Приют странника

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Приют странника » Глава 4. Четыреста капель валерьянки и салат! » Сезон 4. Серия 57. В синем море, в белой пене


Сезон 4. Серия 57. В синем море, в белой пене

Сообщений 1 страница 15 из 15

1

Время действия: 2446 г, 28 февраля, 02:00-04:00.
Место действия: звездолёт «Квиринал» (USS Quirinal (NCC-82610), столовая. 
Действующие лица: Нэд Саммер (Натаниэль Гриндберг), Джон Сноудон (Кит Харингтон).

http://sh.uploads.ru/fmicC.jpg

0

2

...Корабли лежат разбиты,
сундуки стоят раскрыты,
Изумруды и рубины
осыпаются дождём.
Если хочешь быть богатым,
если хочешь быть счастливым,
Оставайся, мальчик, с нами –
будешь нашим королём.
Ты будешь нашим королём...
Будешь сеять ветер в море,
в синем море, в белой пене,
Пусть, захлёбываясь в пене,
в море тонут корабли,
Пусть на дно они ложатся
с якорями, с парусами,
И тогда твоими станут золотые
сундуки, золотые сундуки...

http://s3.uploads.ru/yUds3.jpg

Пожалуйста, ну пожалуйста!.. – иногда это снова вышептывалось вслух, как тогда, в измаранной засохшей рвотой и дерьмом, вонючей, выстывающей медленно детской, пока его еще не нашли. – Пож-а-алуйста!.. – верхнюю губу защипало еще сильнее. Она, оказывается, соленая и горькая, как тогда, на море, которое тоже можно лизнуть, если оно прямо под босой ногой, обнимает за пояс, под ладонью, у губ. Не холодное, а прохладное в жаре другой планеты, почти обжигающей кожу.   
На секундочку стало почти хорошо – задышалось, свет от ночника показался теплой синей водой, которую тетя Нэн сама наливала в ванну, когда они с Сидом были еще маленькими. У тети руки выше запястий уже тогда были в мелких-мелких морщинках, будто в насечках, частых-частых, и в них будто застревали капельки и пенные кружавчики, тонкие-тонкие, тающие, душистые. Чистотой пахло. А Сид, дурачок, даже в ванне моря боялся, хныкал.     
Тьма вокруг кровати стала почти уютной, в нее взглянулось без ужаса – нету там никаких трех красных глаз Ворона, нет... Просто темно, просто ночь. И простыня чистая… с вечера была чистая, приятно твердоватая под пальцами, это сейчас всю скомкал… – тонкие пальцы снова впились в ткань, дыхание сбилось, стало частым и горячим, легкая пижама у воротника и на разом напрягшемся животе взмокла, худенькое тело неестественно выгнуло, согнувшиеся сами собой костлявые ноги приподняли ровную поверхность пухлого одеяла, колени разъехались, а потом резко схлопнулись, как крылья бабочки, почти выворачивая головки бедренных костей. 
Пож-ж-жалуйста… – опять выдохнулось сдавленно, просто звуками, которые застряли на языке, в губах, в зубах, вырываясь шипением и свистом, как воздух из проколотого мяча, которые ничего не значат… или значат?.. – пальцы на руках тоже сводило, выкручивало судорогой, Эдди еще крепче вцепился в простыню, и безуспешно постарался вдохнуть хоть чуть-чуть поровнее. Надо же дышать глубоко, когда больно.
Вдруг стало тошно еще и от стыда: а «пожалуйста» – это же он и сейчас кого-то просил, как тогда, дома, когда совсем ничего не соображал и просто скулил в комнате с мертвым Сидом на верхнем ярусе кровати?.. А сейчас он кого просил? Эту гадость, которая у него теперь вместо нервов? Так она же не слышит и не понимает, она даже не живая. Доктор Ренли показывала – те самые волоконца, так похожие на… тонкую мыльную пену. Это они падали тем субботним утром, красиво кружась среди обычных снежных хлопьев, оседая на ресницы, на губы, тая на подставленных ладонях.
А потом не стало ничего, кроме боли.
А потом, кажется, не стало никого.
Эдди не знал точно, он только в больнице Бронна перестал корчиться и хрипеть сорванными связками, немного слышать и видеть вокруг себя что-то начал, а не омертвевшую карусель размытых пятен и полос.
Или доктора просил сейчас? Обещали же укол, как только станет совсем больно... компьютер же слышал? Передаст? Позовет?..
А вдруг нет? – в горле что-то жалко пискнуло и щекам снова стало жарко от стыда.
[NIC]Нэд Саммер[/NIC] [AVA]https://pp.userapi.com/c849120/v849120594/d1e33/9_VaIGtG34I.jpg[/AVA]
[SGN]

Мальчик, который выжил

А ведь все было так хорошо до того рокового дня, когда привольная жизнь энергичного, остроумного, сметливого, находчивого мальчишки-озорника кончилась. Пусть он рос не с родителями, а с тетей, что старалась держать и его в строгости, жил он вполне благополучно, как причиняющий немало хлопот, но любимый ребенок. Теперь он точно знает, что был счастлив, и все неприятности до той проклятой субботы на самом деле – сущие пустяки. Ну подумаешь, наказывали, подумаешь, лишали сладкого, прогулок, заставляли красить забор!.. Все равно же у него было время и возможность попроказничать, все двенадцать лет он жил в мире детства, в мире грез и фантазий, он мечтал и был полон надежд, он верил в придуманные миры и в придуманных людей, лишь изредка выглядывая в реальную действительность, которая вторглась в его жизнь и в их мир так внезапно и страшно.
Тетя, сводный брат, кузина Мэри – все они умерли в муках, как и население крошечного городка в излучине большой реки на планете Мэнор поголовно. Вызванная карантинная команда живым нашла только Эдди. Когда боль становится невыносимой, он жалеет о том, что почему-то не погиб вместе с остальными. Эта мерзость в нем… ее же должны убить в той клинике, куда увозят Рыцари Отчаяния, правда? О них же легенды ходят!..

[/SGN]

Отредактировано Натаниэль Гринберг (26-12-2018 01:54:51)

+3

3

Если долго стоять в коридоре, можно будет увидеть, как меняется медленно свет: розовеет слегка, постепенно, и светлеет на жилой палубе космокрейсера «Квиринал», как на маленькой, но гордой планете. Как настоящий рассвет.
А на Бан-Ти рассветы обычно лиловые.
Потом солнца не будет. Загорятся неспешно и гордо золотые люминесцентные лампочки; затопочут ноги; застрекочут столовские репликаторы. Они и сейчас стрекочут, топочут и горят, и только одно отличает день от ночи: их меньше. Всего меньше. В разы, во многие тысячи раз. Как на настоящей планете. Но утро здесь наступит сразу повсюду и ещё совсем не скоро.
Гипошприц противно холодит карман. Боязнь приборов и уколов Джон изжил на первом курсе академии, но давно, очень давно не приходилось ему носить лекарства для прочих страждущих: около полугода уже. Только для самого себя, как обычному человеку. Как обычному больному. И теперь – снова врач. Снова нужно привыкнуть к обязанностям. Утром поднять маленького Нэда, вести-везти в медотсек, колоть всякой дрянью, консультироваться у Анзора... Анзор доверит самостоятельно ребёнка проверять, не первый день в медицине же. Хватило бы только сил...
Джона слегка передернуло.
Зайти, поднять, одеть, умыть, везти на медосмотр. Нет, умоется сам. И оденется тоже, здесь помощь ему не нужна. Нет, если нужна – видно будет, а так – сам-сам, мальчонка, всё сам, на что сил поутру достанет. И не потому, что я такой плохой, а потому, что ему самому неловко будет. Знаю я вас, мальчиков лет двенадцати... И двадцати, и тридцати, и ста пятидесяти. А сейчас – зайти, проверить, разбудить на всякий случай и посидеть минут пятнадцать. Вдруг что. Как раз сейчас. Как раз сейчас, когда я захожу, а Нэду...
Дверь каюты отходит в сторону, и секунду совсем не хочется переступать порог: в глубине темно, как в северном море, так же душно и пахнет солью. Или даже не солью – потом, липким потом, как в медотсеке у горячечных больных. И в этом жутковато душном воздухе, в котором задыхается жизнь морская, в глубине темной, подо льдом спрятанной и покрытой испариной, где-то там – ребёнок?
Да какой он ребёнок... Пациент он. Такие, к несчастью, детьми никогда не бывают.
Компьютер, свет на пятьдесят, – и ещё пол-секунды на месте, пока не привыкнут глаза. А потом сжимается сердце, рвётся под ним что-то, и гипошприц взлетает в задрожавшую руку: это детское, детское, и слово, и голосом вот ни капли, совсем не взрослого! И плевать, что минуту назад что-то думалось о пациентах: в жилах стынет кровь, гипошприц взлетает в ладони. Пальцы не гнутся, ноги не держат: шаг, два шага, четыре в сторону, где кровать расположена, быстро-быстро, почти суматошно. Человек здесь, живой и маленький, и сразу же не до моря становится северного: нащупать бы пульс, целительным инструментом щелкнуть у тонко-звонкого горлышка...
Ладонь Джона мягко, но непоколебимо давит на остренькие коленки, прижимая обратно к матрасу; вторая ныряет под шею, отбрасывая гипошприц. От ощущения выступающих позвонков и дыхания с пульсом на пальцах начинает разжиматься сердце: медленно, поклапанно, пожелудочково, один за одним. Тёплый. Дышит. Зачем его держать так вот, почти что как эпилептика – боги знают, а медик не верит в богов.

