуществовать. Тень за плечом может быть вражеской, а может – уютно-тканевой, пусть и отмеренной на саван и в первом случае, и во втором. Так проще. Небольшая поблажка себе на пути индивидуализации: остановиться и поискать покой. Главное – не упокой, до него ещё нужно дожить, да и сложен он слишком для скептика.
Познание относительно, истина где-то рядом... вечный покой для седых пирамид. Что же, я – пирамида? Нелестно. Во мне ведь нет мумий?
Покой. Покой нам только снился. Не зря же есть покой в загробных царствах. Поля асфоделий всякие... Острова блаженных – это из другой оперы. Из утопии. Этот корабль может стать утопией, как работы того фантазера Хайнлайна трёхвековой давности. Классики бывают такими наивными. Государство на корабле... Тирания. Ни в коем случае, нет.

Странно думается, странно дышится.
Нет, не стоит миссис Фанте в таких условиях... Хотя уже не актуально, судя по всему. Несвоевременно. Жалко ребёнка. Что с ними будет потом? А успеет ли он родиться? А я до того доживу ли?
Падд ложится на стол; пальцы в волосы, кулак под подбородок. Синяки, вероятно, останутся.
На глаза набегает патина. Повторять про себя: возраст, рост. Средний вес, количество операций, тета-ритмы. Бета-ритмы, кардиограмма, реакция на препараты, ритмы альфа. Что там ещё? Зачем оно всё? Какой в этом прок?
Нет, все верно. Учи. Заучи наизусть всех людей из команды, всё, что можно достать и запомнить. Будет нужно, ты знаешь: космос близко. От него один шаг, пара палуб, стекло окна. От погибели – только мостик, только грудь капитана и мозги пилотов, ещё не рехнувшихся.
Ещё ли? Им ли лучше, за этот кошмар отвечающим? Им ли думать, сюда нас случайно заведшим, что бывает с такими ошибками? Им ли жить со спокойной совестью? Им не знать, как бывает изредка на сошедших с ума кораблях, взвывших от безысходности?
Не спасут вас ни фазер, ни звания, если что-то случится. Но – мы будем очень надеяться. Не свихнёмся. Найдёмся. Выстоим. Кто там знает, чем полон космос...
Врёшь ты всё. Космос тёмен и полон ужаса.
[AVA]http://s5.uploads.ru/MfEw8.jpg[/AVA]
[NIC]Джон Сноудон[/NIC]
[STA]Ничего-то ты не знаешь...[/STA]

Отредактировано Кит Харингтон (09-12-2018 18:06:34)

+5

3

http://sd.uploads.ru/Pgh69.png

Ночь коротка… как же. Ночное дежурство тянется, как резина – такое же черное и химически приванивающее. Ох-хо-хонюшки! И ведь, как назло, от постылой «работы с документами» не то что ни один страждущий не отвлечет, когда так надо, но и ни одна сволочь нерадивая со своими дебильными проблемами. Однако, вот это как раз поправимо, нет проблем – создадим. Что значит «не вовремя»? По часам только лекарства надо принимать, а властвовать и унижать можно в любое время! – переносица размята, чтобы уставшее зрение перестало подплывать, клавиша притоплена, равнодушное распоряжение в стиле «Иван, болван, подай стакан, положь на диван, убирайся вон» отдано. Осама, дежурный медбрат, сумел-таки в интерком не зевать, хоть чему-то научился. Боится, хитрая насекомая. Правильно боится.
Фигуристые медсеcтрички – это конечно, мило и толерантно, но с перспективой таскать со всех палуб раненых руками среднего медперсонала, станешь шовинистом, будешь горло драть по этому поводу и по столу ладонью бить перед начальством. Главное же что? – результат! – черт знает, когда и как костистая переносица снова оказалась под пальцами, потом виски. – Не спать, не спать! Где же этот бездельник косоглазый? А, вот он, явился, только за смертью посылать.
Анзор-сама, кофе. Три ложки сахара, все, как вы просили...
– Я не просил, я приказывал.
– Глаза Сахима, такие всегда невозмутимые, такие холодные и спокойно-насмешливые, лишь мазнули по кружке с гербом Звездного флота, в них мелькнуло странное выражение. – Делай новый.
А этот, что, плохой?! – не доспавший за консолью в пустой сегодня смотровой кряжистый азиат растерял не только совесть, но и страх.
Это тоже поправимо. Вовремя вправленный вывих – залог дальнейшего нормального функционирования… человеческой многоножки – тоже. 
Сунь палец в кофе.
– Зачем?
– Суй,
– ровный-ровный тон, ни в коем случае голос не повышен, но серые глаза опасно щурятся, будто антитезой округлившимся черным. – Высунь. Руки когда мыл? Никогда господин не будет пить кофе, куда только что совал свой грязный палец его холоп. Включи логику и делай новый.
– Вы ж сами мне сказали...

Осама, ты ядерный идиот, – на высокую спинку кресла так удобно откидываться вот эдак по-барски, снисходя до пояснения, врастяжечку и уже играя голосовыми модуляциями: – Это холодный кофе! А я хочу горячий кофе! Делай новый.
И отвернуться, все же слыша звяканье ложки, чашки, шорох дверей. Отличная разминка, уровень ненависти\уважения восстановлен, и кресло, ластясь к жилистой спине и скрипнув, нехотя отпускает скользнувшую вверх фигуру. Как сам же не раз говорил – бегите быстрее к больным, а то они выздоровеют. От репликатора в коридоре медбрат не увидит, что начальник проходит в другую дверь, как не увидит его некоторое время тот, кто занимает кресло и стол в соседнем полутемном помещении. В комнате ожидания. Да будь он неладен, этот символизм!.. Нельзя смириться, никаких «ждать – это все, что остается», убиться, но вывести, вывести его в ремиссию. Не вышло до сих пор? Наплевать и забыть, пробовать снова. Чем угодно, хоть танцами с бубном. 
Почему не спишь? – вопрос звучит сухо, даже неприязненно, но это злость на собственную беспомощность – удушливая, ледяная, это от нее Сахим прикрывает глаза, слитным движением отлипая от косяка. – Твои собратья по ордену десятый сон видят. Марш в койку.
[NIC]Анзор Сахим[/NIC] [AVA]http://sg.uploads.ru/LiTCg.jpg[/AVA] [STA]Я, голубушка, не хвастун, а гипнотизер-самоучка[/STA]
[SGN]

Самый заботливый гад

Неуспокоенный, крайне активный тип, из тех живчиков, что на одном месте долго не усиживают, в молодости часто переезжают с места на место, меняют дома и квартиры, друзей, к которым просто не успевают привязаться как следует. Род занятий – тоже: сегодня он плотник, а завтра – уже писатель, причем и то, и другое дается ему с легкостью. Целеустремленность его не знает границ, он настолько амбициозен, что начать любое дело с нуля и довести его до победоносного завершения – просто дело чести. Может освоить любую профессию, не только если жизнь заставит, но и чисто из принципа, для самоутверждения. Мужик, который что угодно будет делать хорошо, не просто отлично, а лучше всех. А уж если стезю свою, по душе, или друзей он выбрал окончательно – служить им будет верно и честно, со всей страстью и старательностью. То и другое при этом прикрывается язвительностью на грани фола, а иногда и за гранью, ехидством и ежедневными тренировками окружающих в ненависти к «злому Анзору». Невыносимый, надменный циник, у которого, однако, в хозяйстве идеальный порядок и подчиненные бегают, как наскипидаренные, когда это необходимо. Сам начальства не боится совершенно, ибо выгоды для себя не ищет никогда, а ради дела протаранит что угодно. Нескромен, необходителен, бесстрашен и при этом потрясающе везуч.

[/SGN]

Отредактировано Дмитрий Корицкий (27-11-2018 23:35:12)

+5

4

Щетина колет пальцы; в щеке оставались ямки, ощутимо на миг замирающие, прежде чем начинать неспешно и лениво слегка разглаживаться. Как у древних стариков и старух, как у Папы Римского, только морщин пока нет.
Ещё будут, не думай даже.
Ещё с минуту ощущаются явственно эти пальцы, фантомно-твёрдые, на скулах, загоняя короткие волоски под ноготь. Скребущие по ним с тем противным звуком, волочащимся по ушам.
Неприятно. Постричь ногти? Побриться? А оно отрастет заново?
Как барышня, право слово. Когда я стал на волосах и морщинах циклиться? В ночи ж не видно, всем всё равно, а в нарушении упругости – да Боже, подберу себе крем с коллагеном! Не думал же, что лицо от лекарств посвежеет и зарумянится! Сказать Анзору – осмеёт по уши и заобследует до смерти (дамся, как же!). На предмет отклонений в психике и гормональных скачков заобследует. «Не пей, мальчик, из радиоактивной лужи крем с коллагеном – собственной бабушкой станешь». Ну не козлом же, в самом деле...

И хоть не поминай лихо всуе, господа, пока он тих, и медика, пока не помираешь (ха-ха четырежды): шуршат двери, возится кто-то почти за спиной едва слышно – а слышно ли?
Может, чудится? – и сквозняк, цепкий, терпкий проносит сквозь комнату запах бинтов и лекарств. – Из смежной части медотсека или от самого Анзора? Забавно: раньше я не ощущал его так резко, этот запах медицины. Сам пах так же.
А Анзор ли вошёл? Может, кажется? Глюк? Дежурный?
Точно не чудится? Может, ложь это всё?
Может, всё же вздремнул здесь, на медпалубе «Квиринала», может – третий сон смотрю в каюте, может – заснул на вахте, и сейчас главврач мне взгреет уши – вовремя, они как раз отмерзли. Может быть, снова прикорнул там, на веранде у родного дома? То-то холодно. А проснёшься — и нет ничего: ни кораблей, ни космоса, ни Анзора...
Нет, не может быть. Такой чёрт ехидный не может присниться. Не может быть, нет. Если он не реален – что же остаётся на этом свете настоящим и постоянным? Ничто? Сплошная динамика? Без никаких якорей? К черту флот, к черту орден, но это... Нет. Нет уж, увольте...

Перед глазами темно от упавших на них кудряшек.
Чертовщина, уйдите, отрежу под самый корень. Налысо выбреюсь, и по барабану мне, вырастут или нет! Как там мать говорила, «имманентно»? Слово было ведь на поверхности! Как забылось это, повторяемое, на зубах заевшее истиной? Как она плечом вела, рукой вела, вещала что-то, а потом глазами серыми, строгими... тоже вела. Как же слово, как это слово... Интервентно? Индифферентно? К черту, что из этого не набор букв, а осмысленное их сочетание?
Неуверенность раздражает, вьётся возле передней яремной; подкатывает тошнота.
«Почему не спишь? Твои собратья по ордену десятый сон видят. Марш в койку», – и хочется расхохотаться от этих слов: – Нет, все-таки он! На месте, лихо из табакерки! Подкрался, как снежный барс, я и забыть успел...
Ещё бы понять, облегчения смех или нервный.
У меня всенощная, – повернуться на кресле, закинуть ногу на ногу, – Маршировать не стану – я ж штатский, забыл? Зато могу спеть. Литургию. Хочешь?
И до странного упокоённо разглядеть в полумраке доктора.
Уставший. Может, сделать обоим кофе?

[AVA]http://s5.uploads.ru/MfEw8.jpg[/AVA]
[NIC]Джон Сноудон[/NIC]
[STA]Ничего-то ты не знаешь...[/STA]

Отредактировано Кит Харингтон (29-11-2018 19:18:33)

+6

5

Не пой, красавица, при мне, – немедленно отлетело от зубов невесть из каких глубин памяти приплывшее.
Часть материнского наследия, конечно, но про песни Грузии печальной сейчас уместнее было умолчать. Во-первых, не факт, что Джон сейчас быстро сообразит, где та Джорджия, прости господи, и о которой из них речь, а пока он соображает небыстро, соль шутки смоется. Во-вторых же… печали им сейчас и так за глаза, она, печаль, до удушья заливала сейчас это помещение – шелестела и булькала незримым обложным дождем. Затопит же к чертям безысходность эта… или уже? Что всего паршивее – сколько ни бей лапками, а масла из этой слезной, будь она трижды проклята, влаги не собьешь… но можно выплыть. Ненадолго. Пусть только на сегодня, но что вообще есть, кроме «сейчас» у них… да и у всех, если подумать? 
И вообще здесь не храм, а мастерская, – присаживаясь на корточки перед низким шкафчиком, почти сварливо сообщил старший медицинский офицер «Квиринала». – Я те дам литургию. Не смей мне тут молиться. Иначе как мы с Богом заслуги поделим? Свое я никому не уступаю, ты знаешь.
Привычные к точным движениям длинные сильные пальцы с коротко подстриженными ногтями споро развязывали шпагат большого свертка, который один и забивал с самого начала полета целое отделеньице за дверцей своеобразного встроенного комода, и не заметного в стене.
Вот и дождался своего времени дедов подарок, до того вызывавший только смущение, ничем не выданное умиление и неловкость – и не взять нельзя, старика обидишь, и куда? Ну вот на кой на корабле шуба? Ладно, пусть не шуба, плащ на меху – не один ли хрен. И не объяснишь деду, что он в грядущей миссии, как рыбе зонтик, потому что «мировая же вещь, Анзори, слушай! Что эти ваши синтетические шкурки, которые любым ветром пробьет?», и потому что… «Уж в этом-то в любом лесу не замерзнешь, если опять в него загремишь». И поди зарекись, что такого больше не случится, хоть и говорят, будто снаряд дважды в одну воронку… – полезно быть амбидекстером: подхватив и ловко комкая одной рукой упаковочную пенку, другой Сахим, пружинисто поднявшийся, встряхнул, держа за ворот и расправляя, почти антикварную «вещь» длиной чуть ли не до пола. Полетела она на вызывающе скрещенные колени рыцаря прицельно и легла на них красиво, прямо картинно, хотя Анзор прицеливаться и не думал. Как и объяснять что-то Джону.             
Штатский он, – пенка забила теперь утилизатор, а кресло напротив дождалось-таки своего седока, не менее вальяжно развалившегося в нем. – Думаешь, у меня не найдется способов, чтоб ты понял, кто тут заведующий медслужбой, а кто: «Эй ты, баран кудрявый, вали спать»? – доктор вглядывался в друга странно-светлым, прозрачным взглядом, потом отвел его. – У тебя, собственно, два варианта: еще поспорить и сделать, что я сказал, или сделать, что я сказал. – Пауза не длилась долго, кресло скрипнуло от попытки в нем качнуться. – Мне сказали – возьму медотсек этого звездного пылесоса под свое руководство – буду как сыр в масле кататься. Где мое масло? Я хочу в нём кататься! Всю всенощную, как минимум, а лучше до обедни.
Досиня выбритый, с опрятно зачесанными назад волосами, собранными в крошечный хвостик, который даже по большой злобе не назовёшь неформальным, подтянутый, в безупречно сидящей форме и начищенной до блеска обуви, Сахим рассматривал противоположную стену, и несмотря на совершенно спокойную позу, любой сколько-то эмпат почуял бы его состояние невыносимой, безысходной тоски.
У тебя, между прочим, такой видок, будто с тобой непременно и вскорости случится дамский обморок. – Компьютер уже минуты две как прибавил свет по мановению этого конкурента бога, так что рассмотреть слишком веселого госпитальера появились все возможности.
Констатировал всего лишь... и заметил, как ходил кадык, Джон опять сглатывал.
Мутит? – тихий голос снова высох, обесцветился, но не потерял напора. – Когда препараты вводил в последний раз? Ты вообще ел сегодня?
Как маленький, ей-богу. Будто с гипошприцем надо учить обращаться…
[NIC]Анзор Сахим[/NIC] [AVA]http://sg.uploads.ru/LiTCg.jpg[/AVA] [STA]Я, голубушка, не хвастун, а гипнотизер-самоучка[/STA]
[SGN]

