Приют странника

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Приют странника » Глава 4. Четыреста капель валерьянки и салат! » Сезон 4. Серия 101. Кукольный дом


Сезон 4. Серия 101. Кукольный дом

Сообщений 1 страница 30 из 67

1

Время действия: 2447 г., 1 марта, 12:00-16:00.
Место действия: зеркальная вселенная (миррор), звездолёт «Квиринал» (ISS Quirinal (NCC-82610), мостик, каюты экипажа.
Действующие лица: Сайк Монгво (Макс Карлайл), Лоренцо Томмази (Габриэль Ланфорд), Интар Джар`ра (Кел Мартон).

http://sg.uploads.ru/PjmR8.jpg

0

2

[AVA]https://sun9-21.userapi.com/c854520/v854520649/aee5b/MC6mHNoUS40.jpg[/AVA]Миррор!
[NIC]Сайк Монгво[/NIC]

Я впервые увидел тебя, когда началась игра. Привычно на лентах – так, чтобы каждое движение мог забрать Кукольник, как он сам себя называл, привычно по правую руку от него, склонившись так, что спина ныла от боли.
А ты был привязан к нему, как игрушка, на тонкой цепи, стянувшей горло.
Мервин не любил простых игр. Он купил тебя на одной из станций – не помню, какой именно, я тогда бился в агонизаторе, чтобы усладить его слух криками. Он купил тебя и подвесил прямо напротив моего лица, зная, что я сорвусь.
Империя не смогла вырастить из меня правильного человека.
Из тебя – тоже.

Быть старпомом на круизном лайнере для богачей – это, пожалуй, пытка похуже, чем агонизатор. Я впервые увидел тебя именно на нём.
Не смог отвести взгляда.

Знал, что каждое моё движение превратит тебя в мою болевую точку, чтобы капитан Нигаард смог показывать свои выступления и дальше, а публика - смеяться над корчащимся человеком в красных лентах, режущих кожу до крови. Алой.
Не мог перестать смотреть, как очерчены тканью твои руки, грудь, колени; как вытянуты в прямую линию стопы, опутанные лентами и цепями; как ты почти равнодушно смотришь в его лицо.
А я – в твоё.

В Имперском флоте капитан уходит только тогда, когда с мостика выносят его тело, не способное более дышать и жить, а я смотрел, как он примеривается, чтобы ударить тебя, и понимал, что первым вынесут меня, что я не смогу продержаться здесь дольше.
Ты рассказал мне – потом, после того злосчастного выступления, что твоё рабство продлится пять лет, если ты не нарушишь условий. И одно из них – не сопротивляться.

Когда Мервин заставил меня смотреть, я впервые в жизни мечтал отвести взгляд.
Когда в твоих глазах вместо тёплой ночи вдруг отразился ледяной космос, я мечтал не видеть их.
Когда капитан с довольным стоном пнул тебя ко мне, я мечтал не существовать в этом мире – ведь должен же быть хоть где-нибудь мир, где мы встретимся нормально?

Я бы случайно встретил тебя на палубе, поцеловал, и всё было бы совсем иначе.
А ленты не были бы алыми от крови.

Отредактировано Макс Карлайл (04-08-2019 10:19:08)

+8

3

Миррор!

Я впервые взглянул на тебя и почти сразу понял: ты меня уже видел. Я – нет. Мне хотелось спать. С непривычки почти всё время хотелось спать.
Говорят, к боли можно привыкнуть. Всё врут. Боль, зараза, находит всё новые щёлки, куда бы забиться, и не лупит упрямо и тупо в одну кость; ей объято всё тело, ему отвратительно жалко себя.
Не терплю. Плачу. Зачем терпеть, так эмаль на зубах раскрошится гораздо раньше... Пять лет. Только пять лет наших, после...
После – я не знаю, зачем рассказал тебе это. После агонизатора, как он у вас называется, ты выглядел жальче, чем даже я. Мне стало тебя жаль.
Империя не вырастила меня правильным гражданином. Тебя — тоже. Но это, конечно, всегда можно исправить.
Глядя, как вскипает на твоих губах пена того, что должно быть водой, я размышлял, зачем. И как. И когда всё это кончится. Словом, допускал все те мысли, что до этого без дела, применения и цели развращали меня изнутри.
Алые ленты на твоём теле смотрелись почти нестрашно. Больно было только первые пару раз падать на колени перед капитаном, как он говорит – Кукольником, дальше просто мерзко. Я смеялся, представляя, как откушу ему то, что он так в себе ценит, но смеялся мысленно. У него была вечно горькая и осклизлая кожа, холодные пальцы... Сколько не вспоминал, так и не выучил его лица. Вижу – узнаю и содрогаюсь, нет – нет. Ни единой черты не вспомню. Зато до миллиметра, рефлекса, блика, полутени собственной и падающей каждую ленту на твоём теле, каждую каплю пота на твоём торсе, каждый штрих... Я изучил тебя так, как изучают скульптуры; жаль, что не своими пальцами. Болтаясь целую вечность без лишних движений, чтобы не задеть лишний раз и без того больные точки, я разглядывал свои стопы и почти видел, как они, узкие, очень белые, с некрасивыми балетными пальцами, становятся близко к твоим. Я увидел их единожды, мельком.
Когда-то я думал, что красивее всего в человеке его глаза. Я ошибался. Глаз у многих быстро не стало, в них нельзя было смотреть... Красивы были подъемы стоп. Ямочка сверху, две полоски сухожилий, выступающая косточка и нежная кожа чуть сбоку и над ней. Это нельзя было отобрать.
Когда твои бёдра, и руки, и спину заливает кровь алых лент, я до сих пор смотрю на подъем своих стоп, твоих и мечтаю о том, как они встанут рядом и напротив. Мне, вероятно, придётся привстать на мыски...
Я мечтал об этом и мечтаю теперь, только голеностоп мой уже давно не подходит балету.