[AVA]http://s5.uploads.ru/MfEw8.jpg[/AVA]
[NIC]Джон Сноудон[/NIC]
[STA]Ничего-то ты не знаешь...[/STA]

+4

4

Звезды в окне слева, когда за них все-таки цеплялся взгляд, почему-то плыли,
двоились, дрожали и были с лучистыми хвостиками, как у запятых, только длиннее. Как у головастиков, добела, досиня раскаленных. Потом они, звезды, снова исчезали во тьме под веками, в горячих неровных выдохах, от которых в корочку сохли губы, в горячем липком поту, в отвратительной, вытягивающей и выкручивающей рези натянутых до треска мышечных жгутов под кожей. От них, звезд, в грохоте пульса в ушах, в пустоте без мыслей оставалась только досада, такая же дрожащая и змеящаяся – зачем на них смотреть сейчас, нельзя же. Ведь их, звезды, после такого уже нельзя будет любить. Сожаление о том благоговении, с каким прежде тоже само задерживалось дыхание, но восхищенно, мешалось и сливалось со слабым эхом застывшего какого-то удивления, что случилось больше месяца назад: окно в каюте было совсем и не каютное, а такое… ну, как в комнате обычной. В детской даже будто, хотя Эдди такие только на картинках видел, мечтая мимолетно – вот бы!.. – их-то с Сидом детская была совсем скромной.
Шагов он не слышал, и слова вошедшего… кого?.. дошли только после того, как по глазам резануло. Он даже не зажмурился – замер, щурясь. Где-то внутри, где и мышц никаких нет, под ложечкой, тоже скрутило – тяжелым холодом: это очень-очень плохо всегда, когда ночью влючают свет. Так было, когда мама погибла – ему никто не верил, а он помнил: пришли какие-то чужие люди, зажгли свет в других комнатах, заходили, задвигали ящиками шкафов, тихо переговариваясь. Он все равно слышал, он проснулся, но заплакал только потом, от страха. И когда тем, совсем бесснежным летом горели дома Слинтов и Бринденов – тоже включили свет ночью, и когда в позапрошлом году эвакуацию всего поселка из-за урагана объявляли, и… когда тетя Нэн, цепляясь за косяк и глухо постанывая, прибрела к ним в спальню… она тоже велела Пташке включить свет тогда, смогла, перед тем, как закричала, увидев Сида.
От тревоги бока и живот опять выкручивало болью, глаза ломило, Эдвард помаргивал, не очень еще четко видя, кто подбегает к постели. Но точно не доктор Нолл, тот же лысый! И не бегает никогда, а ступает степенно эдак…
На слишком широкой для мальчика кровати от крупного взрослого мужчины рядом сразу сделалось как будто бы даже и тесновато, и еще жарче, и… не одиноко, не страшно. Шею обожгло коротко, но это было почти незаметным в новой судороге пустяком, он даже обрадовал – сейчас станет легче, сейчас, вот совсем сейчас. Приподнятый с подушки мальчик сопнул, его правую руку повело за спину – так было легче, искалеченное тело само принимало положения неправильные, но спасительные.
Объятия стали ну вот совсем уж неожиданными, взмокший мальчишка машинально обнял незнакомца в ответ. Одной рукой – левой, прижимая плечо и шею этого человека в черном неловко, не ладонью, а запястьем – кисть тоже мучительно сводило, собрало в кулачок с большим пальцем внутри. Стало удобнее, только чужая ладонь давила на колени, мешала просто до слез, до всхлипа.
Не-е-е-ет, – хрипло выдохнул-выпел Эдди на выдохе в мягкие серебристо-черные остья, а на вдохе почти вскрикнул: – Согни! Согни лучше! Так же больно!..
Опять стало стыдно – ужасно некрасиво вышло. И вообще нельзя же кричать на взрослого, да к тому же незнакомого. Но зато уже дышалось, дышалось почти нормально, хотелось прижаться теснее и закрыть глаза. Пушистый мех воротника защекотал нос и щеку, он пах душновато и терпко, правильно, знакомо. Домашний летний мех, долго висевший в шкафу, еще не выгулянный под снегом и ветром.
А ты кто? – очень серьезно и совершенно не по-взрослому шепнул Эдвард в теплое ухо под темными, и тоже пушистыми завитками волос, которые оказались у самых губ.
[NIC]Нэд Саммер[/NIC] [AVA]https://pp.userapi.com/c849120/v849120594/d1e33/9_VaIGtG34I.jpg[/AVA]
[SGN]

Мальчик, который выжил

А ведь все было так хорошо до того рокового дня, когда привольная жизнь энергичного, остроумного, сметливого, находчивого мальчишки-озорника кончилась. Пусть он рос не с родителями, а с тетей, что старалась держать и его в строгости, жил он вполне благополучно, как причиняющий немало хлопот, но любимый ребенок. Теперь он точно знает, что был счастлив, и все неприятности до той проклятой субботы на самом деле – сущие пустяки. Ну подумаешь, наказывали, подумаешь, лишали сладкого, прогулок, заставляли красить забор!.. Все равно же у него было время и возможность попроказничать, все двенадцать лет он жил в мире детства, в мире грез и фантазий, он мечтал и был полон надежд, он верил в придуманные миры и в придуманных людей, лишь изредка выглядывая в реальную действительность, которая вторглась в его жизнь и в их мир так внезапно и страшно.
Тетя, сводный брат, кузина Мэри – все они умерли в муках, как и население крошечного городка в излучине большой реки на планете Мэнор поголовно. Вызванная карантинная команда живым нашла только Эдди. Когда боль становится невыносимой, он жалеет о том, что почему-то не погиб вместе с остальными. Эта мерзость в нем… ее же должны убить в той клинике, куда увозят Рыцари Отчаяния, правда? О них же легенды ходят!..

[/SGN]

Отредактировано Натаниэль Гринберг (26-12-2018 18:12:21)

+3

5

Мокрющий, – с внезапной нежностью отметил Джон, выдыхая у тонкого плечика в насквозь пропотевшей ткани. – Мыша мокрая. И делать-то что с тобой, сухое-то у тебя где? Как найду-то? В душ тебя, что ли...
Не был мальчонка похож на мышу, пока цеплялся сведённой рукой за шею Джона. Фраза любимой тётушки пришла на ум случайно, в процессе визуального и тактильного анализа обстановки: руки привычно расслабились, стоило им отметить уменьшение тонуса мышц, и вспорхнули над пациентом. Бесшумно и осторожно он усадил мальчишку почти прямо, подсунул подушку, проверил, сидит ли, и уверенно погладил по затылку. Джон и сам не знал, для чего и зачем включил свет, и тихое бурчание внутреннего голоса обещало стать громче со временем: «ты тянул время», «мальчик дольше страдал», «что проверял-то, у тебя ж чутьё есть медицинское»; он мог лишь тихо огрызаться сам на себя, корча порой едва заметные гримасы, и обещать себе покаяться потом. Чувство вины окрепло, но не выросло, затянулось защитным чехольчиком соединительной ткани и притихло. Как воспалённый аппендикс – закапсулировалось... Но прорвётся. Непременно прорвётся. Позже.
Прости, пожалуйста, – со всей серьезностью произнёс Джон отчего-то вполголоса, отстраняясь от мальчика и внимательно глядя в его глаза. Такие же, как на голографическом снимке, только что-то в них есть... Напуганное. Конечно.Я по привычке работал, не имел пока дела со спинальниками.
И замолчал. Говорить с пацаном как с маленьким не хотелось. Объясняться – тоже. Хотелось обнять и гладить, закутав в мех. Как утешить мальца, у которого вся жизнь перевернулась из-за какой-то неразумной гадости? Что ему говорить? Сказать, что он, Джон Сноудон, его новый лечащий врач? Так ведь ложь. Он не врач больше, вовсе не медик, только брат-послушник из богом забытого ордена, выросшего черт знает во что – в гигантскую политическую структуру, спасающую и тела, и души, мощнейшую структуру, которая бессильна мальчику помочь. И он бессилен. Может только вот – вот этими руками, позабывшими врачебные ухватки за жалкие всего-то ничего, три месяца каких-то, вот этими руками и вот этим гипо – что-то. Что-то и как-то, и ничего точнее никто не скажет, и не объяснит, как быть, что можно сделать. Ничего.
Никто не знает больше нас с тобой, мальчонка, медкарту которого я не успел заучить.
Если бы не Лавай, я пришёл бы раньше, – не оправдываясь, но объясняя, Джон присел на самый край кровати и разгладил с усилием лоб. Только сейчас он осознал, что хмурится до боли в глазах и ноющей переносицы.
Снова забыл надеть очки, остолоп. Правильно тебя Анзор, правильно, гляди ж – ещё на Ашхен налетишь... Не будет тебе спуску и покою. Носи очки, кому все говорят?
Не стану я носить очки,
– подумал грустно Джон, разглядывая мальчика. – Носите сами. Да, глаза болят. Это от света, резкой смены... У мальчика, наверное, не меньше разболелись. Огромные какие. Славный мальчик. Но свет приглушать будет странно, так что давай терпеть...
А я – твой новый врач, – всё-таки выдавил Джон и вздохнул. – Нет, не так. Я теперь тот медперсонал, который за тебя отвечает. Сахим назначил, главный медик корабля – знаешь такого? Да знаешь, конечно, чего я.
И посмотрел на мальчика вопросительно. Очень хотелось дождаться инициативы, понять, как с этим чудом говорить, но возлагать ношу начала общения на пациента было бы негуманно; Джон ещё раз вздохнул и протянул, подумав, левую ладонь:
Джон Сноудон, бывший корабельный врач USS «Удача». А ты – Нэд Саммер. Спазм прошёл? Ещё миорелаксант есть, если понадобится. А падре Нолл когда к тебе заглядывал в последний раз?
Хочется то ли спать, то ли выпить, то ли морду одну набить... – неожиданно сам для себя подумал Джон и усмехнулся. – Кровожадный я стал, беспощадный, даже болезного вот усадил зачем-то... Зачем, спрашивается?