Самый заботливый гад

Неуспокоенный, крайне активный тип, из тех живчиков, что на одном месте долго не усиживают, в молодости часто переезжают с места на место, меняют дома и квартиры, друзей, к которым просто не успевают привязаться как следует. Род занятий – тоже: сегодня он плотник, а завтра – уже писатель, причем и то, и другое дается ему с легкостью. Целеустремленность его не знает границ, он настолько амбициозен, что начать любое дело с нуля и довести его до победоносного завершения – просто дело чести. Может освоить любую профессию, не только если жизнь заставит, но и чисто из принципа, для самоутверждения. Мужик, который что угодно будет делать хорошо, не просто отлично, а лучше всех. А уж если стезю свою, по душе, или друзей он выбрал окончательно – служить им будет верно и честно, со всей страстью и старательностью. То и другое при этом прикрывается язвительностью на грани фола, а иногда и за гранью, ехидством и ежедневными тренировками окружающих в ненависти к «злому Анзору». Невыносимый, надменный циник, у которого, однако, в хозяйстве идеальный порядок и подчиненные бегают, как наскипидаренные, когда это необходимо. Сам начальства не боится совершенно, ибо выгоды для себя не ищет никогда, а ради дела протаранит что угодно. Нескромен, необходителен, бесстрашен и при этом потрясающе везуч.

[/SGN]

Отредактировано Дмитрий Корицкий (30-11-2018 21:48:01)

+5

6

На секунду аж обидно сделалось. Джон вскинул голову.
Не петь? Красавица? Да сам ты... А, точно, это же оттуда, цитируешь опять... Кого?
А в башке опустевшей только цыганочка с бубном кружится, кружится... Про Андалузию поёт.
Чего поёт, зачем поёт? Ну попросили же по-хорошему...
Ах да, конечно. Грузия. Печальная. И что-то там про степь, и ночь, и деву. И зачем земляне так похоже местности называют?
И кого я тебе литургией напоминаю, Анзор? Ту третьекурсницу, караулившую тебя под дверьми в половине второго ночи? Да мы оба от её вздохов печальных чуть не поседели, какая там дева роковая и далёкая. Или не дева роковая была по стихотворению? Нет, дева была бледная и далёкая, это я ещё не совсем память потерял. А кто был роковым? Цыганка? Грузия? Но про цыганку же ни слова, это из какой-то другой оперы... А если бы та третьекурсница спела, мы бы не только поседели, мы бы в окошко вышли...

Задумавшись секунд на десять, Джон многозначительно поджал губы и промолчал.
Анзор присел перед шкафами – одна спина видна, затянутая в форменку – и забурчал чего-то в темную шкафную ширь про цветы эдельвейсы. В любой непонятной ситуации, когда Анзор поворачивался к миру в лице Джона той самой точкой для первобытных гипошприцев, Джон представлял себе, как тот вещает про эдельвейсы. С самой глупой влюблённой улыбкой, уж разумеется. Компенсация зрелища, конечно, слегка аморальная, зато тоску по Грузии как рукой снимает. Особенно если никогда в этой Грузии не был.
Чего-чего не храм? – Джон задумчиво покосился за стеклянные двери, где по коридору целеустремленно и старательно чесал к кабинету Анзора взъерошенный медбрат. – Вот и к чему ты лягушонка гоняешь почем зря? У него и так от тебя ноги не ходят и язык заплетается, хоть сейчас препарируй без анестезии. Бедный парень...
Проследив за добравшимся до дверей Осамой, сосредоточенно застывшим и болтающим туда-сюда головой вдоль пустого пространства, Джон едва слышно хмыкнул в кулак, только что ус на палец не накручивая – не отросли ещё – и, перегнувшись через подлокотник, постучал пару раз о стекло. Взгляд медбрата всполошённой курицей заметался по пустынному коридору и остановился на госпитальере.
Осама, товарищ дорогой, занесите-ка сюда кофий... Да-да, спасибо, это мне. А начальнику ещё сделайте.
Отхлебнув с тихим присёрбываньем кофе, Джон придержал ногой удачно прилетевший плащ и поморщился:
Горько! Как ты пьёшь эту гадость вообще... А кататься в масле – непозволительное расточительство федеральных масштабов. Хрен тебе, а не масло. Хрен где-то растёт в достаточных количествах, туда и падай.
На «барана» обижаться не стоило.
Это у Анзора стиль речи такой, завсегдатайско-пролетариатский с элементами кулуарного пафоса. Нет, козлит он сегодня чего-то и вовсе по мелкому. Видимо, позже ва-банк пойдёт. Не дай боже до этого из медотсека не убраться... Жалко Осаму. Или не жалко. Попадётся – сам дурак.
Да пойду я, пойду. Я, может, делом полезным занимаюсь. Не один ты тут врач, если помнишь. А бывших врачей не бывает. Я, может...
Вот и что он так смотрит? Зачем? Всё ж в порядке, и голова прошла, и про прочую гадость забыл, а ты тут... Эх. Ме-едик...
Ел я.
От упоминания еды действительно замутило. Дышать на секунду стало больно, как при неудачном глотке воды; Джон замер, держась за чашку, и немного отдышался.
Глупости какие. Нет, не ел я сегодня. Сегодня же недавно наступило. Я обедал. Вчера. Поздно, часа в четыре... Нет, это позавчера я обедал часа в четыре. С Анзором. А вчера вечером... Да ел что-то, наверное, раз до сих пор не голоден. Бутерброды ел.
О. Точно. Препараты.
Почти не смущенно он забрался рукой в карман, одновременно закидывая плащ за спину. Получилось не столь грациозно, как у Анзора: пришлось прерваться, замотаться в мех по самые уши и добыть гипошприц чуть позднее и неуклюжее.
Что же, по мне так заметно озноб?
Взгляд на друга вышел слишком благодарным. Настолько, что Джон всё-таки смутился и нахмурился:
Можешь ты? Знаешь же, не люблю я колоться...
[AVA]http://s5.uploads.ru/MfEw8.jpg[/AVA]
[NIC]Джон Сноудон[/NIC]
[STA]Ничего-то ты не знаешь...[/STA]

Отредактировано Кит Харингтон (30-11-2018 23:27:39)

+4

7

Да-да, пожалей еще бедного мальчика, конечно, – и не поймешь, чего в возмущенном бурчании больше – собственно возмущения, или уже чего-то, сильно напоминающего восхищение реакцией Джона – как феноменом. – Меня бы лучше пожалел, я тут надрываюсь, ночи не сплю, пытаюсь заставить лягушат эволюционировать до прямоходящих и не совсем криворуких, а никто не ценит! Начальник – существо одинокое, – и вся неспетая печаль грузинских бледных дев слилась в этом вздохе.
«Дорогого товарища Осаму», здорово смахивающего на слегка очухавшегося зомби, с туповато смятенным видом озиравшегося в коридоре в поисках своего властителя-колдуна, Анзор заметил куда раньше – он-то сидел как раз напротив прозрачных дверей. Но Джону мешать развлекаться? Да ни боже мой, чем бы дитя ни тешилось! Надо – он и сам… а надо. Ежу ясно – лучше трепаться и паясничать, чем сидеть на антидепрессантах или напиваться в одиночестве на таких вот ночных дежурствах, потому что тоска воем застревает в глотке.
Льдистые глаза уставились на ввалившегося в комнату японца, что точно не обещало лепестков роз и благодарностей. Бедолага аж голову круглую, лаково-блестящую, под вулканца стриженую в плечи втянул, но, надо отдать должное, рука его, ставившая на стол кружку, не дрогнула.
Браво, Осама-сан, будет вам парочка нерабочих смен… в качестве моральной компенсации, так сказать, – Сахим на миг пригасил взгляд опущенными веками, потом снова взглянул на помощника почти ласково: 
Скажи, Осама, ты ведь давно понял, что весь полет будешь моим рабом, бессловесным, бесправным существом, готовым исполнять все мои прихоти? – Анзор на секунду запнулся и быстро поправил самого себя: – Ну, почти все – для некоторых ты не подходишь.
Слава… ну, кому-нибудь да слава, проблескам здравого смысла, хочется все же верить, допотопного вида (и где все же дед Вахтанг такую взял?), но, черт возьми, теплейшая одежка не была гневно отринута доблестным рыцарем. У квиринальского СМО просто от сердца отлегло: согреется придурок упрямый, хоть одним дискомфортом меньше, хоть ненадолго. Попросить компьютер повысить температуру в собственной каюте ему, конечно, в башку кучерявую не пришло. Это вулканцы такой привилегией пользуются без зазрения совести, а болящие господа госпитальеры – не, они плоть истязают, дух закаляют, а вернее всего – с включением мозга серьезные проблемы.
А я такую гадость и не пью, – по-свойски отхлебнув из отставленной Джоном чашки, Анзор тоже скривился, вернул ее точно на то же место на столешнице и вновь воззрился на дежурного. – Сахар, Осама, са-хар. Белый кристаллический порошок сладкого вкуса, код репликатора 13373839, три ложки на чашку, я тысячу раз говорил. Трудно запомнить вещи, на которые тебе начхать, правда? – взгляд доктора стал ехидно-снисходительным. – Ну, бедный лягушонок, по всем законам сказки тебе в третий раз отправляться за кофе.
Кажется, незадачливый «заколдованный принц» счел это меньшим из зол, проделав простой маневр: развернуться – и на выход. Пока еще что-нибудь не сказали... душевное.
У вас двоих много общего – вы оба идиоты, – невозмутимая констатация факта прозвучала под шорох закрывающейся двери в коридор, медбрат вполне мог ее слышать… вернее, он не услышать этого не мог. 
Как же тяжелы этой ночью паузы. Как непросто не видеть того, что видеть невыносимо – вот эти внезапные зависания борьбы с накатившей слабостью, дурнотой, удушьем...     
Обожаю, когда ты ведешь диалог за двоих, это как белый шум – так успокаивает, – эдакая внезапная откровенность, типа, и тон самый милый – ну само обаяние доктор, вы что, а кто говорит «ехидна-падла-сволочь», злобно клевещет на хорошего человека. – «Я может»… – явно передразнил друга Сахим. – Не пытайся сложить слова в предложения – не твоё это, – холодно-проницательный взгляд не вязался с мурлыкающим, вкрадчивым голосом: – А «ел» – это ты про когда? Про позавчерашний почти-обед? Хорошо, я понял, это твоя жизнь, гробь её дальше. Не спишь, не жрешь, на чем живешь? – вышло почти в рифму, что, безусловно, скрасило скучный обоим до оскомины, но обязательный разнос врачом пациента, упрямого и бестолкового. – Ты понимаешь, что организму надо хоть чем-то помогать? 
Чистая же правда… и в то же время обязательный номер программы нашего лицемерного цирка, – Анзор по-настоящему озлился. Гнев вообще эти полтора месяца после «знаменательной встречи с однокашником» слишком близко к поверхности кипел, хорошо еще, что для остальных его легко списать на темперамент, и на безысходность их всеобщего положения после выпадения в эти тартарары, конечно.   
Одно порадовало: мистер Сноудон хотя бы временно утеплился и гипо у него все-таки с собой. Аллилуйя, неужели небезнадежен? – именно эта робкая недоверчивая радость, почти удавленная скепсисом в неравном поединке, читалась на некрасивом сейчас, но всегда породистом лице встающего начальника аж двух корабельных медотсеков. Двигался тот и вправду на диво гибко и быстро, хоть барсовой шкуры и не носил, таким манером и позади кресла с Джоном оказался. 
Да кто ж любит колоться-то, – ворчание прозвучало неожиданно добродушно, Сахим тоже хмурится и взвешивает собственную интонацию: недопустимо, размякнет?..
Только закутался, а приходится тут же разворачивать замерзшего, отводить меховой воротник, лишь потом забирая из пальцев гипошприц. Рукоятка привычно ложится в правую руку, левой покуда не бывший врач придерживает бедовую голову друга, наклоняя ее вбок, чтоб не дернулся. Волосы под ладонью и пальцами такие же мягкие, как в первый раз, когда их удалось потрогать, надо же, все тот же черный кудрявый пух. Уж на что Анзор не дама, но пощупать-проверить – так ли мягки, как кажутся, подмывало недели две с момента знакомства; еще воротник темного рыцарского одеяния отвести… черт!.. – под ложечкой заныло резко и сильно, будто не Сахим колол, а Сахима: ключичная ямка стала такой глубокой, и кость выглядела хрупкой, как у ребенка. До боли хочется забрать его в охапку и постоять так молча, потому что все слова сейчас бессмысленны – или лживы, или отнимут силы у обоих.
Все, теперь на тебе пахать можно! – откладывая инструмент, безапелляционно заявил глава корабельной медслужбы, отступая на шаг. – Кровь с молоком, румянец во всю щеку! Сделай еще так, чтоб корм в коня поступил, порадуй доброго доктора, похрумкай овса и сена… или что вам там в пост полагается вкушать?