[NIC]Лоренцо Томмази[/NIC]
[AVA]https://pp.userapi.com/c853524/v853524315/b0f37/4XZMcjOjVcI.jpg[/AVA]

Отредактировано Габриэль Ланфорд (04-08-2019 09:26:22)

+8

4

[AVA]https://sun9-21.userapi.com/c854520/v854520649/aee5b/MC6mHNoUS40.jpg[/AVA]
[NIC]Сайк Монгво[/NIC]

Это пока еще не пытка, это просто такая вот дерьмовая жизнь, малыш. Не шипи в ответ так, я смотрю на тебя, не отрывая взгляда, уже несколько дней, и мне кажется, что я никак не запомню ни твоего лица, ни рук, ни сцепленных пальцев, ни малейшей твоей черты. Забывать проще, это не приносит ни боли, ни заходящегося сердца, ни бесконечного отчаяния. Если бы я не был привязан здесь, так, что каждое движение становится агонией, я бы, может, попытался приблизиться.
Мы можем быть рядом – так, чтобы коснуться вытянутыми руками – когда Кукольник отдыхает, забывая про ежедневный агонизатор. У тебя стопы, тонкие и хрупкие, которые ты стараешься беречь каждый раз, падая на его сцену. У тебя сквозь светлые кудри пробивается каштановый. У тебя крылья... нет, это просто бред, галлюцинации после нескольких суток «представлений».
У тебя – крылья.
Их не удержать лентам, они, как прозрачные шелка, скрывают и раны на теле, и неправильно сросшиеся кости – впрочем, у меня их куда больше – и то, что не скрыть ничему больше.
Я пытаюсь увидеть твои глаза, малыш, и не могу. Только маску, выученную наизусть, но не лицо, не изгиб бровей, не взгляд. Ты не смотришь на меня, только на руки и, кажется, на опять связанные ноги. Мервин боится, что даже так мы сможем бежать – а бежать некуда, пока он жив. Говорят, есть такие места, где можно не ждать удара, но туда сможешь попасть только ты, если проживешь эти пять лет. Я прикован к кораблю, как к самому прочному якорю, что держит меня у дна, не давая вдохнуть.
Кончики пальцев твоих – я касаюсь их губами, разбитыми в кровь, и не чувствую боли. Ровные ногти, тонкие пальцы. Все, что я могу – целовать тебе руки, малыш, пока о нас никто не вспоминает. Сколько прошло уже? Месяц, два, десять? Времени нет для нас. Есть – для тебя.
Просто когда ты окажешься там, за пределами Квиринала, вспомни меня хотя бы раз, чтобы после смерти я смог вернуться к тебе.
Вспомни меня, малыш.