[AVA]http://s5.uploads.ru/MfEw8.jpg[/AVA]
[NIC]Джон Сноудон[/NIC]
[STA]Ничего-то ты не знаешь...[/STA]

+3

6

Волосы у этого, непонятно пока кого, в плаще, те самые, что щекотали губы, были почти такие же, как у принцессы – курчавые, черные, мягкие. И пахли совсем не так, конечно, как мех воротника – какими-то фруктами. Кажется, так же пахло то жидкое мыло, с каким вечером сестра Каулитц купала самого Эда, у которого нюх всегда был очень тонким. Тетя говорила – в бабушку и мать, не то что у Сида, у него, мол, нос, как валяный сапог, на лицо прилеплен только для красоты. Это была семейная шутка такая, но Эдди не мог сказать точно – она заканчивалась на «сапог», или на «для красоты».
Только от того, что колени они, оба вместе, вдвоем, согнули, ноги стало сводить гораздо меньше, а через минуту буквально легче стало и рукам – разжался кулак, как раз ко времени усаживания, и можно стало обнять незнакомого, но точно доброго человека по-настоящему, пусть и одной рукой. В ответ. Хотелось – он же обнял... а так давно никто не обнимал! Вот доктор Нолл никогда… Да хоть бы даже из благодарности – сам бы Эдди точно не сел, не смог бы, а сидя стало намного легче дышать и мышцы живота тоже расслаблялись быстрее. Глубокий вдох получился сладким и почти захлебывающимся, но сейчас почему-то перестало быть стыдно – и за него, и за мокрую насквозь пижаму. Может, потому, что широкая и сильная, теплая и бережная ладонь так вовремя, пусть и мимолетно, прошлась по затылку, тоже мокрому от захолодившей уже испарины, не давая стукнуться о твердый, очень синий пластик изголовья?
Лавай?.. – непонимающе выдохнул мальчишка, окончательно проморгавшись и теперь уже во все глаза уставившись на нового человека в своей жизни, и только тут сообразил, что тот… извинился? Длиннющие золотистые ресницы изумленно хлопнули: вот уж чего Эдди не ожидал – это же ему нужно извиняться за то, что кричал. – Да ничего… и ты прости, я не хотел, – бесполезно скрывать смущение, его выдавали порозовевшие щеки, но Эд все-таки повторил еще одно незнакомое слово: – Спинальниками? А это кто?..
Вопросы иногда выскакивают раньше, чем надо, когда ответы уже вот они – секундочку только и подождать. Или подумать. Думать Эдди умел, в школе ему всегда об этом говорили, правда, чаще с упреком – «Ну ты же умный мальчик, ты же умеешь думать!», а вот ждать… ждать у него пока получалось плохо. Вот сейчас, например, стоило только мужчине в плаще договорить, стало ясно, почему он говорит так много непонятных слов – с врачами же всегда так. И даже не с врачами, а… с медицинским персоналом, ага. – Серые глазища, из которых ушел лихорадочный блеск страдания и вернулся блеск врожденного детского любопытства, сперва распахнулись удивленно еще шире – вот уж не похож был этот лохматый, небритый и нахмуренный дядя на медсестру, да и медбратья… разве они ходят в плащах с меховыми воротниками?.. – а потом согласно прикрылись ресницами, а секундой позже, для надежности, мальчик еще и кивнул, уже не рваным, как прежде, движением:
Да, я знаю, доктор Сахим… его Берта боится. И доктор Нолл… – во рту, оказывается, совсем пересохло, пришлось сглотнуть, а потому поневоле запнуться. – ...а-а-а… он утром был. Ну то есть после завтрака. И я не... – он снова запнулся, торопливо и все-таки неловко, поперек большой ладони пальцами пожимая протянутую взрослым удобно-левую руку. – Нэд?.. – интонация стала задумчиво удивленной, а рукопожатие и улыбка, робкая и теплая, будо подтвердила, что, в общем, такое непривычное сокращение имени очень даже принимается и нравится, но новая вспышка удивления во взгляде, уже с оттенком восторга, перекрыла прошлое настроение: – Ух ты! Правда корабельный врач? А почему?.. – он снова кивнул – получилось, что как раз на мех воротника и черный плащ вообще, и опять на щеки выползли пятна румянца; в третий раз запнувшийся юный мистер Саммер просто как наяву услышал голос тети Нэн, укоризненно качающей головой: какой же ты невоспитанный мальчишка, разве можно так!
[NIC]Нэд Саммер[/NIC] [AVA]https://pp.userapi.com/c849120/v849120594/d1e33/9_VaIGtG34I.jpg[/AVA]
[SGN]

Мальчик, который выжил

А ведь все было так хорошо до того рокового дня, когда привольная жизнь энергичного, остроумного, сметливого, находчивого мальчишки-озорника кончилась. Пусть он рос не с родителями, а с тетей, что старалась держать и его в строгости, жил он вполне благополучно, как причиняющий немало хлопот, но любимый ребенок. Теперь он точно знает, что был счастлив, и все неприятности до той проклятой субботы на самом деле – сущие пустяки. Ну подумаешь, наказывали, подумаешь, лишали сладкого, прогулок, заставляли красить забор!.. Все равно же у него было время и возможность попроказничать, все двенадцать лет он жил в мире детства, в мире грез и фантазий, он мечтал и был полон надежд, он верил в придуманные миры и в придуманных людей, лишь изредка выглядывая в реальную действительность, которая вторглась в его жизнь и в их мир так внезапно и страшно.
Тетя, сводный брат, кузина Мэри – все они умерли в муках, как и население крошечного городка в излучине большой реки на планете Мэнор поголовно. Вызванная карантинная команда живым нашла только Эдди. Когда боль становится невыносимой, он жалеет о том, что почему-то не погиб вместе с остальными. Эта мерзость в нем… ее же должны убить в той клинике, куда увозят Рыцари Отчаяния, правда? О них же легенды ходят!..

[/SGN]

Отредактировано Натаниэль Гринберг (03-01-2019 02:46:16)