[NIC]Анзор Сахим[/NIC] [AVA]http://sg.uploads.ru/LiTCg.jpg[/AVA] [STA]Я, голубушка, не хвастун, а гипнотизер-самоучка[/STA]
[SGN]

Самый заботливый гад

Неуспокоенный, крайне активный тип, из тех живчиков, что на одном месте долго не усиживают, в молодости часто переезжают с места на место, меняют дома и квартиры, друзей, к которым просто не успевают привязаться как следует. Род занятий – тоже: сегодня он плотник, а завтра – уже писатель, причем и то, и другое дается ему с легкостью. Целеустремленность его не знает границ, он настолько амбициозен, что начать любое дело с нуля и довести его до победоносного завершения – просто дело чести. Может освоить любую профессию, не только если жизнь заставит, но и чисто из принципа, для самоутверждения. Мужик, который что угодно будет делать хорошо, не просто отлично, а лучше всех. А уж если стезю свою, по душе, или друзей он выбрал окончательно – служить им будет верно и честно, со всей страстью и старательностью. То и другое при этом прикрывается язвительностью на грани фола, а иногда и за гранью, ехидством и ежедневными тренировками окружающих в ненависти к «злому Анзору». Невыносимый, надменный циник, у которого, однако, в хозяйстве идеальный порядок и подчиненные бегают, как наскипидаренные, когда это необходимо. Сам начальства не боится совершенно, ибо выгоды для себя не ищет никогда, а ради дела протаранит что угодно. Нескромен, необходителен, бесстрашен и при этом потрясающе везуч.

[/SGN]

Отредактировано Дмитрий Корицкий (03-12-2018 17:40:19)

+6

8

Тихо хрюкнув в чашку кофе, Джон заморгал часто-часто и отставил посудину, спешно сглатывая:
Ты не шути так больше, Анзор! Я же это... и без тебя от начальства шарахаюсь: что ни легенда, то о том, как этим чертовым католикам маленькие мальчики импонируют! Да я, думаешь, чего небритый хожу – так теперь ещё ты туда же. Вот не пугай больше так, прошу, я ж и раньше времени могу с такого откинуться.
Последнее было лишним.
Настолько лишним, насколько могло было быть: Джон замолк, Осама часто заморгал и поглядел как-то немного исподлобья и очень грустно. Если бы у японцев могли быть коровьи глаза – это были бы они самые. Волоокие и печальные.
Сочувственные, чтоб его. И зачем, для чего сочувственные? Будто бы не смотрели так те немногие, кто был в курсе. Или показалось? Откуда же ему знать, Анзор не делится с персоналом...
На Анзора Джон даже смотреть малодушно боялся.
Нет, ну не дурак ли? Вот стоило снова заикаться?
Или даже не малодушно, не то слово: виновато. Кому-кому, а Анзору уж точно не радостно от таких заявлений. И зачем только обронил...
Снова заныли запястья и кости таза. Эдак игриво, ехидно и напоминающе: мы никуда не делись, привет, дорогой. Скучал?
Не скучал, родимые. Ни минуточки. Вот и что бы теперь такое сказануть, чтоб и клоуном не показаться, и перебить это послевкусие противное на языке от того, что не вовремя глупость ляпнул? Нет, пожалуй что лучше молчать. Усугублю только. Пускай уж Анзор говорит. У него и язык подвешен, и талант не в одном месте сосредоточен: на все руки мастер, из любой ситуации выход найдёт. И из этой тоже. Во всех смыслах.
«Идиоты», «белый шум» – правильно, правильно. Заслужил. Пускай поёрничает доктор, поразомнется.
– Всяко лучше, чем молчать и перемывать косточки лягушатам. А вот за вопрос, тем более прямой и важный, стоило зацепиться языком. Джон смял в ладони непривычно натуральный мех, механически гладя его против шерсти и пропуская сквозь пальцы: почти как у Киннег, слегка покороче и мягче. И цвета другого.
Понимаю. Вчера вечером я ел, часов в восемь. Бутерброды. Надо было на ужин нормальный сходить, ты прав.
И почему сразу гробь? Да, не ем. Забываю. Будильник себе ставить предлагаешь? Кстати, здравая мысль, рациональная, надо будет попробовать. Как в детском садике, честное слово: по будильнику кушать, спать, на горшок... Вот только бы последнее не понадобилось. Но и Анзора понять можно. Он почему злой такой? Не от хорошей же жизни. Встретились когда только-только, какой довольный был. Цвёл и пахнул. Одеколоном, кстати, а не спиртом. Или это от него какими-то ликёрами местными несло эдак сладенько?
Всё понимаю. Налажу режим, угу, – мрачно пообещал Джон самому себе в третий раз за месяц и благополучно уложил обещание на дальнюю полочку памяти. – Ты мне вот что скажи: у меня от всей этой комбинации гадости в организме дополнительных аллергических реакций не может быть? А то глаза иногда слезятся, как при рините из-за пыльцы, но на моего бродячего кустика ничего подобного никогда в жизни не было, проверял.
Плечу стало холодно, а от тона Анзора по коже просеменили короткой чередой мурашки. Вроде ведь добродушно сказал, но потом призадумался, это даже по тону молчания слышно, по тому, как он гипошприц аккуратно принял. И двигается он, конечно... Как эта шуба. Вернее, плащ. Вернее, тот, из кого этот плащ когда-то сделали. Джон не слишком хорошо разбирался в животных Земли: его с самого детства поражало то, что на планете может быть больше десяти видов разных зверей и птиц и не быть ни одного по-настоящему ходячего растения.
Как же они, бедные земляне, играют в «царя горы»? Ведь придумали же эту игру когда-то. А играл ли в эту штуку Анзор, знает ли, что они в качестве горы вместо триффида эксплуатируют?
Ладно, черт бы с ней, с аллергией, меня тут вопрос мучает который год... Анзор, ты в «царя горы» в детстве играл? Как вы на Земле это делаете, что используете? То есть... Ай, сама аккуратность... Спасибо.
Гипошприц ткнулся в самый низ шеи, чуть выше ключицы, довольно болезненно. Это лекарство всегда вводилось малоприятно, то со спазмами мышцы, отказывающейся его принимать, то с жутким жжением. В сравнении с остальными руки Сахима творили чудеса. Тык – и все. И здоров. А так можно было?
Добрый доктор, а обязательно сено? Я бы от чего-нибудь более существенного не отказался, честное рыцарское. А пост пускай соблюдают те же, которые по маленьким мальчикам. Мне искупать нечего, я чист, как варп-ядро, и прост, как одноклеточное. Даже реснички и ложноножки имеются.
Тёплая рука Анзора, приятно лежавшая на затылке, ощутилась одновременно с её исчезновением и отдалась странным чувством сродни потере.
Куда убрал-то... Так спокойно было. Уютно даже. Умеет же, язва, сделать то, что надо, именно тогда, когда надо. Значит, и насчёт еды он прав. Сейчас пойду, непременно, вот только стены кружиться перестанут в очередной раз.
Я кому велел замереть? Дайте хоть Анзора разгляжу. Что-то он притих нехорошо. Что такого усмотрел в ключицах-то?

[AVA]http://s5.uploads.ru/MfEw8.jpg[/AVA]
[NIC]Джон Сноудон[/NIC]
[STA]Ничего-то ты не знаешь...[/STA]

+6

9

Нет, так не пойдет дело, – секунду-другую спустя Анзор шагнул на прежнее место и аккуратно оправил сперва ворот темной госпитальерской туники, потом надежно укрыл покрывшееся гусиной кожей плечо полой плаща, а шею мехом. Умирать самому проще, ей-богу, чем видеть, как кто-то умирает, и чем сильнее преданность, тем больше причин лгать, но Сахим себя не обманывал: он это сделал не только затем, чтоб согреть и дать почувствовать – Джон не один, даже когда все вокруг плывет и уплывает. Для того еще, чтоб у самого сердце не заходилось, чтоб не смотреть больше… на то, что уже увидел.
Глаза Сахима вдруг потеплели, и в лице проступило так не свойственное ему выражение мягкой нежности; он тотчас же словно бы сконфузился, опустил взгляд, перегнувшись через пациента, прихватил с эмалево-белой столешницы гипошприц и отступил уже совсем – загружать его в стерилизатор. Стоя спиной, легче было даже бурчать:     
Ну так хватит откладывать... пора высиживать. «Ел», «бутерброды»... Всё? Да у меня попугай больше слов говорил, – сварливо сообщил главный врач корабля, еще не оборачиваясь. – Могу, конечно, изобразить ритуальную пантомиму с трикодером, и сказать точно, в граммах сверх очевидных полутора тысяч, сколько веса ты потерял за три дня, но оно тебе надо?
Иногда этого кучерявого паразита искренне хотелось прибить чем-нибудь тяжелым. Дальше Анзору для внятности и внушительности пришлось все же повернуться, посверлить льдистыми глазами, снова усевшись напротив:
Говорю печатными буквами: или ты питаешься и спишь нормально, или я к тебе Осаму приставлю для постоянного ухода. Он тебя, конечно, уходит, но неудачникам скучно поодиночке, а вдвоем вам будет весело. Хотя и недолго.
И если бы это было шутливой угрозой – на серьезность докторовых намерений намекал новый взгляд через прозрачные двери, где мыкался вечный объект насмешек. Положиться на него можно было без сомнений, всамделишного неумеху Анзор бы у себя под рукой не потерпел ни дня. Вообще, Сэнго Осама был вовсе не прост по существу, хоть иных обозначений, кроме «идиот» и «кретин» вслух от СМО не удостаивался. С независимым и даже нагловатым видом медбрат этот умел услужить начальству, умел угадать настроение Сахима и исправить его, что шло, разумеется, на пользу дела, но на пользу самому Сэнго – тоже.
Ты не в норме? Это нормально, – как бы небрежно наконец-то отозвался Анзор на жалобу слишком знающего пациента, по привычке высоко сдвигая рукава форменки. – Ты же у нас как надпись на стене в столовой для глухонемых: «Когда я ем, я... как всегда». Еще и поэтому ешь почаще, как друга прошу.
Как бы в ожидании своего сказочного кофе «от Маугли», Анзор поставил локти на стол, сложив красивые кисти у подбородка, задумался элегически – о мире без дебилов, не иначе… на самом деле переваривая неприятную новость. Симптом не был совсем уж неожиданным, однако как же хотелось надеяться, что он не появится-то, а!
Гением от медицины доктор Сахим не был, но ему хватало и знаний, и умений на то, чтобы динамично корректировать под текущее состояние больного, и значит, незначительно улучшать прописанный Сноудону светилами из Гейдельберга комплексный препарат на основе стандартной для Звездного флота «биоблокадной» сыворотки, которая на несколько порядков увеличивает сопротивляемость организма ко всем известным инфекциям, вирусным, бактериальным и споровым, а также ко всем органическим ядам при высадке в чужие миры. До сих пор недуг удавалось сдерживать и даже опережать, но все постоянно меняется... И это в данном случае хреново.
А? – очнулся он, вырванный из задумчивости новым вопросом. – Какой триффид, зачем триффид? – восклицание, видимо, от неожиданности, прозвучало с дедовой, характерно-кавказской интонацией, и холодный, голубой, совсем не грузинский глаз сверкнул недовольно: – Да любой сугроб подойдет, камень, тыква в огороде, господи… нашел о чем размышлять годами. Будто мало с чего навернуться можно. – Теперь доктор буквально отмахнулся и даже насупился: – И вообще горцы в это не играют, они и так цари. – Взгляд у пациента прояснился, отлично, можно с фирменно-кривой ленивой ухмылкой и наподдать, чтоб не раскисал. – Ну, чего сидим, кого ждем? Давай, не хлопай ресничками, простой ты мой, быстрей шевели ложноножками, раз они есть, и двигай в столовую, а то и сена не застанешь.
[NIC]Анзор Сахим[/NIC] [AVA]http://s3.uploads.ru/MPK4k.jpg[/AVA] [STA]Я, голубушка, не хвастун, а гипнотизер-самоучка[/STA]
[SGN]

Самый заботливый гад

Неуспокоенный, крайне активный тип, из тех живчиков, что на одном месте долго не усиживают, в молодости часто переезжают с места на место, меняют дома и квартиры, друзей, к которым просто не успевают привязаться как следует. Род занятий – тоже: сегодня он плотник, а завтра – уже писатель, причем и то, и другое дается ему с легкостью. Целеустремленность его не знает границ, он настолько амбициозен, что начать любое дело с нуля и довести его до победоносного завершения – просто дело чести. Может освоить любую профессию, не только если жизнь заставит, но и чисто из принципа, для самоутверждения. Мужик, который что угодно будет делать хорошо, не просто отлично, а лучше всех. А уж если стезю свою, по душе, или друзей он выбрал окончательно – служить им будет верно и честно, со всей страстью и старательностью. То и другое при этом прикрывается язвительностью на грани фола, а иногда и за гранью, ехидством и ежедневными тренировками окружающих в ненависти к «злому Анзору». Невыносимый, надменный циник, у которого, однако, в хозяйстве идеальный порядок и подчиненные бегают, как наскипидаренные, когда это необходимо. Сам начальства не боится совершенно, ибо выгоды для себя не ищет никогда, а ради дела протаранит что угодно. Нескромен, необходителен, бесстрашен и при этом потрясающе везуч.

[/SGN]

Отредактировано Дмитрий Корицкий (07-12-2018 21:05:41)

+4

10

Сам ты попугай, – беззлобно и разморенно отозвался Джон, откидываясь на спинку, ерзая и прикрывая глаза. Неожиданно вернувшиеся руки уютно укутали в воротник, и захотелось, постепенно согреваясь, так и сидеть, молчать, слушать ворчащего доктора... Интересно, отчего все медики такие ворчуны? Сам ведь недавно ругался на пациентов, отплясывая с трикодером в обнимку. Добродушно ругался, правда, шутил, как мог, пока разглядывал энсина Мигеля...