Отредактировано Макс Карлайл (04-08-2019 10:17:55)

+8

5

Я никогда не думал, что ненавидеть так сладко, а когда понял, у меня уже не было слов. Этими красными лентами, как трепещущими языками чего-то огромного, как трепещущим языком нашего капитана, когда он шипел и смеялся, переплетался мой родной язык. От него ничего не осталось.
Время было. Я мерил его по тому, как часто ощущал на концах своих пальцев короткие касания твоих губ. Я мерил его по тому, как ускорялся мой пульс: чем быстрее был он, тем быстрее летело время. Ленты, агонизатор, Кукольник — всё это не могло вызвать приступа удушающего отчаяния. А ты – мог.
Больнее всего было не смотреть на тебя, когда ты так близко. Кукольник брал меня, как игрушку, и перевешивал вместе с цепочками, цепями, ленточками и лентами чуть поодаль, и тогда только мои пальцы правой руки могли дотронуться до тебя. Не повернуть головы, только краешком глаз, искоса наблюдать смутный силуэт и снова смотреть на стопы.
Странно, холодно, сухо и как песок по гортани; я привык. Я привык к тому, что посуточно часы разделяются тобой, твоими губами и был этому рад... Почти. Почти счастлив тому, что никак, никогда и нигде не смогу тебе ответить. Если бы смог, твой пульс тоже учащался бы, и вены, так уставшие, цеплялись о края лент лишний раз.
Но затем он, Кукольник, решил посмотреть иначе.
Мои суставы, извернувшиеся до хруста, спеленал джут. Он был приятно колок: мало что вызывало спокойную реакцию рецепторов на пережатой коже. Он колол между пальцами, колол лодыжки, колол, колол... Я был благодарен ему: после отсутствия одежды он создал ощущение обуви. Как большие и толстые зимние носки, надеваемые перед Рождеством. Кажется, у меня они были когда-то. Как называлось тогда Рождество?
Джут ложился ровными стежками, как плетение корзин, а потом стянул. Кукольник, вероятно, видел, как я смотрю на стопы... Не оставил их мне. Оставил послевкусие джутового Рождества. Всё равно... всё равно благодарен. Только...
Только спелёнатые лодыжки, притёршиеся костями, подлетели вверх, и теперь смотреть на них сложнее. Голова запрокинута, и кровь стучит в ушах, как досадный, сбивающий с ритма, лишний метроном, и твои губы так близко, и снова моя рука, снова правая, может коснуться твоей щеки. Но теперь, когда выжженные добела волосы падают на лицо, смотреть нельзя. Я прикрываю глаза, я каждый раз прикрываю глаза, но твоё лицо теперь близко и, отпечатанное на сетчатке, заставляет плакать.
Человек не приспособлен для слёз головой вниз. Они теряются в ресницах, бровях, в ссадинах на лбу и не добираются до волос.
Теперь пульс бьётся так часто... И так часто, и во времени, и в пространстве, и везде и повсюду, что я тянусь и касаюсь запястьем твоих скул. Если не шевелить большим пальцем, сухожилия будут целы.
Если пульс будет стучать так постоянно, я потеряю время. Потеряю ему счёт.
Часть корабля... Часть команды, часть корабля.

[NIC]Лоренцо Томмази[/NIC]
[AVA]https://pp.userapi.com/c853524/v853524315/b0f37/4XZMcjOjVcI.jpg[/AVA]

Отредактировано Габриэль Ланфорд (04-08-2019 13:47:36)

+7

6

[AVA]https://sun9-21.userapi.com/c854520/v854520649/aee5b/MC6mHNoUS40.jpg[/AVA]
[NIC]Сайк Монгво[/NIC]

Раз за разом прижимаюсь к твоей руке, и вывернутые суставы почти не ощущаются. Сколько мы висим так, малыш? Тело человека, даже самого выносливого, не может находиться в таком положении долго. Кровоизлияние в мозг, а затем – если очень сильно повезет – смерть.
Поворачиваю голову, и ленты, врезающиеся в моё лицо, заставляют застыть в этой нелепой позе. Тянуться к тебе, не имея ни малейшего шанса двинуться, и все же медленно, так, чтобы не получить новых ран, поворачиваться. Две тысячи триста ударов сердца – и я могу снова целовать твою руку, которая висит почти безвольно.
Плечи болят так, что я почти задыхаюсь, когда пытаюсь пошевелить ими, чтобы не остаться калекой – стянутые за спиной локти похожи на протезы, приставленные к полумертвому телу, но каждое движение – это боль. Целую твою ладонь, чтобы ты не видел, как кривится мое лицо. Если я смогу сейчас хоть немного двигать руками – может быть, они даже останутся со мной.
Сустав хрустит резко, с сухим щелчком выворачиваясь из своего места, и я не могу сдержать сдавленный стон, который, конечно же, слышишь только ты. Прости, малыш. Представление продолжается даже сейчас, на сцене, где на нас смотрят толпы богатых уродов, которым больше нечем развлечься на круизном лайнере. Там, за спиной у меня, висят другие – кажется, вчера кто-то из них перестал дышать, и его даже не сняли. Не знаю, кто это был... не помню.
Я никого больше не помню, кроме тебя. Прижимаюсь губами к запястью – это все, что я могу – и мерно выдыхаю теплый воздух, чтобы у тебя оставался ориентир. Если твое сердце бьется так быстро, считай по моему, хочу сказать я. Два удара – вдох. Два – выдох. Медленно и ритмично, закрывая глаза, чтобы не видеть эти взгляды на твоем теле. Вдох. Выдох.
Не кричать от боли, с которой мой вес давит на вторую, пока ещё целую руку. Не скулить.
Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.
Кукольник смеется, затягивая ленты, и крик, который давился внутри, вырывается наружу, и я вижу, что ты плачешь. Светлые волосы растрепались и висят странной гривой, выгнутые стопы стянуты веревками – и хорошо, что не лентами. Хоть в этом ты остаешься защищен.
К сожалению, мы с тобой – кульминация представления капитана, малыш. Не перерезать веревку, на которой ты, как драгоценный кулон, подвешен под лучами софитов. Но скоро все закончится – либо ты задохнешься, когда твои легкие не смогут справляться с непривычной нагрузкой, либо милосердно забудешься, когда мозг перестанет контролировать сердце.
Либо представление закончится, и нас на краткие часы оставят в покое.