+2

7

Да ничего, – Джон потёр переносицу и поскрёб удивленно между бровью и виском. – Чего ты извиняешься-то?
Уши бы открутить падре Ноллу, – беззлобно подумал Джон, воображая, как несимпатично будет смотреться испуг на мерзкой роже дорогого брата. – Или другие части тела, ему не нужные – всё равно ведь обеты дал. И алкоголеприёмник заодно. Врачуга несчастный, до чего ты ребёнка довёл – он извиняется еще...
Нет, не заслужил мальчишка ещё одной сволочи-надзирателя,
– счёл он тут же и виновато, немного криво так улыбнулся:
Ты не извиняйся, хорошо? Этот падре Нолл... обязанности свои вертел, как хотел. Я не кляузник, докладываться не побегу, но тебе самому-то странным не казалось, что он тебя раз в сутки наблюдает? А обещали тебе, наверное... Из падре Нолла рыцарь-лекарь... – Джон покосился на мальца и смягчился. – ...довольно плохой. Ты прости его, пожалуйста. И Орден заодно. У нас не все такие разгильдяи и тунеядцы, честное слово. Честное рыцарское.
Джон немного смутился: впервые он говорил от лица Ордена, да ещё защищая его от негативной оценки со стороны. Да ещё как защищая... Как будто самого себя заранее ограждая от нелестного и вполне заслуженного, в самом деле, отношения ко всем «рыцарям». От того, как он сам к этому Ордену относился.
Ладно, – почти со скрипом напряжения выдал он и присел рядом с мальчиком на кровать. – Давай-ка не про падре Нолла. И не про всех спинальников, вместе взятых. Так все случаи называют, когда...
Нет, не случаи, милый мой, не случаи. Говори, как есть. Слова не кусаются, помнишь, но только лишь стоит сказать – «проблема», сказать – «болезнь», и мальчишка снова сделает себя виноватым, и подумает, сколько неудобств он причиняет миру, и испугается, и расстроится... Любой взрослый расстроится. Ты такой же. Ты понимаешь.
Джон опустил глаза, пряча их за не столь длинными, но густыми и чёрными ресницами:
Так называют людей с поломанной нервной системой в спине.
Он не пытался улыбаться и говорить мягко, вскидывая через секунду испытующий взгляд на Нэда и встречая его глаза. А мальчишка едва ли не ёрзал уже, заслышав звание: мальчуково-проказливый, любопытный, востроносый, про таких дед ворчал – «ух, каковой егоза!», а бабушка добавляла что-то томно про «нонсенс» и сладкое детство. Да он сам сколько видел... Все нормальные, правильные мальчишки – они именно такие, все настоящие дети такие, а не те маленькие взрослые, так пугавшие Джона в больших частных школах и земных городах. Этот малец, Нэд – даже имя само как-то ладненько сократилось и приклеилось – был совершенно правильным настоящим ребёнком. А о том, что делать с настоящими детьми, Джон имел весьма смутные представления. И, наверное, нужно было как-то поменять стиль общения, и язык придержать, но уж больно сложно было что-то придумывать после такого вопроса.
Джон нахмурился. По-настоящему нахмурился, так, что брови на его лице показались острыми и тяжелыми:
Берта – это кто? – сурово осведомился он, разворачиваясь и привставая к репликатору, – Сахима бояться нельзя, он это чует и начинает делать гадости, como cosquilleo... Как он на стандарте будет? Триффид-первогодок одомашненный, короче. Начинает ехидствовать и корчить великого дохтура. Ты же его не боишься?
Джон посмотрел на мальчишку внимательно, забрал из репликатор стакан чуть тёплой воды и подал Нэду.
Удержишь? Угу. Не вздумай бояться Сахима, это неинтересно, – поддавшись краткому порыву, Джон улыбнулся шире и ровнее, не размыкая губ. – Столько всего интересного можно сотворить с Анзором, а его боятся все... Он и сам уже, наверное, не рад. Скучно это.
Неловко поёрзав, он уставился на окно.
Правда корабельный врач. Самый что ни на есть настоящий, можешь пощупать. По здоровью непригоден сделался, – выдохнул он и с неожиданным умиротворением ощутил, что эти слова его не касаются. Какое там здоровье, разве это о нем? – Что-то мы с неприятной какой темы начали. Давай лучше по проверенной схеме знакомиться. Скажи мне, Нэд Саммер, чем ты любишь завтракать, что последним читал и нет ли у тебя аллергии на бродячую растительность?
Старательно не улыбаясь, Джон забрал обратно стакан и покосился на мальчика. Хорошо бы воспринял серьезно, вопросы-то важные, хотя прозвучали уж больно смешно. А менять стиль общения, кажется, поздновато...
[AVA]http://s5.uploads.ru/MfEw8.jpg[/AVA]
[NIC]Джон Сноудон[/NIC]
[STA]Ничего-то ты не знаешь...[/STA]

+4

8

Тетя Нэн часто говорила, что его совсем старая, дряхлая даже бабушка по погибшему отцу, почти слепая, которой Эдди и не помнил, считай, всё тужила с тем смешным выговором, который еще сохранился в совсем дальних и глухих поселках Мэнора, глядя на случайного внучека-кроху: «А глазища-ти, глазища-ти! У-у-у, саммеровска порода!». Кажется, тетя тоже на эти слова обижалась – за всю эту породу. У нее самой глаза были такие же – ясные, широко расставленные и вообще-то серые, но всегда в оттенок одежды или стен – то в голубизну, то в прозелень, а то и вовсе золотистые. Вот у Нэда они сейчас заметно синели и от удивления распахнулись еще шире, хотя, кажется – куда еще-то? Но как не удивляться, когда такие странные вопросы задают, а потом опять извиняются – аж за весь Орден? Да у Нэда и в мыслях не было про него плохое думать! Как можно про рыцарей – и плохо? Рыцари – это же… рыцари! Госпитальеры, вот, одно слово! Герои, которые всех спасают, и его вот спасли… ну почти уже спасли. Что делать, если от его болезни пока лекарства не нашли, это же не рыцари виноваты. Других, вон… всех она вообще убила.
А я и не… не буду, – сбивчиво пообещал мальчишка, имея в виду и это, и просьбу больше не извиняться, кивнул даже для убедительности, еще не очень ловко отпуская широкую, немножко шаршавую и теплую мужскую ладонь – у него самого она такой еще не скоро станет. – И это… падре Нолл вечером тоже приходил, – добавил он, иначе было нечестно. И снова в упор, серьезно взглянул на мужчину в плаще с мехом – поверит ли тот, поймет ли, что вправду так и было? – Только по ночам не всегда…
Нэд опять сглотнул – во рту совсем пересохло, он все-таки отдал всю влагу пóтом, от которого пижама и сейчас еще противно липла к коже, но теперь уже не горячо, а зябко. Но это же ничего, скоро высохнет, не менять же, все спят, ночь на дворе.
Ой, а этому… Джону… доктору… не жарко так вот – в меховом плаще? – этот вопрос перебил еще два незаданных и они не выскочили: «Комо... чего?» и «В спине есть нервная система?». За последний Эдди на себя даже рассердиться успел: конечно, есть, позвоночник же, а в нем спинной мозг, часть нервной системы, вот спросил бы – и выглядел бы идиотом, который и в школу-то не ходил. А про триффидов он сам читал, не по программе, просто про животных же интересно... хотя они и растения. Но все это он сегодня выпалить единым духом не успел, потому что опять здорово удивился: а что такого можно делать с доктором Сахимом? Вот даже без «если его не бояться», просто вообще – что? – Нэд изумленно хлопнул ресницами, и вместо того, чтобы спросить, наконец-то как вежливый, воспитанный молодой человек (как раз так его и доктор Сахим иногда называет, ага – «молодой человек», а тетя говорила «мальчик») ответил:
Берта – это сестра Каулитц, – нельзя не отвечать, когда так хмурятся. А вдруг еще Берте влетит за то, что он просто так ляпнул?.. – Она за мной ухаживала, до того, как, нууу… Она хорошая! – торопливо договорил он уже в закутанную черным сукном и мехом спину нового «медицинского персонала».
Ойх-х… – стакан был почти полный, хорошо, что Эдвард успел поерзать и сесть немного удобнее, пока доктор Джон отходил от кровати, хорошо, что лекарство уже действовало и пальцы с запястьем не сводило, можно сказать, а то бы ни за что не удержал, пролил бы совсем не такую капельку, совсем и… ну ведь незаметно, да? Рубашка все равно же мокрая. А зато попил и стало совсем хорошо. И вправду можно пощупать всамделишного корабельного врача – когда еще разрешат! – тонкие мальчишечьи пальцы попали в легкую, приятно липнущую к ним мягкость меха, съехали недлинно и расслабленно вниз по толстой шерстяной ткани пелерины спереди. Классно как! – закушенная за-ради соседоточенности нижняя губа расправилась, даже чуть принадулась – Нэд думал.
Завтракать надо основательно? – интонация получилась вопросительной, потому что бог его знает, вдруг тут это тетино убеждение покажется смешным и неправильным. – Да я все ем, только желток в яичнице жидкий – фу. А читал… – он вздрогнул крупно, словно пробитый внезапным ознобом – так ясно увиделось, как Сида рвало на подушку с планшетом. – «Моби Дика». Но я совсем немного, я только начал… – голос тоже задрожал и Эдди испуганно взглянул на госпитальера – тот теперь точно трусом посчитает, да? – А про аллергию и бродя… ходячую растительность не знаю. Не видел никогда. А что?
 
[NIC]Нэд Саммер[/NIC] [AVA]https://pp.userapi.com/c849120/v849120594/d1e33/9_VaIGtG34I.jpg[/AVA]
[SGN]

Мальчик, который выжил

А ведь все было так хорошо до того рокового дня, когда привольная жизнь энергичного, остроумного, сметливого, находчивого мальчишки-озорника кончилась. Пусть он рос не с родителями, а с тетей, что старалась держать и его в строгости, жил он вполне благополучно, как причиняющий немало хлопот, но любимый ребенок. Теперь он точно знает, что был счастлив, и все неприятности до той проклятой субботы на самом деле – сущие пустяки. Ну подумаешь, наказывали, подумаешь, лишали сладкого, прогулок, заставляли красить забор!.. Все равно же у него было время и возможность попроказничать, все двенадцать лет он жил в мире детства, в мире грез и фантазий, он мечтал и был полон надежд, он верил в придуманные миры и в придуманных людей, лишь изредка выглядывая в реальную действительность, которая вторглась в его жизнь и в их мир так внезапно и страшно.
Тетя, сводный брат, кузина Мэри – все они умерли в муках, как и население крошечного городка в излучине большой реки на планете Мэнор поголовно. Вызванная карантинная команда живым нашла только Эдди. Когда боль становится невыносимой, он жалеет о том, что почему-то не погиб вместе с остальными. Эта мерзость в нем… ее же должны убить в той клинике, куда увозят Рыцари Отчаяния, правда? О них же легенды ходят!..