Мигель тоже не ел. Почти ничего и почти неделю – шесть с половиной суток, Джон запомнил раз и навсегда. Он наведался, немыслимо похудевший и лихорадочно блестящий, под конец дежурства: зашёл, запястьем нервно вытер губы, зажал на секунду меж ними указательный палец и остановился. Задумался. Замер. Оттянул золотушную кожу, водянисто блестящую, зубами. Снова застыл. Отпустил, отодвинул ладонь от лица и внимательно осмотрел сквозь огромные толстые линзы.
– Ты чего аппаратуру не снял, охламон? – забурчал Джон, стягивая перчатки и массируя точку меж большим и указательным пальцем – руки устали. – На полтора часа опоздал, смена не резиновая! Натравлю на тебя триффида в следующий раз...
– Послушай, Джон, - невпопад выдохнул Мигель, снимая с лица непонятную конструкцию из трубочек, стекла и проводков. – Это мы тут испытывали штуку... Пока никак не называется, но, понимаешь, совсем никак. Нельзя на середине бросать. Пока эффект не разобрали. Я ж там... И все. И ночевать оставались. Кофе у нас, правда, невкусный. А триффида...
Он покопался немного в кармане форменки, большей на пару размеров, и вынул оттуда сонно скукоженный росток.
– Он замёрз. Я его на батарею отопительную хотел посадить, но корешки же сожжёт. Нежный он у тебя. А можно?..
Джон торопливо отобрал растеньице, прильнувшее с бескрайней нежностью к его тёплой руке:
– Нет, и не думай даже! Не дам черенковать, он маленький ещё. Садись давай.
Моргая часто-часто и с каким-то остервенением, Мигель присел на край кушетки и ухватился за него обеими руками. Джон сочувственно вздохнул, пытаясь одной рукой настроить трикодер:
– Что, не выспался? Вас бы, заучек, всех по койкам медотсека на здоровый восьмичасовой...
Мигель взглянул карими глазами с желтоватыми склерами и облизнул губы. Водянисто-розовая смесь слюны и крови прочертила неровный полукруг: от уголка рта и до уголка.
– Меня тошнит чего-то. От этого есть не хочется, спать как-то тоже... Во сне руки немеют и ноги. И голова иногда кружится, когда сажусь. Джон, ты... Ты не говори пока начальству, хорошо? У нас опыт в разгаре, только первая фаза, часов через четырнадцать... Я не хочу на карантин опять. Я обещаю, я поправлюсь. Споры же. Веришь же?
А потом его повело в сторону, тряхнуло судорожным кашлем и стошнило на обувь дежурного медика. «Неестественно розовая субстанция с неоднородной структурой», – отметил про себя Джон, отбрасывая на стол трикодер и подхватывая Мигеля, сползающего на пол от кашля.

Джон рефлекторно согнулся пополам, обхватывая себя рукой через живот и комкая в ладони собственные губы. Пары секунд хватило, чтобы отдышаться, только железистый привкус растёкся по гортани, засвербел в носу по всей слизистой и добрался до слезных протоков. Мазнув тыльной стороной кисти по губам, как делал это Мигель, и коснувшись зубами кожи, Джон бросил на запястье беглый взгляд и зло распрямился:
Ч-черт... Завали, а? Анзор, я тебе сейчас двину, а не в столовую. Хватит, может, меня с оленем сравнивать? Или кто там у вас, многострадальных, на вашей планете сено ест? Осама? Ты...
Руку со звонким хлопком он опустил на подлокотник. Чиста, как снежная пустыня, пока там свалку не учредят.
Черт, он самый. Анзор ж не виноват, что я паникёр и параноик. Ё...
Да, это... Блин, – коротко выдохнул Джон, отводя взгляд, – Прости. О своём задумался. Прости, пожалуйста...

[AVA]http://s5.uploads.ru/MfEw8.jpg[/AVA]
[NIC]Джон Сноудон[/NIC]
[STA]Ничего-то ты не знаешь...[/STA]

+5

11

Сейчас согреется. Не развезло бы только совсем… – сложно было, сидя напротив Сноудона, который, между прочим, чертовски органично выглядит в мехах, не видеть, как смягчается его лицо и тяжелеют веки. Но «сложно» и «невозможно» – разные вещи, это всем известно. Анзор вот не видел, он вообще о птичках размышлял. О попугаях, именно.
Медбрат возился в коридоре возле репликатора, видимо, вымерял до градуса температуру кофе и до грамма – сахар в нем, медотсек снова заволакивала тишина, уже не такая свинцовая, правда, дремотная. 
Ладно, если что, койки все свободны, уложу в отдельном боксе по блату, здесь и переночует, лучше даже, послежу повнимательнее. А за едой Осаму сгоняю, будет лягушонка с коробчонкой, уж ударяться в сказки, так прям оземь. Перекусим вдвоем – иногда же надо пользоваться привилегиями страшно незаменимого на рабочем месте СМО, – снова торопить больного не стоило, посидит, очухается, лекарство совсем подействует, снимая головокружение, мутить тоже должно перестать…

…Центральный госпиталь Звёздного флота громаден, но на диво удачно вписан в ландшафт. Корпуса на окраине норвежского городка Эрланд лепятся к приморскому утёсу, вырастают из него. Чуть в стороне от посадочных площадок санитарных флаеров, уступом ниже, а значит, уже за больничной территорией, разместился китайский ресторанчик. Сюда захаживают и городские гурманы, а пролеченные флотские вообще превратили «Бушунмо» – что весьма кстати означает «Летающий воин» – в своеобразный клуб, где можно и приятно пообщаться, и вакансию найти, коли требуется.
Передняя веранда ресторана, вынесенного на самый край скалы, кажется открытой. Однако на самом деле уставленный нарядными столиками длинный зал прикрыт от сквозняков и холода тончайшей перегородкой абсолютной силовой защиты. Она не бликует, как обычное стекло, но служит не менее надёжно. За ней – почти гравюра на серебре: Северное море по-зимнему сурово, пронзительный январский ветер под небом полярной ночи срывает с гребней волн белые барашки. Но это всё-таки море, пусть неприветное и холодное, а значит, смотреть на него можно бесконечно. Не менее интересны посетители – разношерстные, во всем расовом составе Федерации представленные.
Обрывки разговоров доносились со всех сторон. Слева что-то горячо обсуждала компания, судя по употребляемым словечкам и выправке – свободных от службы пилотов. Провожая взглядом молоденькую девушку в униформе с горчично-желтой водолазкой, ковыляющую в поддерживающем её антигравитационном поясе, справа и впереди Анзор увидел занимающую стол разновозрастную ватажку мужчин в темном. Госпитальеры… привезли, наверное, кого-то из пленных или заложников на лечение... воронье, конечно, но вечно с живыми трофеями возвращаются, надо отдать должное, – сердце екнуло, когда Сахим зацепился взглядом за странно знакомую темнокудрявую голову, но человек сидел спиной, и не думал поворачиваться.
Ладненькая китаяночка в облегающем красном платьице наконец-то приносит заказанный ужин. Крабы, ещё полчаса назад бодренько ковылявшие по дну огромных прикухонных аквариумов, разрублены пополам, обжарены, украшены зеленью и румянятся корочкой на тарелке. Ресторанчик славен шанхайской кухней, дары моря составляют львиную долю меню, и коли в Шанхае, у Жёлтого моря, крабов принято есть осенью, нет резона отказываться от устоявшейся за века и века традиции на норвежском берегу круглый год – таково кредо хозяина «Бушунмо».
– …Не все решается сердцем, иногда нужно подключать мозг. Конечно, я им стану. Во-первых, я великолепный хирург, – без тени сомнений заявил Анзор, вернувшись вниманием к своему молоденькому собеседнику. – Во-вторых, я хороший товарищ, честный человек, я храбрый, красивый, сильный, ловкий…
– Великолепный? — парень немножко даже неприлично удивился.
– Великолепнейший! — нисколько не обидевшись на его удивление, подтвердил Сахим.
«Может быть, он сумасшедший?» - большими буквами было написано на робком лице напротив.
– А я не джентльмен, и скромность как положительное качество отметаю, — спокойным и ровным голосом, глядя в почти испуганные глаза, заявил претендент на место начальника медслужбы «Квиринала». – Оно мне не подходит. И оно мешает работать – это якобы непременное свойство положительной личности. Так что я нескромен, нахален, пожалуй, даже нагл.
«Сумасшедший! – теперь эта догадка явственно читалась на лице вероятного коллеги. – Обыкновенный сумасшедший».
– А опасаться меня не надо, – ласково въедаясь в юнца своим хватающим за душу взглядом, продолжал Анзор, – я нормальнейший из смертных. Я только предельно откровенен, вот в чем дело, – закончил он чуть рассеянно, отвлекаясь на внезапно повышенные тона за столом «космических рыцарей». Обладатель шапки тёмных кудрей тоже вдруг неуклюже воздвигся с видом «щас спо… скажу»…

О, такое резкое изменение позы не к добру, телепатом быть не надо… достаточно быть врачом, который настороже и представляет, чего опасаться… ну или что просто может произойти, потому как неаргументированный оптимизм – верный признак скудоумия. Джон еще сидел, скукожившись, а Сахим уже стоял, вернее, летел к нему, огибая стол. Как вскочил, когда вскочил – сам не понял, подбросило, как пружиной. Еще и полотенце одноразовое успел выдернуть на бегу из так кстати открытого недавно шкафчика – не всякий факир бы сумел, а Анзор сумел. Облеванный пациент – это не есть хорошо, а чтобы доктору таким не стать, надо правильно встать – обок и не прямо перед лицом. Перед ним сложенная ткань оказалась – на случай уже и не нежданчика.
Но нет, обошлось, по злобному взору видно – обошлось, г-н рыцарь уже выпрямился в кресле, принял приличествующую ему горделивую позу, а Сахим, еще на секунду задержав руку в предлагающем жесте – точно не надо, уверен? – все так же не глядя на друга, чтобы не смущать, складывал полотенце нарочито небрежно, как высокомерный официант, презрительно недовольный некредитоспособными клиентами – ходит тут всякая шваль по приличным заведениям, занятых и важных людей морочит. Только очень проницательный человек рассмотрел бы за этой пантомимой облегчение… и, пожалуй, неожиданную в таком язвительном типе стыдливость. Почти не глядя, царь и бог медотсека коротким точным тычком пристроил рулончик супергигроскопичной ткани на светло-серую полку-консоль позади себя, и наконец-то посмотрел на Джона глазами кроткими – госпитальеру любому на зависть, да что там… капеллану корабельному впору:
Злой ты, брат Джон, а еще в ордене. «Завали», «двину»… Совести у тебя нету, врача обижать – это грех большой, как дельфиненка убить, – брякнул Анзор. – Знаешь, слова ранят!
Протянув руку уже вперед, он полумашинально провел пальцами по меху воротника, будто его успокаивая, а не Джона, опять показавшего зубы как бы.
Олень? Ну какой ты олень, не дорос еще, а вот баран первостатейный, – видимо, как раз из-за непривычных тактильных ощущений обоих время от времени замыкало на зоологической тематике. – Совсем дошел, болезный, – и в тоне по-прежнему слышалось вовсе не сочувствие… вернее, по большей части упрек, а не сочувствие. – Я не Осама, – как тупому, напомнил Сахим, и пальцами перед лицом Сноудона пощелкал крестообразно. – Мы – не рабы, рабы – немы, а я, видишь, с тобой балакаю приятно, – показательно вдруг озаботившись, доктор даже на профессиональный тон сбился вроде бы ненароком: – А до этого какие-то галлюцинации у Вас бывали? А по пьяной лавочке? Белочка не посещала, беленькая такая?
Медитативное поглаживание приятного на ощупь – это, конечно, здорово, полезно и прочая, но пора и честь знать. С сожалением и громко (чтоб слышал, паразит такой!) вздохнув, Анзор элегантно обрадовал собой кресло, продолжая бухтеть:
Вообще, это ты меня не пугай, я на тебе как на войне, ей-богу… с тобой, то есть, а между прочим, «Не ты у меня тут один в заботах. Я вот Суходрищенск грудью прикрывал!», как говорит мой дед. Сам дошел и меня довел, я был цветущей маргариткой, и посмотри, во что ты меня превратил. А ведь другого меня у тебя не будет!
Это был апофеоз пафосной укоризны, доктор сам чуть не раскололся и не заухмылялся, хорошо, как раз Сэнго наконец принесло. Вовремя, что удивительно.
[NIC]Анзор Сахим[/NIC] [AVA]http://s3.uploads.ru/MPK4k.jpg[/AVA] [STA]Я, голубушка, не хвастун, а гипнотизер-самоучка[/STA]
[SGN]

Самый заботливый гад

Неуспокоенный, крайне активный тип, из тех живчиков, что на одном месте долго не усиживают, в молодости часто переезжают с места на место, меняют дома и квартиры, друзей, к которым просто не успевают привязаться как следует. Род занятий – тоже: сегодня он плотник, а завтра – уже писатель, причем и то, и другое дается ему с легкостью. Целеустремленность его не знает границ, он настолько амбициозен, что начать любое дело с нуля и довести его до победоносного завершения – просто дело чести. Может освоить любую профессию, не только если жизнь заставит, но и чисто из принципа, для самоутверждения. Мужик, который что угодно будет делать хорошо, не просто отлично, а лучше всех. А уж если стезю свою, по душе, или друзей он выбрал окончательно – служить им будет верно и честно, со всей страстью и старательностью. То и другое при этом прикрывается язвительностью на грани фола, а иногда и за гранью, ехидством и ежедневными тренировками окружающих в ненависти к «злому Анзору». Невыносимый, надменный циник, у которого, однако, в хозяйстве идеальный порядок и подчиненные бегают, как наскипидаренные, когда это необходимо. Сам начальства не боится совершенно, ибо выгоды для себя не ищет никогда, а ради дела протаранит что угодно. Нескромен, необходителен, бесстрашен и при этом потрясающе везуч.

[/SGN]

Отредактировано Дмитрий Корицкий (10-12-2018 21:18:31)

+3

12

Дельфинёнка... Из тебя, родимый, дельфинёнок, как из меня балерина с Ромулуса, – подумал Джон, мучительно пряча и взгляд, и всё лицо в остывшем кофе и допивая его размашистыми, непосильными гортани глотками. – Вот сказал так сказал... Умею же я иногда.
«Ранят».
Засаднило, как свежей шишкой, где-то под кожей лба.
Умею же я... Блин. И не знаешь теперь, что и сказать-то. Как глядеть, как чего... Вот как тебя теперь, Анзор? Что мне сделать, чтоб видно было раскаяние? «Ничего-то ты не знаешь, Джон Сноудон», да? Вот и почему я такая мямля ровно тогда, когда горланить следует в объяснениях на весь медотсек? А как про теологию лясы чесать, так хоть вечность могу, и хрен меня остановите. Дурак я, кажется. Может, и хорошо, что помру?