[/SGN]

Отредактировано Натаниэль Гринберг (07-02-2019 17:17:59)

+2

9

Маленькая мальчишеская ладонь укладывается в мех, как деталь от большого паззла, и ведёт: вниз, по шерсти, вверх немного, пуская ворс между пальцами, и на грубую ткань возле сердца. От горячей ладони, горячей сквозь ткани, сквозь мех, сквозь немножечко воздуха бьет ненадолго ознобом. Что, если прав был Лавай? Что, если циклиться на одном – одном дне, одном месяце, одном мальчике и на одном себе – сейчас значит одну-две смерти вот таких же? И какие же у него руки маленькие... И горячие.
Только в том вопрос, где такие же, – рассудил Джон, забирая себе стакан и буравя в задумчивости взглядом место, куда падали капли воды. – Где такие же страждущие нашей госпитальерской спасительной миссии... Хорошо мальчик справился. Говорить этого, конечно, не стоит: хвалить за то, что стакан удержал... Господи, пацан, как мы дошли до такого, а? Я вот себя хвалю каждый день за то, что проснулся без больной головы и опухшей рожи. И если первое само по себе и болезнь, то второе вообще отвратительно любому здравомыслящему человеку. И ведь не сделаешь сам себе биопсию лобной доли мозга, а трикодером никаким кое-что всё-таки не уловится. Отчего так напиться хочется? Это что, думаешь, наследственное?
Вечером – это мало. Надеюсь, ты не против моих посещений по ночам, – очень хмуро сказал Джон, понимая, что могло прозвучать обидно, оскорбительно даже это «ты не против» – как будто доктора заставляют вставать с кровати в ночь-полночь и нестись к больному. Будто доктор не сам готов. – Сестра Каутлиц, сестра Каутлиц... Я запомню, спасибо. Учту, что она хорошая. Где у тебя пижама живёт?
Это слово «живёт» сорвалось с языка естественно, как когда-то на чердаке Ханны между пыльных линялых матрасов: «Где у тебя подушка живёт?» Настоящий бантиец знал: все подушки, все простыни, наволочки, все пижамы и всё белье не лежит, не хранится, не, не дай бог, пылится, а живёт на своём законном месте, как живут игрушки и домашние питомцы. То, что ткут, шьют и вяжут из бантийского джута, не могло так, валяться: слишком славными и полуразумными казались в детстве, а то и позднее, желтенькие цветочки, меж тычинок сквозившие грустным фиолетовым: как зрачками, ей-богу...
Стакан звякнул о столик. Джон на секунду задержал руку на плече мальчишки, легонько сжал – «я здесь», напоминанием коротким – и отвернулся к шкафчику.
Завтракать нужно основательно, ты абсолютно прав. К обеду южные цветы на полуденный сон закрываются... Ты во сколько обычно встаешь? – не особо стесняясь слова, резавшего наверняка мальчику в этом новом формате слух. – Завтрак нужно есть в течение получаса после пробуждения. Максимум – час. Во сколько к тебе заходить?
Покопавшись немного в ящиках, Джон извлёк запасную пижаму и с чего-то задумался: занимательно. Весь день с одеждой – то плащ, то пижама... Миска триффида одеждой считается? Или горшок. Одежда-тарелка – это ведь довольно остроумно, хоть и не всем расам подходит.
– «Моби Дик»? – переспросил Джон, возвращаясь и ловя страх в глазах у Нэда. – Это ж когда он её читал... – Всё кончилось ужасно, и не дочитывай. Это же надо, какую сложную литературу ты осиливаешь... Я лет до пятнадцати больше всего родной фольклор любил и сказки Андерсена. А на аллергию тебя должны были вместе со школой на профосмотре проверять, ничего страшного, я по медкарте посмотрю... У нас просто один тут по палубам бродит, обниматься любит. Ну, давай-ка.
И, чтобы сразу не смущать ребёнка, Джон принялся с аккуратностью умнички-медсестры раскладывать пижаму. Да и пускай малец пока сообразит, чего к чему, и сам начнёт, что надо. Как там детей переодевать-то, дай, мать-земля, памяти – зря, что ли, уголь сегодня ел... А хвастаться сразу, что триффид его персональный, и не стоит, можно попридержать информацию.

[AVA]http://s5.uploads.ru/MfEw8.jpg[/AVA]
[NIC]Джон Сноудон[/NIC]
[STA]Ничего-то ты не знаешь...[/STA]

+2

10

Не-а, я не против, – очень серьезно ответил Эд-теперь-еще-и-Нэд, глядя прямо в темные, горячо блестящие глаза взрослого – защитника, как он вдруг разом почувствовал, и сказал совсем честно, не стыдясь, как не сказал бы чужому и даже пусть и симпатичному, но не своему: – А то ночью бывает… страшно.
В этом коротеньком «страшно» с еле зааметной перед ним запинкой было не только про страх, и даже не столько. Еще там не говорилось, но было про «совсем плохо», «больно», «невыносимо», «одиноко». И даже немножко того самого «пожалуйста», неизвестно к кому обращенного, с каким Эдвард проснулся недавно. Почему-то – вот так прямо в один момент, возможно, тот самый, пока он гладил черный меховой плащ, или пока большая и надежная рука его самого коротко придерживала за плечо, юный Саммер понял – это многомерное и многозачное «страшно» по ночам или совсем кончилось, или его будет намного меньше, если Джон... доктор Сноудон и вправду будет приходить, как сегодня.
Очень захотелось немножко наклонить голову и потереться об эту руку щекой – доверчиво и благодарно. Эдвард этого не сделал не из-за того, что сомневался – чего, мол, господин рыцарь о нем после такого подумает? – нет, только потому, что не успел и завалиться вбок всем корпусом попросту побоялся – мог же вполне, сидел-то неустойчиво.
Да, пижама… – то ли растерянно это прозвучало, то ли задумчиво… а вернее всего – так и сяк: Нэд просто ни разу не видел, из-за какой точно дверцы шкафа Берта или другие сестры доставали спательную одежду, где она живет-то – когда его самого доставали из ванны и переносили в постель, мягкие рубашка со штанишками с каким-нибудь детским рисунком (маленький же размер, мелкий он для своих одиннадцати лет) уже лежали готовыми на одеяле. – Наверное, где остальное белье?..
Нет, ну он же точно не знал – а вдруг ее каждый вечер в репликаторе делали, новую? В шкаф же заглянуть ни разу в голову почему-то не приходило… а почему? – Нэд сопел, пытаясь расстегнуть пропотевшую насквозь куртку, но любые застежки его страшно неловким теперь рукам не поддавались, поэтому пришлось сердито выдохнуть – хорошо, что госпитальер рылся на полках, стоя спиной к кровати, а значит, его позора не видел – и собрался вывернуться из рубашки прямо так, через голову. Даже удивительно – поерзал, готовясь к подвигу, усидел при этом, проехался затылком по кроватной спинке, отчего встрепанные золотисто-русые волосы совсем уж заторчали в разные стороны, как у какого-то героя малышовой книжки с картинками.
Я встаю… – может, поэтому – от старания и отвлеченности важным делом, а может, от секундного раздумья – причем тут южные цветы и обед, а потом – когда же он просыпается-то, действительно, надо же серьезно и точно такому серьезному доктору отвечать – Эдди и в голову не пришло, что этот глагол ему как-то ему не подходит сейчас и должен ранить… а верней всего – просто не пришло, потому что после всего пережитого это незамечаемый пустяк. – …где-то в девять я встаю… ну, просыпаюсь, то есть. Берта… сестра Каулитц, и доктор Сахим тоже, говорят, что мне много надо спать, так расслабляешься лучше, да и ночью… – прерывистый короткий вздох вырвался сам, и Эдди умолк, прекращая оправдываться в том, что спит долго, как на каникулах. И потом все же добавил, снова взглядывая вверх в глаза рыцаря, топающего к постели: – В десять мне на процедуры, а в одиннадцать в школу.
Школьных занятий ему действительно никто не отменял – здесь, на корабле. Он даже почти догнал все, что пропустил по программе, пока был в больнице. По программе своего класса. Вымершего напрочь класса, от которого он один и остался.
Да я Андерсена только про Оле Лукойе люблю и «Русалочку». И еще про двенадцать лебедей… или это не Андерсен? – это была тетина любимая сказка, она и не читалась, а рассказывалась вслух на ночь в самом глубоком детстве, почти на ухо и без книжки, вот Нэд и засомневался вдруг, сцапав и потянув на себя рукав разложенной пижамы.
Движение получилось плавным только в самом начале, потом руку повело судорогой и дернуло неловко: все-таки понервничал, и только транквилизатора не хватило, чтобы снять сильное и ненужное мышечное напряжение.
А что такое родной фольклор? – быстро спросил мальчишка, пытаясь скрыть неловкость рук и огорчение… нет, расстройство: самому ни за что не надеть, особенно штаны, и придется в этом признаваться. Да еще второй укол… наверное, надо? – он так и застыл, вскинув взгляд, от внезапного вопроса, которого уж никак было не удержать: – А ты человек? Или бетазоид?
Ну а что, они тоже бывают кудрявые же… 
[NIC]Нэд Саммер[/NIC] [AVA]https://pp.userapi.com/c849120/v849120594/d1e33/9_VaIGtG34I.jpg[/AVA]
[SGN]