...Отчаянно. Откровенно отчаянно, рубаху порвав на груди. Разметавшись, раскрывшись, замаявшись, отдирая клоками ткань: плохо, плохо мне! Дурно, больно, и тошно, и некому, некому руку...
...А за окнами панорамными - триста верст серо-бурых ночей. Полярных, потусторостенных, адовых. Ночей-ножиков, ночей-серпиков лунно-сахарных, до синяков под пальцами: подайте хоть парочку, я прошу... Умоляю. Господи...
– Да ты, сука, ещё ерепенишься?
Как в три горла. Басом – откуда взялся? Неведомо! – Громче!
– Ты позволил, ты, ты допустил! Допустили, вы все допустили!
Чуть слюной не брызжа. До когтей на сердце. Доколе?
– Да какой вам Господь? Вам бы Господа, к чертовой матери, пустопорожние головы, как эмблему на щит присобачивать! Кто вам Господи, кто вам Господи?..
– Кто вам Господи! – закричать; по столу, кулаком, костяшками, кости глубже, глубже под мясо никчемное ударом втряхивая и своё, и чужое, – Кто вам? Вам, двуличным, вам, сукам, мало того! Языками сцепившись, кататься по деревяшкам кружек под старину и тружёные перемывать сухожилия – вас на кости не хватит! Сволочи. Суки. Кобели. Вас с травой не сравнить, которую вы ногами немытыми ходите. Вас ни с чем не сравнить, рыцари. Вас штабелями у подножия святой земли Иерусалимской уложить, граблями ровняя, вас в перегнойную кучу отдельную ссыпать, чтоб на нутре не росло, не стыдилось корнями, не жрали вас черви. Чтобы вы...
Тихо выдохнуть. Долбануть кулаками по столу; обреченно? Нет, это кажется. Вам пусть кажется, пусть: думаете, я теперь одной кружкой брошенной и башками целыми упокоюсь? Суки...
– Сволочи. Суки. Слов на вас нет, ненавижу как. Поголовно, до каждой складочки, до аппендиксов, помолекулярно и поклеточно, до рибосомы последней, что вам Дарвин на память даровал! Ни одного слова, ни единой бактерии не достойны. Не достойные!
И, подумав:
– Чтобы вы все сдохли, сволочи.
И ударить по столу. Что, что снова? Нельзя? Кричать нельзя? Шумно выдохнуть? Громко выступить? Ну и что, что заметят в Ордене? Казнят?..

Из тебя, родимый, дельфинёнок, как из меня топ-модель вулканская. Даром что не бывают, зеленоухие.
Улыбнуться, взгляд вскинув.
Анзор... Эй.
Осторожно поймав за руку, Джон придержал её меньше чем на секунду на своём плече. Как тогда, в «Бушумно», у берегов скалистой Норвегии.
Эй. Не будет, не ревнуй. Прости меня. Мне просто плохо. Это пройдёт, я тебе обещаю. Выберусь же. Веришь же?..
[AVA]http://s5.uploads.ru/MfEw8.jpg[/AVA]
[NIC]Джон Сноудон[/NIC]
[STA]Ничего-то ты не знаешь...[/STA]

+6

13

Вся жизнь – это конкурс красоты, – буркнул главный медик корабля, так и не ставший умилительным загубленным злыми рыцарями дельфиненком. Сбыча мечт отменяется. – Вулканки, не вулканки…  Жизнь бардак, а бабы в нём трудяги...

…Разрывая бумажную обвязку палочек для еды, Анзор продолжает представление… во всех смыслах этого слова.
– Я – хороший врач и легко найду себе другую трудную, плохую работу, – это говорится рыжему парню напротив взвешенно, почти с печалью в светло-голубых глазах, настоящей. – Но я не согласен на абы что, – падла-ехидна вдыхает поглубже и выпаливает единым духом: – Я межгалактический-опер-джедай-ниндзя-лыжник-убийца-времени! Те, кто будут жить после меня, обо мне вспомнят, обязательно вспомнят добрым словом… Каким? Надо сегодня решить… 
Очередная острота вылетает уже совсем по инерции – стол госпитальеров совсем уж не по-монашески взрывается возгласами и бранью.
Джон Сноудон, тихоня и доброжелательный интроверт, идеалист, мальчик из хорошей семьи, он и слов таких не знал даже год назад, отлетав чуть не десяток лет на боевом корабле. Но голос. Голос изменился за год, и прежний – нельзя не узнать, невозможно перепутать – басит он там, не басит...
– Вот это да... – округлив глаза, поражённо выдыхает Анзор, и роняет половинку жареного краба в соусную лужу на тарелке.
Рыжий парень непонимающе смотрит на собеседника. Тогда Сахим показывает пустыми палочками на курчавого горлопана, кроющего собратьев почем зря:
– Сноу. Привел меня в полнейший восторг.
Вопреки словам, все шутовство с долеченного доктора слетело еще десять секунд назад, а сам он уже пару мгновений стоит… нет, летит к рыцарскому застолью… или дебошу. И напарывается на взгляд после стихшего как раз крика.
Там не гнев, там ужас, режущий смертный ужас человека, сорвавшегося в пропасть, через миг после того, как становится ясно – хвататься уже не за что, падение спиной вперед не прекратить. Смирение или сожаление… снова непереносимый ужас. Долгие секунды перед тем как разбиться в кровавую смятку. Мгновенная вечность.
– Джон, пойдем. Вставай-вставай, пойдем, – глядя в темные, потускневшие глаза абсолютно без мысли, Сахим сам вздергивает друга на ноги, отмечая мимолетно для себя, как трудно тот поднимается, как у него, уже развернутого к Анзору лицом, бессильно обвисают плечи. И прижать к себе, накрывая ладонью пушистый кудрявый затылок, пряча его пустое лицо ото всех на собственном плече – как вдохнуть после выдоха, ничего иного просто невозможно.   
Анзор дергает щекой, переступает, не выпуская друга из охапки, обнимая его увереннее, удобнее, говорит негромко и даже для себя неожиданно ровно:
– Прошу прощения, господа, – такая безупречно вежливая интонация почти неуместна сейчас, почти смешна, может быть, даже кажется издевкой. – Позвольте нам уйти, мой друг плохо себя чувствует.
Да он еле стоит, хоть и закаменел под руками…
– Ты можешь идти? – это уже совсем тихо, на ухо. – Надо. Я помогу…

Не «эй», и сорок лет уже скоро Анзор, – гроза медотсека акцентированно покосился на руку у себя на плече. – Я не ревную,– прозвучало достаточно обиженно, хотелось надеяться, – я к твоей совести воззвал.
…кажется, слишком успешно, до всамделишного устыжения… – поджав губы, Сахим вовремя заткнулся. Вот уж прямо по писаному: «Искусство побеждать заключается в том, чтобы удивлять соперника там, где он заведомо силен». Уел, злой-циник-медник-медик уел госпитальера на почве морали, всерьез, ну надо же! А ведь всерьез-то как раз ие собирался, паясничал. 
Чтоб скрыть мгновенную тихую панику, СМО подхватил движение Джона, продолжил его, сцапав сухими и теплыми пальцами щетинистый подбородок, профессионально-плавным и точным движением поворачивая чужое лицо к свету, чтобы заглянуть в глаза. Блестят. Слава богу, не влажно. Сухой блеск, конечно, тоже признак нехороший, однако зрачки не сужены, не расширены, и взгляд не плывет – и то ладно.
«Просто плохо», ну да… И ты думаешь… – слегка рассеянно отозвался доктор, так же аккуратно поворачивая голову пациента в другую сторону, чтобы проверить одинаковость сокращения зрачков, – я этого не вижу, бледнолиций брат мой?
Мда. Ну, до ранее объявленного «румянца во всю щеку» тут, конечно, и вправду парсеков сто – человеческого, имеется в виду, румянца, но и от вулканского нежно-зеленого откочевали – на том, как говорится, спасибо Асклепию и Гигейе.
Это кресло, рядом со Сноудоном, само собой, не было таким эргономичным и комфортным, как собственное, начальственное, но, не шелохнувшись при не самой удобной позе, Анзор сидел, пока не высмотрел все, что считал необходимым ...и еще пару секунд на взаимное успокоение, на выравнивание дыхания. Лишь тогда, отпустив лицо друга, доктор Сахим сунул руку в карман, и, скучливо качнувшись вместе с упругим сиденьем, ответил на слишком торопливые вопросы – врастяжку, щурясь, почти небрежно выплевывая нужные слова:
Да куда ж ты денешься? Выберешься, ясен хрен. Сам не выберешься – я вытащу, как миленького, надо будет – и за уши. Разве тебе уже не лучше?
Кресло качнулось еще раз, вернее, совершило колебательно-вращательное движение – Анзор придерживался за край стола свободной рукой. Пауза повисла вовсе не за-ради вескости утверждений, просто, наклонив лысеющую голову и выстукивая по белой эмали столешницы почти у торца тихую короткую дробь твердыми подушечками, врач думал, и уже несколько о другом, хотя и в продолжение темы.
Стоит, пожалуй, рискнуть, – кресло так же резко замерло. – Если получится, одна проблема решится совсем, хотя бы на время, другая... Надежда помогает людям побеждать непреодолимые препятствия, но одними надеждами тешить не стоит. Нужна еще привязка сильнее надежды. Дольше, во всяком случае.
Вот что, – прямой взгляд светлых глаз, в которых что-то еще сейчас было, кроме холода, снова уперся в лицо Джона, обрамленное сивым воротником, – …Венера моя в мехах. Дело у меня к тебе, если выручишь, спасибо скажу. Знаешь, что ваши везли парнишку с Мэнора в Гейдельберг? Знаешь, наверняка. Поручили его на время полета доктору Ноллу, – напряжение и озабоченность во взгляде вспыхнули острым раздражением, которое и в голос просочилось: – Доктору Ноллу, ну, соображай! Не хочу наговаривать на другого врача... – лицемерная попытка в служебную этику и задумывалась провальной, – ...особенно, если он бесполезный алкаш... – Анзор перестал играть голосом и тот стал настоящим – полным усталости и глухой злобы на весь мир, склеивающей челюсти: – Мальчишка тяжелый, за ним глаз да глаз, а брат ваш Нолл не просыхает. Кроме тебя, мне пациента доверить некому, никого в коричневом среди господ рыцарей больше нет, а ответственность за него полную мне не отдадут. Уве этот… я его не знаю. Может, и отличный спец был, но уж больно тип скользкий, вечно в сотне мест сразу ошивается. – Взгляд еще затяжелел, стал угрюмым и требовательным: – Возьмешься?
Лишь тот, кто считает себя всемогущим, винит себя за всё, что творится вокруг. Сахим иногда мнил себя богом – без дураков. Если бы он тогда не ушел с «Удачи», может быть, и Сноудон бы так не вляпался. Что было бы с самим Анзором от пары тех же самих царапин? Да ничего, недельный насморк – и только.
А Джону это стоит жизни, – не слишком подвижное лицо начальника квиринальских медотсеков застыло в привычную маску надменности.

[NIC]Анзор Сахим[/NIC] [AVA]http://s3.uploads.ru/MPK4k.jpg[/AVA] [STA]Я, голубушка, не хвастун, а гипнотизер-самоучка[/STA]
[SGN]

Самый заботливый гад

Неуспокоенный, крайне активный тип, из тех живчиков, что на одном месте долго не усиживают, в молодости часто переезжают с места на место, меняют дома и квартиры, друзей, к которым просто не успевают привязаться как следует. Род занятий – тоже: сегодня он плотник, а завтра – уже писатель, причем и то, и другое дается ему с легкостью. Целеустремленность его не знает границ, он настолько амбициозен, что начать любое дело с нуля и довести его до победоносного завершения – просто дело чести. Может освоить любую профессию, не только если жизнь заставит, но и чисто из принципа, для самоутверждения. Мужик, который что угодно будет делать хорошо, не просто отлично, а лучше всех. А уж если стезю свою, по душе, или друзей он выбрал окончательно – служить им будет верно и честно, со всей страстью и старательностью. То и другое при этом прикрывается язвительностью на грани фола, а иногда и за гранью, ехидством и ежедневными тренировками окружающих в ненависти к «злому Анзору». Невыносимый, надменный циник, у которого, однако, в хозяйстве идеальный порядок и подчиненные бегают, как наскипидаренные, когда это необходимо. Сам начальства не боится совершенно, ибо выгоды для себя не ищет никогда, а ради дела протаранит что угодно. Нескромен, необходителен, бесстрашен и при этом потрясающе везуч.

[/SGN]

Отредактировано Дмитрий Корицкий (16-12-2018 06:44:13)

+2

14

То ли вздохнуть, то ли всхлипнуть рвано, и – задержать дыхание. Чья-то тень рядом, тень, на клокотание ненависти примчавшаяся. «Что же, за мной из ада? А пусть и так».
Кинуть в сторону взгляд. Отчего-то внезапно (ведь секунду, секунду назад все кипело, кулаком по столу и до крика, срывалось и неслось – что же, совсем сорвалось?) не осталось сил. Ни глаза отвести, ни закрыть, ни с места сдвинуться. Ни прочесть то, что во взгляде напротив написано.
«А я и так стою», – хочется улыбнуться, но получается только смотреть, узнавая. Не выходит улыбка, не выходит радости встречи: ничего не выходит. Из-под лёгких и дальше, откуда-то из грудины расползается что-то жуткое метастазами, пеленает органы, и какой-то кусок сознания отмечает: «Уже сердце. Уже к мозгу. Спинному. Скоро дальше, до головы дойдет». Скользит между тканями, изолирует дыхательные пути, мышцы огораживает чем-то склизко-бесплотным, как будто бы чем-то... Как будто ничем. Пусто в сердечной сумке, пусто в лёгких. Вакуум. Втягивает.
На какой-то из граней сознания вырастает недоумение. Разве так может быть? Разве это – принятие? Если так, то не стоит ещё ничего принимать. Как-то в книжках, как-то в паддах написано было... Вспомнить бы, как. Вспомнить бы, как надо думать.
Надо бы сосредоточиться на том, что говорит дорогой друг, понять, что он делает, к кому обращается; но лоб утыкается в знакомую форменку, на затылок ложится рука привычно тяжёлая, пахнет чем-то сладким... «Анзор», – вспоминается вдруг, и с чего-то, казалось, радует. Имя вспомнил. Человека узнал раньше, чем про имя подумал, чем вообще думать смог, а имя – вот оно, только сейчас дошло. «Анзор». То ли вовремя, то ли не надо.
Порой, наверное, всё-таки стоит дышать.
Джон чувствует, как расправляются внутри лёгкие с шелестом, и дышать больно до рези, до крика новорождённого, первый раз этот воздух вдыхающего. Размыкаются лёгкие, дергается диафрагма; над ней – пусто.
Он пытается слушать слова, но быстро бросает. Безнадежное дело. Вокруг мозга такая же пустота, как во всем теле, и немного тянет под коленками. Рефлекторно, бездумно кажется, что сейчас упадёт. Как животные это чувствуют. А спасительной норы нет ни рядом, ни на горизонте. Анзор есть.
Он тянет куда-то, и Джон ступает следом. Что-то вновь говорит, что – не слышно от шума в ушах; лишь кивнуть остаётся. Кивнуть, ухватиться сподручнее за руку и шагнуть из-за столика в неширокий проход. И цепляться, цепляться крепче всей кожей за ткань одежды, и стопами за обувь, и волосами за сквозняк, чтобы знать – не везде пустота. Где-то вокруг ещё что-то от мира осталось.