Мальчик, который выжил

А ведь все было так хорошо до того рокового дня, когда привольная жизнь энергичного, остроумного, сметливого, находчивого мальчишки-озорника кончилась. Пусть он рос не с родителями, а с тетей, что старалась держать и его в строгости, жил он вполне благополучно, как причиняющий немало хлопот, но любимый ребенок. Теперь он точно знает, что был счастлив, и все неприятности до той проклятой субботы на самом деле – сущие пустяки. Ну подумаешь, наказывали, подумаешь, лишали сладкого, прогулок, заставляли красить забор!.. Все равно же у него было время и возможность попроказничать, все двенадцать лет он жил в мире детства, в мире грез и фантазий, он мечтал и был полон надежд, он верил в придуманные миры и в придуманных людей, лишь изредка выглядывая в реальную действительность, которая вторглась в его жизнь и в их мир так внезапно и страшно.
Тетя, сводный брат, кузина Мэри – все они умерли в муках, как и население крошечного городка в излучине большой реки на планете Мэнор поголовно. Вызванная карантинная команда живым нашла только Эдди. Когда боль становится невыносимой, он жалеет о том, что почему-то не погиб вместе с остальными. Эта мерзость в нем… ее же должны убить в той клинике, куда увозят Рыцаари Отчаяния, правда? О них же легенды ходят!..

[/SGN]

Отредактировано Натаниэль Гринберг (16-02-2019 05:10:50)

+3

11

Есть в образе рыцаря что-то притягательное для всех потомков землян, — подумал Джон, разглаживая горловину пижамы. – Или просто Нэд честный, но одно не отменяет другого. Сомнительно, что он бы всем мог заявить такое. – Он поймал взгляд мальчика на самом слове «страшно» и медленно кивнул, не отводя глаз. – Конечно, страшно. А ещё больно, тоскливо, плохо – плохо по всем статьям, это верно. Одному вообще страшно жить, и не только ночью.
И совершенно правильно, – отметил Джон, не уточняя, к чему именно эта фраза относится – к страху или времени пробуждения. – Значит, в девять... Не торопись, не торопись. Давай сюда.
Не мешая здоровой руке, Джон своей левой прихватил край пижамы у самых петель и придержал, пока Нэд расстёгивал мелкие пуговки.
И кто придумал ребёнку с ограниченной маневренностью такую гильотину выдавать? Малец же с ней замается туда-сюда... Что, и вторая такая же? Садисты. Реплицирую на молнии или на крючках небольших, в крайнем случае...
Слушай, а ты просто в футболке спать не пробовал? – Джон ловко, без лишних окучиваний стянул с рук мальца рукава и небрежно отбросил насквозь мокрую одежку на пол. – Нет, правая мне не нравится, надо было добавить ещё.Или оно неудобно? Погоди. Добавлять не надо?
Вопрос был риторическим. Разумеется, Нэд сейчас скорчит мину «да всё нормально», он бы сам так сделал. Заряженный гипошприц привычно лёг в руку и тихонько щелкнул у шеи:
Не хочу, чтобы был шанс повтора, – и легонько потёр место укола подушечкой большого пальца. Рука плавно спустилась на правое плечо мальчишки, перехватывая воротник чистой пижамы, поймала предплечье и быстро, пока мышцы почти не сопротивлялись, продела кисть в рукав. – Держи. «Дикие лебеди» – это точно Андерсена. Правда, я лебедей в детстве совершенно неправильно представлял: у меня на планете они не водятся и не водились никогда. Даже в зоопарке.
Оттянув второй рукав пижамы, Джон отстранённо следил за тем, как Нэд просовывает туда вторую руку.
Все мы люди, все мы человеки. Это у меня так дедушка говорит. А ты почему решил, что я бетазоид? Признаюсь, мало я их в жизни видел, и все были гладко бритые. Это ты из-за глаз, что ли?
Поглядев внимательно, он повёл плечами до хруста, и лицо его немного как бы помялось на пару секунд: Джон едва удержал зевок.
Я с Бан-Ти, и, кажется, там сейчас поздний вечер. И фольклор, да. На Мэноре нет фольклора? Я тебе книжку дам почитать, джутовую... Почти бумажная, да, старая-старая книжка. Ты же уже достаточно взрослый, чтобы читать сказки? Фольклор – это много разных сказок об одном месте. Об одной планете, к примеру. У нас столько всего говорят... Про волков, про Стену, про цветы – про всякое. Ляг-ка ты обратно, так будет сподручнее, – сказал он тем же тоном и потянулся за штанами. – А лучше бантийского фольклора я ничего в своей жизни не читал. Ты мне поверь, она у меня была если не длинная, то как минимум очень толстая, в неё много чего уместилось.

[AVA]http://s5.uploads.ru/MfEw8.jpg[/AVA]
[NIC]Джон Сноудон[/NIC]
[STA]Ничего-то ты не знаешь...[/STA]

+5

12

Да удобно, но… – Нэд растерянно умолк, соображая – а вообще-то, и правда, почему бы ему и не спать в футболке, или даже вовсе без всего. Он ведь сам об этом думал чуть ли не каждый раз во время переодевания, но ни разу не спросил этого у сестер – неловко как-то, взрослые же лучше знают, раз положено, тут на корабле, спать в пижамах, значит, и... Следующий вопрос был еще важнее, но и на него Эдди ответить не успел, только воздуха набрал, но тот весь ушел на тихое «ой!». Нет, больно почти не было, гипошприц снова самую малость обжег шею – почти там же, где несколько минут назад, просто… надо же было ответить, что добавка не нужна?..
Или не надо? – правую руку отпустило сразу, в два вдоха, за то время пока палец этого лохматого доктора, не похожего на доктора, тер покрасневшее пятнышко на нежной коже. Эдди от подбородка до попы и пяток просто окатило теплой волной неги. Невольно улыбнувшись – мечтательно и смущенно, легко, как раньше, Эд просунул расслабленную кисть в рукав, уступая взрослому право решать… но во второй рукав руку заправил сам. И …все. И на пуговки его уже не хватило, он осоловел, размяк, шевелиться вообще не хотелось.
Ну да, глаза, – мальчишка совсем смутился и немножко порозовел щеками и ушами. – Я читал… я их совсем не видел… ну вживую то есть, только вот здесь, на корабле. А лебеди… мы с тетей их кормили на море… не на Мэноре, а когда летали отдыхать на Чимни, – он вздохнул, даже спину стало трудно держать, он сидел только потому, что не двигался и смотрел на рыцаря, моргая медленно и немножко сонно. – Там знаешь, как красиво? О-очень. Море синее-синее, вот как… – лень и руку протянуть, чтоб показать на такое близкое кроватное… ну что это такое, на чем матрас лежит, такое, полочкой? – и Нэд просто кивнул слегка на стену, она тоже глубокого синего цвета, почти такого, как надо. – И набережная белая-белая, мраморная, и лебеди… только они не все белые, еще там были серенькие такие… и совсем не гадкие утята, просто серенькие с рыжим, большие уже, а все равно птенцы.
Язык, кажется, тоже немножко заплетался, а вообще хотелось плюхнуться на спину и лежать вот совсем не шевелясь, растекаясь медузкой по просохшей уже постели, так что услышав ворчливо-мягкое, разрешающее «ляг-ка», уставший мальчишка так и сделал – без привычной уже рваности поз и движений, опустился на простыню как положено нормальному ребенку – непринужденно и естественно, гибко и плавно. Даже чуть более гибко и плавно, чем средний одиннадцатилетний мальчик, тощенький, узкобедрый, голенастый, по северному бледный и вихрастый.       
Чуть не выскочила еще парочка вопросов «А правда, что бетазоиды читают мысли?», «А у тебя читали?», но слушать про Бан-Ти было еще интереснее. «Толстая жизнь» – это прозвучало так смешно, что Нэд ненароком фыркнул, и, таращась уже снизу вверх, попросил:
А расскажи какую-нибудь сказку так, пока книжки нет?
Румянец снова запятнал скулы, а пальцы опять сжали простыню, пусть и не судорожно – так же нельзя разговаривать с врачом, да? Как с тетей, или как будто они друзья…

[NIC]Нэд Саммер[/NIC] [AVA]https://pp.userapi.com/c849120/v849120594/d1e33/9_VaIGtG34I.jpg[/AVA]
[SGN]

Мальчик, который выжил

А ведь все было так хорошо до того рокового дня, когда привольная жизнь энергичного, остроумного, сметливого, находчивого мальчишки-озорника кончилась. Пусть он рос не с родителями, а с тетей, что старалась держать и его в строгости, жил он вполне благополучно, как причиняющий немало хлопот, но любимый ребенок. Теперь он точно знает, что был счастлив, и все неприятности до той проклятой субботы на самом деле – сущие пустяки. Ну подумаешь, наказывали, подумаешь, лишали сладкого, прогулок, заставляли красить забор!.. Все равно же у него было время и возможность попроказничать, все двенадцать лет он жил в мире детства, в мире грез и фантазий, он мечтал и был полон надежд, он верил в придуманные миры и в придуманных людей, лишь изредка выглядывая в реальную действительность, которая вторглась в его жизнь и в их мир так внезапно и страшно.
Тетя, сводный брат, кузина Мэри – все они умерли в муках, как и население крошечного городка в излучине большой реки на планете Мэнор поголовно. Вызванная карантинная команда живым нашла только Эдди. Когда боль становится невыносимой, он жалеет о том, что почему-то не погиб вместе с остальными. Эта мерзость в нем… ее же должны убить в той клинике, куда увозят Рыцари Отчаяния, правда? О них же легенды ходят!..

[/SGN]

Отредактировано Натаниэль Гринберг (06-03-2019 19:04:37)

+3

13

Большие, но всё равно птенцы. – Джон кивнул, неторопливо и основательно застегивая на все пуговицы пижаму. – Точно: большие, и всё равно птенцы. Серые с рыженьким. Верю.
На Бан-Ти море почти всегда зелёное, – отозвался он задумчиво, глядя, как ловко мальчонка улёгся и как тяжелеют посекундно его ресницы: по его сердцу от этого зрелища разливалось непривычное умиротворение. – Но синее я тоже видел. У Каппы Лебедя, на планете К-300. Представляешь себе планету-океан, по которому рассеяны тысячи розовых бубликов-атоллов, иногда выступающих островками? На такой приземлиться – это нужно быть ювелиром, как наш пилот с «Удачи». Я тогда вместе с частью команды спустился на изучение, медик на высадках всегда необходим. Дождь шёл, из-за облаков при посадке не видно иллюминатора – в цвет обшивки шаттла водопад, почти стеной. А как только сели, дождь как выключили. И над планетой – звезда, огромная и яркая, и несколько штук помельче в воздухе висят. Небо зеленое, море синее, атолл под ногами розоватый... Ты не представляешь себе, каких усилий мне стоило не пробовать там землю!
Усмехнувшись, Джон смерил мальчишку ехидным взглядом и ловко сдернул с него остатки насквозь мокрой и холодной пижамы.
О, вы, мэнорцы, даже не представляете, как иногда хочется поесть земли! Вот и не смотри на меня так, рыбка-глазастик, глаза пучит он... Земля – это вкусно, полезно и натурально, а не то, что из репликаторов вылезает ежеутренне. На Бан-Ти воздух стерильный, вода стерильная, земля – тем более, и никакие злостные вирусы и инфекции у нас просто не приживаются. А про землю есть у нас одна легенда... Да ты глаза-то закрывай, я тебе так рассказывать буду. Ночь-полночь, самое время для легенд.
Аккуратная и ловкая гармошечка из штанины быстро-быстро оказалась на правой ноге. Джон забегал пальцами по ткани, собирая вторую и глядя на стену каюты:
Засыпай, Нэд Саммер. А на Бан-Ти... На Бан-Ти сейчас тихо. Платаны облетают... Год конца осени сейчас и начала зимы у меня дома. И ещё четыре года там зима будет, пока триффиды на поля не пойдут, потому что устали чар-древа нести полог неба, опустили ветки – и небеса опустились ближе к земле, дальше от звезды... Замерзать стали и снегом падать. А чар-древа уснули, и теперь ничто их не разбудит раньше срока: это традиция такая, давать чар-древам хорошенько выспаться. Они редко спят... Долго спят. Знаешь, отчего они произошли? Ты когда-нибудь о них слышал?
Джон натянул обе штанины на ноги мальчишки, почти удобно подобрал его под поясницу – хорошо-то как с детьми, и не тяжело совсем – и щелкнул негромко резинкой.
Когда-то давно, когда не было ещё на Бан-Ти человеков-колонизаторов... Прилетели туда кто-то. Кто-то, кого мы совсем-совсем не знаем и видеть не видели. Только ходят легенды, – он выдохнул и немного нахмурился, не убирая ладонь с тонкого голеностопа мальчишки, – что они были ещё разумней нас. Разумнее, смелее, выше, лучше со всех сторон, а главное – добрее. Добрее они были, чем любая раса из нам известных. И подружились они тогда с лесами, полями, реками – со всей планетой подружились, и она их приняла, как родных. И жили они на ней целое лето. Три года по-земному, по-мэнорскому тоже где-то столько же... А потом начали исчезать.
Проведя рукой по штанине, Джон одернул её легонько и посмотрел на Нэда:
Про Иных я тебе много не расскажу: сам не знаю, что это за звери. Надеюсь только, что они неразумны, потому что от разума ждать такой подлости... такого зверства мне бы не хотелось. Одно могу сказать точно: с тех пор, с той самой первой и единственной зимы, проведённой расой первых колониалистов на Бан-Ти, до сих пор бродят по планете их отобранные тела. Они не истлевают, не выглядят призраками, их можно пощупать, если очень не повезёт; на юг они не забредают, но часто зимой у Великой Стены можно увидеть их – по одному, по двое. Они бродят вдоль неё без цели в существовании и только ищут другие тела, куда их новые владельцы могли бы переселиться. Из-за них, говорят, иногда пропадают люди.
Было сложно остановиться. Джон закусил щеку изнутри, обежал зубы кончиком языка и выдохнул:
Я их видел. Мало кто верит в Иных, но они есть... Как есть и чар-древа, и вот в них верят все. Они огромные, Нэд, в них невозможно не верить. Огромные, очень толстые, высокие, с целым лесом ветвей – даже хоровод мальчиков вроде тебя не смог бы такое дерево обхватить. За тринадцать лет своей жизни я так и не сумел облазать всего одно-единственное.
Это деревья-лабиринты, – думал Джон, замолкнув и разглядывая свои руки. – В них можно пропасть с концами. Они захватывают дух, потрясают, заставляют верить и надеяться. Они защищают, дают кров и растят нашу пищу на крайний случай... Они ещё опаснее Иных, просто не для всех. Это как симбиоз с актинией: пока ему хорошо, и тебе хорошо. Как только ты стал не нужен... тебя начинает убивать родной дом.
На их коре есть лица, у всех – разные. Большинство чар-древ растёт ближе к югу, на севере их всего несколько сотен по всей планете. В южном полушарии их почти нет. И отсюда берётся вторая часть нашей легенды: когда-то... когда-то давно, когда Иные стали захватывать тела, часть первых колонистов выжила. Их спасла Бан-Ти, превратив в волшебные деревья. И теперь они со своих листьев, таких больших, что я спал на одном в свои девять, распыляют споры, которых боятся и вирусы, и инфекции, и Иные. Именно поэтому они не заходят на юг... Именно поэтому они приходят зимой, пока чар-древа спят. Спят...
Как жаль, что тебе уже двенадцать, Нэд, – думал Джон, глядя на полузакрытые глаза мальчика и длиннющие, ещё детские ресницы, словно посыпанные золотой пудрой. – Как жаль. В одиннадцать-двенадцать лет люди становятся взрослыми, взрослыми по-настоящему, но потом приходят гормоны... и мало кто может вспомнить через лет так пять, а то и восемь, каким взрослым он стал, каким ему нужно и хочется стать. И приходится начинать поиск заново, ещё лет на десять-одиннадцать. Нэд, Нэд, ты же такой замечательный взрослый... Может, тебе повезёт? Тебе не может не повезти хоть в как-то, хоть где-то... Хоть в чём-то.
[AVA]http://s5.uploads.ru/MfEw8.jpg[/AVA]
[NIC]Джон Сноудон[/NIC]
[STA]Ничего-то ты не знаешь...[/STA]

Отредактировано Кит Харингтон (07-03-2019 22:52:52)