От мира вокруг оставался Анзор.
Зафырчав негромко, Джон позволил собой повертеть и в глаза позаглядывать: медицинский приём же, и мало ли, что там розово-романтического напридумывали человеки про какие-то жесты. Хотя, конечно, смешно. Пафосно. Так и нужно: смешно и пафосно, выходя потихоньку из этой чертовой драмы, на зубах навязшей похлеще болотной тины.
Сорок лет? Ты куда так размашисто округляешь, маргаритка? Индеец нашёлся... – и покорно подставил физиономию под детальное изучение. – Ты ещё фонариком посвети, на рефлексы проверь. Вчера ведь смотрел, думаешь, я успел бы мутировать?
А ведь и впрямь... И впрямь не по двадцать уже. Обоим, – с удивлением, но без шока отметил Джон, отодвинувшись и разглядывая макушку Анзора. – А ведь раньше оба были одинаковыми барашками. Разве что у тебя лежали нормально, а я так и бегал, лохматый. И ведь планировал в двадцать семь быть главой медотсека на какой-нибудь из «Валькирий», вот уж мечта и любовь всей жизни с малолетства, и дружбу водить с капитанами и адмиралами... Не успел, получается. Значит, надо будет успеть.
Где-то что-то мерно пощелкивало в ночной тишине, как старинные часики с маятником и кукушкой. Джон специально когда-то выучил, что кукушка – птица такая лесная, серо-пёстрая, из терранских лесов, и что годы жизни она умеет предсказывать.
Скажи, кукушка, сколько лет мне осталось? Много ведь? – Ещё немного пощелкало и прекратилось. –  Волшебно. Значит, не год и не два.
Поражаясь собственной наивности, Джон усмехнулся косо и склонил голову:
Мои уши в твоём распоряжении, ты же знаешь. Но для начала я сам ещё порыпаюсь, а то ты и оторвать их можешь. В целях профилактики.
Взгляд Анзора тревожаще посерьезнел и прицепился внутренними крючками. Немедленно захотелось стряхнуть его и расслабиться: раньше ровно с таким видом он рассказывал про зверского препода за пятнадцать минут до пары и передавал изменения в графике дежурств, по которым Джон уже должен был быть в медотсеке «Удачи». Старательно небрежно откинувшись на спинку кресла, Джон утонул в меху и только улыбнулся на обращение:
Скажи спасибо, что не голая и без гривы до задницы.
Анзор посмотрел ещё раз, ещё серьёзнее, и Джон примолк: без дела уж кто-кто, а Анзор вот так смотреть не станет. Парнишку с Мэнора в Гейдельберг...
Парнишку с Мэнора Джон запомнил отлично: у вихрастого пацана был презабавный вид и взрослый взгляд. И глазища на пол-лица любопытные-любопытные. Никакого особо нежного чувства к детям Джон никогда не питал, и этот не был исключением, однако Анзор заговорил о нем зачем-то, да ещё так серьезно. Поэтому Джон кивнул и приопустил веки, тщась восстановить по памяти медкарту и только затем ловя мысль:
Мальчик-то наполовину соотечественник. По отцовской линии.
Кому-кому отдали? – недоверчиво переспросил он через секунду, распахивая глаза во всю ширь. – Этому педофилу и алкоголику? Да ты его видел вообще, ему же нельзя детей поручать, он же... Нельзя ни в коем разе!
Этот лысоватый, масляный и вечно хриплый падре Нолл с начала полёта вызвал отвращение, граничащее с ненавистью: называть подобное существо «братом» не поворачивался язык, а педофильские замашки, как и самые извращённые практики с психологическим насилием, и запивание коньяка портвейном так легко пририсовывались к мерзостному портрету, что Джон ничуть не удивился, узнав о правдивости последнего. Теперь на грани подтверждения было и первое; Джона ментально вывернуло от одной картинки, нарисованной фантазией; его лицо мгновенно приобрело мученическое выражение, а крылья носа гневно раздулись одновременно с дёрнувшейся щекой:
Да хоть целый детский сад от этого падре, чтоб его, я готов забрать! Хоть к себе в каюту пацана подселю! Нет, не надо в каюту, это я образно... Разумеется, возьмусь. Нельзя этому алкоголику детей доверять, категорически! Правда, я, кроме визуального... Медкарту не видел. Это один из тех «везунчиков» мэнорских, как я понимаю?
Вот надеялся, надеялся, что отступает драма... Где уж нам, медикам, – невесело подумал Джон, шаря по столу в поисках падда, но отчего-то не испытал сожаления. Горячо любимая работа, видимо, в любой форме остаётся горячо любимой работой...
[AVA]http://s5.uploads.ru/MfEw8.jpg[/AVA]
[NIC]Джон Сноудон[/NIC]
[STA]Ничего-то ты не знаешь...[/STA]

+6

15

Педофил? – кажется, глаза блеснули уже и не злостью, а ледяным бешенством, но Сахим пригасил этот неожиданно жадный блеск набрякшими от усталости веками.
Гнев соблазнял, гнев на Нолла соблазнял почти неодолимо – однако по делу ли? У Джона вечно фантазии – сам же признается, что с опаской к собратьям… с опаской. Неужели те докатились до того, чтоб настолько позорить орден и брать в ряды даже таких… Вряд ли. При всей неприязни к дрянному человечишке представить это сложно – честь братья госпитальеры блюли, пусть хотя бы для виду.
Откуда знаешь? – снова этот жесткий, гортанный, напористый акцент прорезался в вопросе. – Мразь! – все-таки выплюнулось до едкости горькой желчью и стало чуть менее тошно. Чуть менее. Пока. – Глядеть на него не могу, – есть на кого стравить злость, боже, безопасно признаться в ней, глодающей изнутри. – Не знаю, я бы еще догнал и пендель дал, каждый раз, как вижу. Просто дрянь!
Ладно… мелочь, а приятно, роздых душе, но главное не это, главное – наживка проглочена. Охотно так, без сомнений, сразу, единым мощным хапком, – Анзор тоже наблюдал из-под ресниц, машинально прислушиваясь к мерным щелчкам аппаратуры в соседнем помещении – дверь, что ли, не прикрылась толком? – И нет, не крючок это, хоть по конфигурации и схоже, это – якорь. То, что будет удерживать для жизни… и в жизни. Прием же простейший, сам на него попался: плохо тебе – помогай тому, кому еще хуже. Есть силы, нет сил – никто не отменяет ответственность за другого, не врача ей учить, это уже при выборе профессии откалибровано нужным порядком, а за годы учебы вбито в уровень рефлексов: сам сдохни, а о пациентах позаботься.
Один из, – как же, сплевал горечь, ага, щас, и даже на равномерные звуки не отвлечься, чтоб не кривиться в отвращении и глухой злобе – тишь, нет тех звуков. – Насколько я знаю, вообще единственный доживший до эвакуации.
Не самого широкого доступа информация, но в медслужбе Звездного флота месяца два назад прошла в качестве предупреждения, да толку-то! Повторных случаев в Федерации не было, но, если что, спасти бы все равно никого не успели – нечем. И выжившему-то помочь практически нечем.
Если бы мы долетели, довезли мальчишку нормально до Гейдельберга, может быть, нашли бы, чем уничтожить эту пакость, как восстановить то, что она собой земестила… – Ненависть опять заклокотала внутри, и будто унимая ее, Анзор крепко потер намечающуюся плешь – к собственному бессилию ненависть, и к тому неизвестному, что убило на Мэноре пару поселков.
Сам все найдешь про мальца, сам все изучишь, я сволочь и не буду облегчать тебе существование, – малодушно, да, но Сахиму пока хватило тошнотворного за вечер, влезать в объяснения хотелось меньше всего, да и смысл? – все равно Джону читать и анамнез, и результаты исследований странной субстанции, до растерянной злости скупых на надежды найти выход. – Да здравствует мыслительный процесс! – доктор поднялся, чтобы пересесть на подобающее начальнику место… с неподобающе усталым видом, плохо замаскированным под недовольство всем и вся, теперь уже буквально отмахнувшись от друга: – Да хоть сам к нему в каюту селись, парню нужен уход…
Только бы проглотить застрявшее среди голосовых связок комом, несказанное, но понятное обоим – «больше-то я ничего не могу», только бы глаз ненароком не поднять, только бы не прочел в них Джон то же самое и про себя.
Калька ведь, абсолютная калька. 

…Рыцари, честь им и хвала хотя бы за это, молчали, гробовая такая тишина над столом повисла, ни ответа на извинения, ни ропота, ни попытки задержать – тоже, видать, огорошило, но кстати. Как они вдвоем доправились до столика с окончательно оробевшим рыжим парнем – соседом Сахима – загадка иногда все-таки милостивой природы. Объяснение «волоком», правда, было самым честным, Джон почти не переступал, и у стула встал совсем столбом.
– Сядь, – велел Анзор тихо, твердо, но без малейшего раздражения, только такой тон сейчас и мог быть услышанным.
Может, даже принажать на плечо, чтоб дошло? Нет, понял, сам сел, хорошо. И хорошо, что воду успели в бокалы налить, до того, как принесли заказ, и хорошо, что просто воду. Под ботинком что-то жалобно хрустнуло – палочка, одна из оброненных в спешке хаси… м-да, поужинали празднично, отметили выписку.
– Попей, – тем же тоном приказал Сахим свежеприведенному сотрапезнику, вкладывая стеклянный сосуд прямо в непослушные ледяные пальцы, избегая смотреть выше ворота госпитальерской рубашки. – Бен, это Джон. Извини, он... ну ты видишь, Сноу и есть Сноу. Как в той истории: «Мы играли с папой в снежки, до сих пор комок в горле стоит».
– Песен, еще не написанных,
Сколько, скажи, кукушка, пропой, – тепло, глубоко, саксофонно вывел голос певицы в облегающем, но по-китайски скромном платье из темно-синего, матового шелка. И когда она только появилась, гибкая, с мелкими, махровыми нежно-розовыми цветами, обрамляющими узел тяжелых волос, низкий, у самой тонкой шеи?.. Обнаженные до плеч тонкие руки, изящные ладони охватили старомодный, чисто для декорации микрофон на никелированной стойке, огромные, совсем не азиатские глаза, темные, как у Джона, но полные нежной задумчивости, обвели зал.     
– Камнем лежать, или гореть звездой?..
Звездой…
И песню отсекло – рыжий умница врубил вокруг столика изоляционную сферу…

Не нравится Венера – будешь Cнегурочкой, – набычившись, неуступчиво буркнул гроза медиков и пациентов «Квиринала». – Иди тогда, зажигай, елочка стынет, – распорядился он, активируя встроенную в стол клавиатуру. – И шубу с собой бери, с царского плеча, куда она мне… и куда тебе без нее. Голая снегурка – зрелище, которое может травмировать детскую психику. Вот за что мне наказанье такое, а? – кто скажет, что так вздыхающий доктор Сахим – не безвинный страдалец, тот человек бессердечный и бессовестный, точно. – Давай, давай, стучи уже копытцами, да про овёс в столовой не забудь, – еще один вздох человеколюбца и терпеливца, растроганного собственной добротой: – Пока у тебя не отросло собственное серое вещество, на, пользуйся моим, – даже кресло здесь скрипит саркастично.
[NIC]Анзор Сахим[/NIC] [AVA]http://s3.uploads.ru/MPK4k.jpg[/AVA] [STA]Я, голубушка, не хвастун, а гипнотизер-самоучка[/STA]

Отредактировано Дмитрий Корицкий (18-12-2018 01:19:03)