+5

14

Разбросанные по морщинистому синему атласу моря пончики-колечки с розовой глазурью на одной стороне, яркой, глянцевой, застывшей стекающими потеками, представились Нату моментально, и так явственно, что, кажется, даже запахло клубничной эссенцией и ванилью. Рот наполнился слюной, на секундочку Эду захотелось сладкого, он сглотнул, но тут же забыл об этом, улыбнулся бегло и смущенно, глядя на рыцаря из-под ресниц – действительно ведь не представлял, даже после объяснения, как это – есть землю… даже если она похожа на сахарную глазурь. И несколько солнц – пусть даже в виде одного большого и не одного маленького – тоже не представлял, хотя очень старался. Как это, как это? Ну ладно, зеленое небо, но еще и много солнц в нем?.. – на самом деле Нэд мало видел в своей коротенькой пока жизни, проведенной на одной только планете, ну вот за исключением того месяца отдыха на Чимни, да. Честно сказать, он и не страдал от этого, разве что теперь не хватало визуальных впечатлений.
А солнце ведь тоже звезда! – неизвестно почему, но сейчас, под тихий рассказ настоящего корабельного врача, неважно, что бывшего, этот известный чуть ли не с младенчества факт вдруг ошеломил, как открытие, и не будь сейчас этой мягкой дымки на уме, Эдвард Саммер одиннадцати лет встрепенулся бы и сел, чтобы его озвучить – во весь голос и с должной торжественностью. Но его слишком развезло, даже избавление от пропотевших штанцов прошло как-то мимо сознания: были, а потом – оп! – и нету, сдернулись. И никакого почему-то стеснения, мальчик лишь перевел взгляд на иллюминатор – там, на глубоком бархате неба сияли настоящие, не воображаемые звезды, маленькие и колкие. От них веяло прохладой – приятной, мятной.
Нэд слегка фыркнул в ответ на «рыбку-глазастика» – ресницы как раз слипались, будто их сбрызнули медом, веки-тяжелели сладко, а голова, наоборот, становилась легкой, как одуванчик пухово-золотой, и покружи-и-ивалась предсонно. Так хорошо было лежать и слушать… сказки, особенно интересные, потому что правдивые, легенды – это ведь почти правда. Когда лохматая и почти бородатая новая сиделка стал продевать вялую, но уже теплую, маленькую и узкую мальчишечью ступню в собранную тканевым бубликом штанину, Эдди вдруг вспомнил, что именно так делала мама, когда он был совсем крохой, а потом и тетя. Вот надо же – сколько раз так надевала пижамные брючата Берта… сестра Каулитц то есть, или сестра Миррен – и ни разу в памяти не всплывало, а тут раз – и почти такая же яркая картинка, как про Каппу Лебедя или бантийские чудеса.   
Он действительно был совсем легоньким, даже здоровым, тетя Нэн все время говорила, сокрушенно вздыхая и покачивая головой – «кожа да кости» или «живот к спине прилип», а уж теперь-то… и все же Эд стыдился того, что его приходится поднимать. Вот и сейчас он слегка задохнулся от того, что такая крепкая и надежная ладонь приподняла и придержала поясницу, а когда бережно призмлила на посохшую уже постель – вдохнулось глубоко и выдохнулось с облегчением. Голова совсем закружилась, глаза закрылись, и еще чувствуя сильные теплые пальцы у себя на лодыжке, Нэд увидел стену… Нет, не ледяную, колоссальную, уходящую к самым облакам Стену, про которую рассказывал госпитальер, а каменную, тоже высокую, но совсем не до неба стену замкового дворика, вымощеного брусчаткой. Идти по ней было неудобно, но темный дверной провал в низком, крытом тростником строении напротив так и притягивал к себе.
Эдди отвел глаза от рыжих в последних лучах заката камней зáмковой стены и крепче сжал игрушечный фазер, входя в воронятник. Одна из птиц, видимо, та самая, что влетела несколько секунд назад, сидела совсем неподалеку от входа, на бочке, отряхивалась, складывала крылья, выступая из тьмы только отблеском на антрацитовых перьях, вертела клювастой головой… с тремя глазами.
Третий блестяще-черный глаз, как раз над клювом, моргнул отдельно от остальных, и большущий ворон, уставившись на похолодевшего от страха мальца, каркнул хрипло и раскатисто:
Мор-р-ре! Мор-р-ре накр-р-роет!..
Спящий уже парнишка вздрогнул как раз под шелест раздвинувшейся двери, в которую заглянула из коридора девушка в темно-голубой униформе – милая, невысокая, белокурая и немножко заспанная. Однако дрема из ее глаз совсем ушла при виде сидящего на постели ребенка заросшего и небритого мужчины в черном плаще с большим меховым воротником. Светлые бровки приподнялись в удивлении.           
Что вы тут делаете, брат... – она запнулась, явно ожидая, чтобы он сам назвал имя.

[NIC]Нэд Саммер[/NIC] [AVA]https://pp.userapi.com/c849120/v849120594/d1e33/9_VaIGtG34I.jpg[/AVA]
[SGN]

Мальчик, который выжил

А ведь все было так хорошо до того рокового дня, когда привольная жизнь энергичного, остроумного, сметливого, находчивого мальчишки-озорника кончилась. Пусть он рос не с родителями, а с тетей, что старалась держать и его в строгости, жил он вполне благополучно, как причиняющий немало хлопот, но любимый ребенок. Теперь он точно знает, что был счастлив, и все неприятности до той проклятой субботы на самом деле – сущие пустяки. Ну подумаешь, наказывали, подумаешь, лишали сладкого, прогулок, заставляли красить забор!.. Все равно же у него было время и возможность попроказничать, все двенадцать лет он жил в мире детства, в мире грез и фантазий, он мечтал и был полон надежд, он верил в придуманные миры и в придуманных людей, лишь изредка выглядывая в реальную действительность, которая вторглась в его жизнь и в их мир так внезапно и страшно.
Тетя, сводный брат, кузина Мэри – все они умерли в муках, как и население крошечного городка в излучине большой реки на планете Мэнор поголовно. Вызванная карантинная команда живым нашла только Эдди. Когда боль становится невыносимой, он жалеет о том, что почему-то не погиб вместе с остальными. Эта мерзость в нем… ее же должны убить в той клинике, куда увозят Рыцари Отчаяния, правда? О них же легенды ходят!..

[/SGN]

Отредактировано Натаниэль Гринберг (20-03-2019 00:48:18)

+3

15

Нэд фыркнул, как фырчат заспанные зверята и даже больше звери; так фыркала Киннег, когда Джон в полусне заставлял её сдвинуться с места и неудобно обнимал за шею. Мальчишка засыпал, это радовало: утро скоро, утром будет Анзор, нет, сначала душ, а потом Анзор, обследование, медотсек, столовая, и всё это очень скоро, и совершенно не прав был Лавай, когда говорил про высыпаться за двадцать минут. Наверное, он никогда не смотрел на засыпающих детей; Джону захотелось прилечь где-нибудь здесь, в кресле, свернуться поудобнее, и подремать полчаса или час, и никуда не ходить.
Море синее, песок тёплый... – повторил он, проводя на пробу ладонью по вихрастой взмыленной голове Нэда. – Точно утром в душ, медотсек капельку подождёт.
Тем более мягкие от влаги, куда мягче его собственных, под пальцами Джона волосы ещё растрепались, как у сонного воробушка, а линия рта у мальчика совсем поплыла.
Спит. И хорошо, что спит. И пускай ему снится... Что может сниться мальчикам его возраста? Солнце, лес, лето... – Джон слабо представлял себе, как проходит детство у детей вне Бан-Ти, а потому почистил в воображении родной дом от цветов, роскошных платанов, понатыкал земных ёлок и вздохнул: – вряд ли там так скучно, но главное, чтобы Нэду нравилось. Сейчас ему должны сниться добрые сны.
Спи.
Джон приподнялся с кровати, совсем не скрипнувшей, что было не совсем правильно, и повернулся к двери. Дверь тотчас же зашелестела и приоткрылась; Джон сдержал усталый выдох и почти ничего не подумал о том, как не любит Орден.
Тише, сестра... Спит, – он указал подбородком в сторону Нэда, поглядел на него и нахмурился: мальчонка вздохнул не так, как вздыхают смотрящие добрые сны. Качнув головой, Джон сгрёб в горсть использованные гипошприцы и принялся распихивать их по карманам брюк. – Брат Джон. Новый лечащий врач Нэда Саммера, был назначен сегодня ночью вместо падре Нолла. Вы задержались, у ребёнка было обострение около четверти часа назад. Так как оно происходит регулярно, я считаю вполне легальным свое пребывание в это время в комнате моего пациента. А вы...
Он посмотрел на девушку пристально:
...сестра Каутлиц? Я отправляюсь спать, присмотрите за пациентом, прошу вас. Утром я сам займусь медосмотром, завтраком и процедурами, если позволите.
Это «если позволите» не допускало протеста. Джон оттеснил орденскую сестру от проёма, вышел и направился к себе. По коже слегка скребло раздражение, плохо сдерживаемое уставшим организмом; глаза болели, и во внутренних уголках скопилась излишняя влага. Джон потёр их большими пальцами и усиленно моргнул.
Лексикон становится катастрофически ограничен при общении с детьми, – попенял себе он, подразумевая, конечно, не это: Нэд Саммерс не был маленьким, с ним всё же следовало говорить иначе. – Необходимо найти сборник бантийских легенд, он точно был на падде и в резервной его копии. Если что – попрошу Йормунда, он найдёт. Хоть какая-то будет от него польза... Как спать-то хочется, господи.
Он отметил вполне прозаично, что фразы «мой бог» и «господи», вероятно, впитываются вместе с госпитальерской мантией, рухнул на кровать, ощупал тумбочку на предмет наличия экстренной закладки лекарства и уставился в потолок. Ресницы с двух сторон смыкались все плотнее, все гуще, походя на лес, и где-то там, в сумрачных дебрях инопланетной флоры, бродил белый волк между темных зеркальных озёр.

[AVA]http://s5.uploads.ru/MfEw8.jpg[/AVA]
[NIC]Джон Сноудон[/NIC]
[STA]Ничего-то ты не знаешь...[/STA]

+4

Быстрый ответ

Напишите ваше сообщение и нажмите «Отправить»



Вы здесь » Приют странника » Глава 4. Четыреста капель валерьянки и салат! » Сезон 4. Серия 57. В синем море, в белой пене