+3

16

Да-да, – отозвался некстати Джон, нашаривая падд и впиваясь в него глазами. Он абсорбировал информацию с экрана — и как только буквы и цифры не поплыли от интенсивности поглощения: имя, раса, пол, рост, возраст...
Господи, мальчику двенадцать. Это на двадцать меньше, чем тридцать два. Эдак оно получается в три... В два с половиной раза оно получается. В два с половиной раза.
И глаза. Как ни банально понимать, глаза-то – зеркала сознания. Пускай четырежды госпитальер не верит в душу, но вот так, глядя на голограмму мальчонки вихрастого, разве не подумаешь, что есть нечто долговечнее оболочки? Что вот эти, охристые, льдистые, как заливы южного побережья у Нидо Альконес, и такими же светлыми лучиками покрытые – ничего не значат? За ними ничего не стоит?
А я романтиком стал, – усмехнулся Джон, потирая механически переносицу. – Старею, что ли. А, может, к лучшему оно. Приятно понимать, что постарел раньше, чем умер, не так ли?
Анзор, как думаешь, ты поседеешь, или волос не хватит? Хотел бы я посмотреть, – почти без драматического подтекста, искренне забавляясь, Джон кинул взгляд на товарища, отдираясь насильно от экрана и давя подступающую волну тоски. – Ну брось, он не достоин твоего пинка, этот Нолл. Мразь и мразь, мразиус вульгарис, или как там говорит наш пафосный брат-госпитальер. Не сердись на Нолла. Большинство господ рыцарей малоприятные существа, больно надо тебе силы на них тратить. Ты мне лучше вот что скажи: медкарту мальчику Нолл составлял или медики Гейдельберга? Тут столько всего интересного понаписано, что, ей-Яхве, пусть будет алкогольным бредом. У пацана действительно...
Привычные слова про спазмы, судороги и боли не хотели срываться с губ. Джон ещё раз прогнал их все мысленно, ощутил на нёбе и на зубах, нервно изнутри обведённых кончиком языка, но так и не смог начать. Что-то мешало. Что-то липло ко рту и роговице. Что-то было не так.
Анзор часто говорит, что не станет помогать, часто зовет себя последними словами в полушутку, часто, часто... А ведь Анзор устал.
Эта мысль поразительным знамением снизошла на Джона по тонкой складочке у губ, змеящейся к крыльям анзоровского носа, эдакого неприступного утёса абсолютной монументальности: всем остальным лицом Анзор тоже устал. И позой устал, и тем, как садился он зло и неупруго в своё кресло, и тем, как кресло поскрипывало под ним. Дежурил же в ночь, тревожился за весь корабль: за пацана, в своей каюте брошенного, за маленькую принцессу Ксуранга, за всех инженеров, и всех пилотов, и всех офицеров, и медиков всех остальных. И за него, за Джона – тоже. Анзора можно судить по себе, да и не умел иначе Джон в вопросах о чужих переживаниях рассуждать... Хотя разве же это чужие? Он бы на месте Анзора тревожился. Логично, что и Анзор испытывает то же. А от тревоги быстро устаёшь.
У тебя смена скоро кончается? – как-то неловко спросил Джон, отворачиваясь и пролистывая ещё раз медкарту на падде.
Устал Анзор, это да, но бурчать-то снова-заново зачем? Раздражаться к чему? Ворчать по-дедовски? Вот ты закряхти сейчас ещё, только попробуй. Удумал тоже – стареть! Это нам, госпитальерам, душам бессмертным и неприкаянным, стареть можно, а тебе ещё и до сорока негоже округлять! И вообще старость с девяноста лет начинается, до этого – юность. Не смей стареть, говорю. А также уставать, перегорать, лысеть и тревожиться сверх меры. И прочая, что там шило с возрастом замещает...
Неожиданно осерчав, Джон нахмурился и ещё раз обстоятельно прочёл последние пять строк, по невнимательности пропущенные мимо.
Если поесть сейчас, с запасом хватает времени на то, чтоб заглянуть в каюту, кинуть плащ, умыться и к ребёнку пойти на время, как здесь сказано, «регулярного ухудшения общего состояния». Пятнадцать-двадцать лишних минут до сна мне погоды не сделают, а мальчишке, может, ночь целую спасут. Периодическое, ведь бывает же! Это что ж за дрянь у него в позвоночнике сидит. Надо, надо изучить материал, надо заучить данные, надо... С самим пацаном познакомиться надо. В почти три раза младше... Надо же, а я ещё думал, что молодым помирать собираюсь. Нет, прав Анзор, а всё равно муторно и нехорошо на душе: не хочется видеть его лысым. Вот не хочется и всё, и хоть убейте!
А ты стариком не прикидывайся, понял? – бросил Джон, пожалуй, слишком грубо, и тут же продолжил, запнувшись на пару секунд. – И глаза закатывать не спеши. Серого вещества у меня на десяток кого поглупее хватит. На фольклор потянуло, гляди ж ты! Все мифы старушки-Земли мне пересказать решил? Кто такая Снегурочка? Ещё одно пугало для детишек? Не начинай, только-только к ребенку назначение получил! Или больные мальчишки Снегурочек не боятся?
Потянувшись и с особенным удовольствием похрустев локтевыми суставами и запястьями, Джон занялся перещёлкиванием пальцев в порядке очереди, нарочито громким и старательным.
Не гунди, сейчас уйду. Что ты как клещами погрызенный. Липнешь, липнешь... Ухожу я.
И, внезапно смутившись:
Ты устал. Перестань. За меня, за пацана за этого... за Нэда. За нас прекращай, мы сами. Давай за кого-нибудь, за кого более продуктивно волноваться будет. А этого... А, да что я. Как это по-стандарту будет, I’m friending? Te amigios, и чтоб не смел не поверить, – став неожиданно строже, Джон посмотрел на Анзора и кивнул сам себе. – Чтоб не смел не поверить мне: за меня волноваться нельзя. У меня ещё вся жизнь впереди. А сейчас я иду есть и знакомиться с пациентом перед возможным приступом. А ты заканчиваешь дежурство и идёшь спать. Я тоже врач, не меньше вашего учили и видели, так что изволь: поехавший полудохлый сухарь «Квириналу» не нужен. Только не здесь и не сейчас.
Джон поднялся из кресла и повёл плечами, поправляя плащ. Удивительно удобная вещь легла аккуратными складками, щекоча шею и уши.
Как будто весь кудряшками покрылся.
И да не сожрут тебя триффиды. Сборник бантийского фольклора, коллекционное издание, третий том на полке справа. Доброй ночи.
Эффектно запахнувшись в плащ, Джон дошагал до двери и остановился.
Да, а где у тебя от мэнорской дряни... А, да хотя бы обезболивающее?

[AVA]http://s5.uploads.ru/MfEw8.jpg[/AVA]
[NIC]Джон Сноудон[/NIC]
[STA]Ничего-то ты не знаешь...[/STA]

Отредактировано Кит Харингтон (19-12-2018 23:14:37)

+5

17

Действительно хитрющий якобы простак Осама, завидев через дверное стекло начало импровизированного недо-осмотра одного медика другим – нештатного штатным, благоразумно от дверей-то и отступил. От греха, так сказать, подальше, и вглубь коридора. Все равно в третий раз сварганенный и на сей раз во всем идеальный кофе был горячим с запасом, чуть более для «сразу пить», а мешать в такие моменты Сахиму – себе дороже, вызверился бы доктор уже без шуток, всерьез и с последствиями. Да и торопиться-то ему, медбрату, куда? Не то что в смотровой семеро по койкам ждали, а спать пока все равно не ляжешь, затребует к себе наверняка еще грозное и гадское начальство, вот с лохматым, а теперь еще и мохнаатым посетителем-приятелем договорит – и затребует, к бетазоиду не ходи.
И, к лучшему, без сомнений, что одна кружка, которая осталась практически не тронутой по причине горечи остывшего уже напитка, Анзора не соблазнила, а вторую Сэнго еще не донес и лично в руки не отдал. Иначе от вопроса мистера заразы-Сноудона подавился бы царь и бог квиринальской медицины, поперхнулся бы точно. То есть он и так подавился-поперхнулся, но вдохом, а потому не фатально.
Вот это сейчас обидно было, по-настоящему, не в бровь, а в глаз попало.
Я с вами, чертями пегими, всем остальным поседею, что не облезет, – моргнув, кисло пообещал Анзор, – Ну да, напомни мне еще, как там гласит народная мудрость: «В человеке все должно быть прекрасненько. И душонка, и мыслишки, и личико, и одежонка», – фыркнул СМО, приглаживая зализанное темечко, которое, конечно, лысело, но это ж надо очень внимательно вглядываться, чтоб заметить. – И вообще, мне бог лба за ум прибавил, понятно? – огрызнулся он сварливо и приосанился – плешь, на самом деле, его не портила, а комплекс по ее поводу можно и побороть.
Однако эти личные половые трудности – сущие пустяки, не зря же Сахим лишь после насупился совсем, туча тучей: опять эта горечь, от которой никак не избавиться в эти ночные часы, да что ж такое! Масло в медчасти этого корабля ему действительно разлили… ну или залили под завязку, но как же оно прогоркло, проклятое, не переглотаешь!
Да какой, к дьяволу, Нолл! – яростно стряхивая с колена несуществующую соринку, угрюмо отозвался он. – Из вашего «коричневого» хоть диагност, хоть педиатр – как из вулканца клоун. За «алкогольный бред», конечно, спасибо, вот уж ты припечатал, друххх.
Нервная ткань, искусственная нервная ткань, вот чем была та пакость, что встроилась в организмы погибших мэнорцев и выжившего мальчика – это стало ясно практически сразу. Идеальная, роботехники Федерации от зависти удавились, увидев ее: регенерирующая, полностью совместимая с «родной» тканью носителя... и проводящая импульсы только определенного рода, к тому же не от мозга пациента: кора больших полушарий только ею и не пронизана осталась. Есть от чего локти кусать.
Я, в основном, медкарту заполнял, – все так же неприязненно сообщил Анзор, коротко поерзав, будто отчаянно втираясь в кресло, грузно, не по своему весу в нем оседая, с подавленным вздохом скрещивая руки на груди и не поднимая головы. – Я же мальчишку дольше наблюдаю уже, чем ребята из той же броннской клиники, хотя вот они старались что-то понять и сделать. Ваши гейдельбергские гении, конечно, тоже что-то там в начале полета мудрили, пока связь была, – доктор повел плечом то ли презрительно, то ли растерянно, не поймёшь, – да много они определят, пациента только в виде голограммы видя? Анализы анализами, снимки снимками, но дистанционно лечить... сам понимаешь.
Дернув краем рта и не поднимая глаз от клавиатуры, Анзор умолк, набирая что-то, и, вопреки обещанию жизнь ни одному лодырю и кретину не облегчать, отправляя необходимый вотпрямщас информационный массив на падд нового куратора, и чхать, что пока неофициального. Кстати… пусть советник хоть на дерьмо изойдет, но запрос о смене врача, наблюдающего юного Саммера, его в ночи потревожит. Да, начальник корабельной медслужбы падла, не зря же репутация такая.
Я тут вообще как птица – лечу и гажу, – саркастически хмыкнул про себя Сахим, тыкая в клавишу «ввод».
Оставить ребенка этой пьяни? Фига вам! Два! С маслом! Еще перчиком так сверху покропите, – пробормотал он, потом крепко потер лицо, помял вновь переносицу пальцами, не отзеркаливая жест Джона, сам по себе – уставшие глаза ломило и пощипывало. – Да кончилась моя альфа-смена уже, полчаса, что ли, назад, – ответил он неожиданно мирно. – Или сколько мы здесь с тобой заседаем…
Умолк, неодобрительно зыркнул на друга в начале своеобразной разминки, за которую каждый раз хотелось отлупить хорошенько – руки же инструмент врача, нельзя с ними так варварски, не то что небрежно, даже если больше не оперируешь! – однако отповедь а-ля «Я тоже строгий доктор и отчитать могу», Анзор выслушал практически кротко, с явно читаемым на лице умиленным интересом. Ну только что не поаплодировал, прослезившись: ай да Джонни, ай да сукин сын!..   
Жизнь, жизнь вносит свои пpавки в мечты и надежды пpошлых лет, – элегически возгласил доктор. – И я, непpошенный гость беспечного миpа, понимая всю несостоятельность своего пpебывания здесь, почемy-то не хочy yходить, yходить... – не удержавшись, он таки взмахнул рукой в манере дурного провинциального поэта… ну почти без закатывания глаз, кашлянул, и, рывком приведя кресельную спинку в строгую вертикаль, закончил деловито: – Слава богу, кое-где я еще мужик. Слава богу, кое-где еще бурлит мужская нива! Особенно если выспаться нормально… одному. У тебя тоже все спереди, понял, не дурак, дурак бы не понял. Не волнуюсь, если что, тебя ко мне же сюда принесут. От тогда фольклор и почитаем. Бантийский. Вслух.
Анзор безмятежно поглаживал подлокотники, а вновь соскользнул с сиденья ровно в тот миг, чтобы оказаться одновременно с другом у двери… и у репликатора.
И ведь неплохая планета-то, в принципе, – сказал он с неожиданно мягкой грустью, придерживая Джона за плечо, чтоб слегка развернуть его к аппарату, как раз выдавшему пару флакончиков с лекарством, – а в памяти останется только «мэнорская дрянь», от которой у нас пока только обезболивающее. Кстати, транквилизатор эффективнее просто миорелаксанта, я проверял, действует быстрее, и спазмы снимает не хуже, но если что – вводи все, по очереди, пусть спит пацан. И доброй ночи.
Уверенная рука и гипошприц вручила свеженький, в качестве благословения, да, и по плечу хлопнула напутственно.

[NIC]Анзор Сахим[/NIC] [AVA]http://s3.uploads.ru/MPK4k.jpg[/AVA] [STA]Я, голубушка, не хвастун, а гипнотизер-самоучка[/STA]
[SGN]

Самый заботливый гад

Неуспокоенный, крайне активный тип, из тех живчиков, что на одном месте долго не усиживают, в молодости часто переезжают с места на место, меняют дома и квартиры, друзей, к которым просто не успевают привязаться как следует. Род занятий – тоже: сегодня он плотник, а завтра – уже писатель, причем и то, и другое дается ему с легкостью. Целеустремленность его не знает границ, он настолько амбициозен, что начать любое дело с нуля и довести его до победоносного завершения – просто дело чести. Может освоить любую профессию, не только если жизнь заставит, но и чисто из принципа, для самоутверждения. Мужик, который что угодно будет делать хорошо, не просто отлично, а лучше всех. А уж если стезю свою, по душе, или друзей он выбрал окончательно – служить им будет верно и честно, со всей страстью и старательностью. То и другое при этом прикрывается язвительностью на грани фола, а иногда и за гранью, ехидством и ежедневными тренировками окружающих в ненависти к «злому Анзору». Невыносимый, надменный циник, у которого, однако, в хозяйстве идеальный порядок и подчиненные бегают, как наскипидаренные, когда это необходимо. Сам начальства не боится совершенно, ибо выгоды для себя не ищет никогда, а ради дела протаранит что угодно. Нескромен, необходителен, бесстрашен и при этом потрясающе везуч.

[/SGN]

Отредактировано Дмитрий Корицкий (22-12-2018 15:52:31)

+3

18

Какой он, Анзор... Как он...
Перехватило дыхание. На секунду, всего на секунду перехватило. Джон вскинул взгляд: с Анзором было все в порядке, он мирно восседал в своём начальническом кресле, козлил, кривился; его щиколотки, куда более симпатичные, чем у гордящегося своей привлекательностью и особенно ногами Дарио Уве, сдвинулись назад вместе с пятками и мысками, будто готовясь встать; воочию вообразилось, как тонкая кость – а Джон помнил название кости, этой малоберцовой, заученной ещё в школе – выступает под кожей остро. Остро-остро, едва не режа. И нарисовалась из воздуха странная ситуация: казалось бы, причём здесь малоберцовая кость?
Джон выдохнул ошеломлённо и уловил момент, когда на пальцах и под ними на миг застрял и выстыл воздух.
Вот странность – воздух выстыл! – Похолодел, запёкся грубовато для воздуха и встал стоймя; а на ощупь как бархат. Как кожа. Как тонкая кожа ребёнка. Такая же хрупкая, как... как вот те щиколотки. Как вот те сдвинувшиеся брови и мимические мышцы, скользнувшие, очертившиеся полуморщинкой по лбу. Как что-то обиженное, горькое, детское, по глазам промелькнувшее: почему под рукой?
И вот эти руки, руки врача, внезапно ставшие слабыми. Как ручки детские,  крошечные ручки в каплях тёплой воды. Непременнейше тёплой, чтобы не ошпарить и не простудить, в большом ярко-желтом тазике. Почему ярко-желтом – кто ж его разберёт. А на боку – олень в светло-синих шортиках.
Он что же... Он что же – обиделся?
И руки эти столь банально хрупкие... Вот всю жизнь, с подросткового возраста, что там – раньше, как только лет шесть исполнится, понимать начинаешь: младенец – создание нежное. Не хрустальное и не ватное – вафельное создание. Хрусть – сломал. Надавил – сломал. Потёр посильнее – крошится у тебя на руках.
Ловишь такого, держишь, под подбородок подобрать ладонью пытаешься, когда купаешь, и пальцы по нежной коже скользят; а он брыкается, крутится, и нет ему большей радости, чем тебе, любимому и интересному, кулачком засветить в ухо или за нос схватить горстью. Выворачивается он так ловко и споро, как ящерка маленькая дёргается: головкой повернёт, шейку напряжёт, засучит ножками, и заскрипит под твоими пальцами нежная, влажная не кожа даже — тончайшая кожица. Тревожно не то что дёрнуть — пальцы сильнее сжать. А то вдруг ещё хрустнет-щёлкнет что-нибудь, и мороз пробегает со скул на шею, и сразу ясно, откуда это – «косточки сахарные»: поломать боишься до трясучки, почти до истерики. И стыдно вроде, что младенца держать не можешь, и боязно. А он ещё повертится, почует своей детской нюхалкой, что ты слабоват, боец совсем никакой, что тебя обдурить можно – и вдвое, втрое усерднее змеится и хохочет, ехидна. И хорошо, если смешно ему, а то ведь ещё плакать начнёт... И выходит, что он крутится, а ты цепляешься; он скользит, ты подхватываешь; он хохочет, а у тебя сердце не то, что в пятках, а пробивает от висков и до щиколоток.
Вот с Анзором – оно так же ведь получается. Хрупкость такая, что страшно сжимать нечаянно, а – ёрничает... Что же, я вдруг решил, что Анзор — ребёнок?
Джон снова поднял на друга-товарища, дорогого коллегу, лысеющего самородка взгляд приглушенно-напуганный: а ну как вывернется за нос ладошкой цапнуть? У него пальчики меткие, даром что координация детская – сгребёт в горсть, извернувшись, разом пол-щеки, ткнёт мизинцем в ноздрю, указательным пухленьким – в угол глаза... Мстить будет. Ехидствовать будет. Польётся сейчас водопадом сарказма такого, что больно любому станет, а привычному – вдвое хуже. Видно же: защищается. Видно же, что игра пошла: держишь-выворачивается, ловишь-хватает. Цап-цап, рыцарь Джон: давно ли вы детей купали маленьких? Давно ли вы своего Анзора нечаянно глупостью такой острой вот так резали, что самому и страшно, и сложно становилось?
Да-да, Анзор, ты очень взрослый врач. Ответственный, блестящий, не бахвалящийся ничем и никогда. Конечно, ты медкарту заполнял, ты мальчика обследовал. Вот зуб даю – таскался тихо хвостиком, пусть мысленно, пусть по компьютеру, и проверял каждые полчаса, и инспектировал врача-пропойцу, и сердце у тебя за мальчика болит. Ты на руках его бы потащил, если бы нужно было. Дай бог, в которого не верю я, но верит кто-то: пускай не нужно. Никогда не нужно будет. Я сам понесу. Ты правильно меня...
Джон сам себя на полумысли оборвал, заткнул, заставил мысль кружиться на этом «правильно», а дальше не ходить. Анзор всё сделал правильно, а что – не нужно знать, иначе весь эффект плацебо развеется. Вернее, его часть. Терять её совсем, совсем не нужно.
Не прав ты, – неожиданно кротко выдал Джон, беря и гипо, и флаконы и прямо так, на месте заряжая. – Не прав, ведь из вулканцев клоуны бывают. Такие клоуны...
И тонко улыбнулся. Ему не шла подобная улыбка.
Что ты, Джон Сноудон? Совсем романтик стал, – немного грустно стало от такого, но Джон себя сдержал и подколол тем самым контролируемым голосом из сонма внутренних. – Совсем романтик, и равно – дурак. Несёшь бессвязный бред. Ты постарел, ну я же говорю. Ты только, Анзори, хоть дергай за штанину и про нос и лысину припоминай, но – раз, один. Иначе будет глупо и неправда, как в детстве. Каким ты в детстве был? У тебя тоже были смешнявые розовенькие ладошки и пяточки? Да ну, ну не может быть...
Сначала миорелаксант? Нет, раз быстрее, значит, первым я транквилизатор, если что... Я понял, да. А что же ты со мной тут распинаешься-то? Катись-ка спать, высокого полёта парашютик. Знаешь такие, бантийские, на земной клён похожи... Вот будем обсуждать фольклор – я расскажу. Они счастье приносит. Ты счастье приносишь, твоя медицинская светлость?
Про планету слушать не хотелось. Засосало внезапно под ложечкой, и Джон, досадуя на самого себя, подумал как-то отрешенно, что, вероятно, хочет всё же есть. Тут-то и накатило.
Вот так. Заботиться пытаешь о ближнем своём, как проповедуют попы, – подумал он, забыв о том, что сам послушник. – А сам триффида позабыл, в каюте не прибрался и собственное тело смиряешь муками. За что, вот в чем вопрос. Средневековье это ваше давно минуло, начерта, простите, самоистязаться? Вериги бы ещё надел, лопух. Всё верно: нужно начинать с себя. А как начнёшь, когда такой растяпа?
Не расстроившись – разозлившись немного (голодным он не умел и не желал расстраиваться), Джон сунул гипошприц в карман, клятвенно обещал себе прибраться, покормить триффида, пожрать и выспаться уж в кои-то веки, и от порога, всё ж не удержавшись, кинул небрежно и через плечо:
А если меня принесут – ногами в дверь и в белых тапочках. Иначе сам приду, и не надейся.
И буду вслух бессонными ночами читать тебе бантийские легенды про чар-деревья, и железноствол, и парашютики загадочного мха из шкуры призрака-Иного, – злорадно думал Джон, нарочно топоча по коридору. – И хрен отвертишься, я проберусь – и буду.
И был он так голоден и занят своим голодом, что и про сравнение с младенцем, и про обиду, и про всю хрупкость мира сразу позабыл.

[AVA]http://s5.uploads.ru/MfEw8.jpg[/AVA]
[NIC]Джон Сноудон[/NIC]
[STA]Ничего-то ты не знаешь...[/STA]

Отредактировано Кит Харингтон (22-12-2018 22:44:48)

+5

19

Я-то? – в своей манере криво усмехнулся СМО «Квиринала», который на изящный мховый парашютик, виденный им на голокартинке разве что, походил ровно в той же степени, как их вулканский начальник СБ на клоуна, что б там Джон ни говорил и как бы ни улыбался таинственно. – Нет, я обычно несчастья уношу, дело наше врачебное такое, а я его, кажется, делаю не слишком плохо? 
Вот ведь! Ни талант не пропьешь, ни навыки – и сам Сахим гипошприц заряжать мог с места не сходя, в любом положении, даже во сне, наверное, причем не просыпаясь… и не то что не бывало такого. Да сколько раз! – он ухмыльнулся, из-под ресниц наблюдая за однокашником, между прочим. Зверюга-Фоли, по умению не без пользы и неприятных, мягко говоря, ощущений проникать в чувствительные места каждого будущего медика не уступавший катетеру имени однофамильца, сейчас доктором Сноудоном точно остался бы доволен – не зря на первом курсе по три шкуры с них драл на каждом практическом занятии.
Трудно, да, скажешь? – снова виновато вздохнул Анзор, качнув головой. – Трудно ребенку зелье изобрести? Ан, сам попробуй, может, у тебя получится. Мы с Ашхен пока безрезультатно бьемся. No, no, It is not, как говорил мой дед после обеда. Приходится из того, что есть в наличии, бодяжить.
Отказ же являться в медотсек по собственным надобностям и добровольно Сахима просто взорвал.
Послушай меня, жертва хаотичной репликации хромосом, инстинкт самосохранения – это базовый инстинкт, присущий любому существу, как ты его отключить-то умудрился, когда мне эту фразу говорил?! – всерьез возмутился доктор, не успев, однако, сцапать шустрого и придурошного пациента за меховую шкирку, чтоб встряхнуть, да в ум привести. – Ты что, гад, до прихода сюда за смелостью к Гудвину бегал?! А мозги попросить, не, не догадался? И вообще-то у меня тут и без белых тапочек стерильно, – уже насмешливо бросил он в широкую спину, прислонившись к дверному косяку лопатками и сложив руки на груди, пережидая коротко продернувший по загривку озноб ужаса – ведь и вправду у этого паразита кучерявого все шансы стать призраком медотсека, нашептывающим древние легенды во время бессонных смен. Нет, не так: пока у него фактически ни единого шанса им не стать.
Если бы можно было что-нибудь тут расколотить в мелкие-то дребезги, а! – Сахим переступил с ноги на ногу, не меняя положения тела. Настроение зато нынче безобразно скакало, что-то с этим надо было делать. Действительно, что ли, спать пойти? Уколоться самому и забыться, чтобы как в омут, без чувств и мыслей хотя бы до утра, когда он в самом деле всем нужен свежим, деятельным, весело-злым. Или тоже пожрать сперва сходить? Есть от усталости не хотелось совсем, просто страшно было осталось одному, если уж по-прежнему быть с собой откровенным. Однако Сахим стоял недвижно в позе псевдонебрежной, щурился недобро и смотрел другу вслед.
Дедов плащ Джону шел. Вернее, Сноудон странным образом умел его носить, в первый раз примерив; совсем не так умел, как учат моделей – с нарочитой горделивостью развернув плечи, ступая по-королевски величаво и элегантно, нет, наоборот: полное ощущение, что эту архаичную длиннополую одежину бантиец привычно снимал-надевал по пять раз в сутки, и, зябко кутясь, носил не первый день, не первый год… не первую жизнь.
Что за чертовщина! Нет, конечно, Бан-Ти место такое, сильно особенное, как говорится среди местных, две погоды на веку: «ну, блин, жара» и «а че, блин, такой холод!», но не носили там ничего длиннее курток, не видел ни разу, даже когда на Стену поднимались с тем же Джоном, и все-таки... Картинка странно раздвоилась; иногда такие псевдогаллюцинации, сны наяву случаются даже с самыми отъявленными скептиками, трезвомыслящими до болезненности: Сахим видел сразу и как Джон шагает по вылизанному лазаретному коридору, и в то же время фоном для него, идущего, стали ровные, но ноздреватые, с синеватыми ямками-щербинами отвесные стены прохода, прорытого в снегу, куда выше человеческого роста. И видел, как в эту глубокую траншею с низкого неба, затянутого белесой пеленой туч, делавшей свет неприятно, знакомо рассеянным, будто в операционной, метелило крупными снежными хлопьями, застревавшими в мягких темных кудрях, и тающими, поблескивающими уже каплями под коридорными лампами.
Ох-х... аж бедра напряглись, напружинились – броситься, догнать, снова схватить за ставшее костистым, что заметно даже под толстой шерстяной тканью с подкладкой, плечо, развернуть к себе лицом, как тогда, в норвежско-китайском ресторане, обнять, закрывая от всех и от всего, точно зная, что и этот целеустремленно-застенчивый баран не станет отпихиваться и делать большие удивленные глаза – «чего ты, чего ты, Анзори?», а торопливо облапит в ответ, вцепится сам – «не отпуска-а-ай!..». 
Но нельзя, нельзя, нельзя, так только хуже будет обоим! Сдерживая порывы, идущие от сердца, простоял доктор в дверном проходе комнаты ожидания до тех пор, пока темная фигура, с отваливающимися от мелькающих под нижним краем тяжелого плаща подошв комочками несуществующего снега не исчезла, свернув за угол.   
Но кое-кто никуда не утопал, свет-Сэнго в пределах досягаемости переминался с точно последней на сегодня порцией начальнического кофе. Вот за кружку-то тоже шагнувший в коридор Анзор его и поймал, и к себе притянул, осведомившись почти любовно:
А ты знаешь, Осама, что мозг динозавра был с грецкий орех?
– И чё? –
офигел медбрат, от неожиданности противоречиво сжимая пальцы на ручке чашки, которую как раз собирался отдать лично в ту руку, которая ее и держала сейчас.
Ну как чё? Этот факт должен вызывать у тебя зависть. А вообще, вот эта фраза: «Ну и чё?»… – доктор страдальчески поморщился. – Это фраза, об которую разбивается любая доказательная система. «Ну и чё?» И все. И ты в тупике.
Раскачивающим движением вывернув-таки тонкую полоску фаянса из коротковатых, но цепких пальцев азиата, Сахим другой рукой сгреб за грудки его самого – чуть пониже ворота униформы, и промурлыкал свирепо-ласково:
Слушай сюда, друг ты мой ситный, и не говори, что не слышал: с этого вот момента глаз чтобы не спускал с этих двоих – Сноудона и Саммера. О любом ухудшении состояния кого-то из них сразу докладывать лично мне. В любое время дня и ночи. Ты понял? – эта напористо-вкрадчивая интонация всегда действовала безотказно, и увидеть настоящий испуг в глазах будто бы самурайского потомка было единственным приятным моментом этой ночи. – Список инструкций получишь на падд. От всех прочих обязанностей я тебя освобождаю, свои дежурства передашь Эмако. Все, пошел, – Анзор почти оттолкнул от себя медбата. Почти брезгливо почти оттолкнул. Взгляд только не был ни презрительным, ни гневным, а серьезным – был. 
Кому жизнь – карамелька, а у меня вот кофе опять остыл... – первый глоток доктор сделал на ходу, а пожевать чего-то можно, в конце концов, и в кабинете.
[NIC]Анзор Сахим[/NIC] [AVA]http://s3.uploads.ru/MPK4k.jpg[/AVA] [STA]Я, голубушка, не хвастун, а гипнотизер-самоучка[/STA]
[SGN]

Самый заботливый гад

Неуспокоенный, крайне активный тип, из тех живчиков, что на одном месте долго не усиживают, в молодости часто переезжают с места на место, меняют дома и квартиры, друзей, к которым просто не успевают привязаться как следует. Род занятий – тоже: сегодня он плотник, а завтра – уже писатель, причем и то, и другое дается ему с легкостью. Целеустремленность его не знает границ, он настолько амбициозен, что начать любое дело с нуля и довести его до победоносного завершения – просто дело чести. Может освоить любую профессию, не только если жизнь заставит, но и чисто из принципа, для самоутверждения. Мужик, который что угодно будет делать хорошо, не просто отлично, а лучше всех. А уж если стезю свою, по душе, или друзей он выбрал окончательно – служить им будет верно и честно, со всей страстью и старательностью. То и другое при этом прикрывается язвительностью на грани фола, а иногда и за гранью, ехидством и ежедневными тренировками окружающих в ненависти к «злому Анзору». Невыносимый, надменный циник, у которого, однако, в хозяйстве идеальный порядок и подчиненные бегают, как наскипидаренные, когда это необходимо. Сам начальства не боится совершенно, ибо выгоды для себя не ищет никогда, а ради дела протаранит что угодно. Нескромен, необходителен, бесстрашен и при этом потрясающе везуч.

[/SGN]

Отредактировано Дмитрий Корицкий (25-12-2018 01:28:11)

+4


Вы здесь » Приют странника » Глава 4. Четыреста капель валерьянки и салат! » Сезон 4. Серия 54. Это – не в мою смену!