+7

7

С каждым разом становится всё тяжелее закрыть глаза. Веки пухнут, ресницы, намокшие, отяжелели и, кажется, ломают шею своей непомерной тяжестью. Резь в глазах: я поднимаю веки, закрывая их, на секунду. Слёзы льются не в ту сторону.
Капилляры давно полопались, я знаю, их давно уже не сосчитать в покрасневших глазах. Открываю глаза. Всё качается, словно маятник. Или маятник – это я, и меня ты качаешь дыханием на озябшей бескровной кисти. Метроном. Три-два-раз. В ритме вальса.
А они, те, что в зале, могли бы сейчас танцевать. Я смотрел когда-то, как танцуют, и это было красиво, и я сам когда-то танцевал, но им интереснее смотреть в мои краснеющие глаза, на твои белеющие запястья, на то, как ходит ходуном моя грудь, на то, как перестаёт двигаться энсин во втором ряду. Отчего?
Знаешь, я так рад, что они танцуют хотя бы перед моим взглядом, что улыбки сдержать не могу. Единожды опустившись, уголки губ не могут подняться обратно; рот приоткрыт, голова запрокинута. Белое-белое горло выставляется всем напоказ, подбородок устремлён в толпу. Кукольник идёт мимо, небрежно обводя ногтем дёрнувшуюся вену, чертя по ней почти руны; моё тело становится точкой ощущения этого ногтя. Я почти люблю его в этот краткий миг отвлечения от...
Ты кричишь. Что-то хрустит негромко, так, что скулы ведёт, как от фарса, и там кто-то кричит, уже дальше, уже точно не ты... Выдыхаю. Слишком, слишком коротким пальцем глажу твои высокие скулы. Отвожу руку. На ней всё же оседает дыхание: близко, слишком близко мы с тобой... Не бойся. Я исправлю. Я всё исправлю.
Что-то хрустнуло ближе; я думал, это будет больнее. Бью я коротко, без замаха, знаю – это совсем не больно по сравнению с тем, как будет... как оно было бы. Да и куда мне сделать замах? Пальцы едва шевелятся, сведенные, и их снова опутывает джут, закрепляя в балетном жесте.
Твоё дыхание отходит в сторону, истончается, исчезает. Меня проворачивает на месте Кукольник, изучая взглядом – я же чувствую – то, что осталось на месте моих ягодиц, на ключицах – там нет кожи, только ссадины — и лопатках. Ищет крылья? Если бы крылья, если б были... Я бы висел точно так же: в первом ряду, вверх ногами, в нелепой позе, только затекали бы мышцы ещё чуть быстрей и браслет с тонкой цепью и вязью букв крепился бы, верно, в холке, а не на предплечье: так удобнее. Было бы. У меня крыльев, к счастью, нет.
Меня вертят, как жаркое, колбасу или быка, с которого спускают кожу, пока он ещё жив и бодр; на твоей стороне софиты, и ты золотой, как звезда над моей родной планетой... Как она называется?

[NIC]Лоренцо Томмази[/NIC]
[AVA]https://pp.userapi.com/c853524/v853524315/b0f37/4XZMcjOjVcI.jpg[/AVA]

+8

8

[AVA]https://sun9-21.userapi.com/c854520/v854520649/aee5b/MC6mHNoUS40.jpg[/AVA]
[NIC]Сайк Монгво[/NIC]
Мы красивы – и для Кукольника, и для тех, кто смотрит на нас, распятых на его паутине. Мы красивы для всех, кому не хватает собственной боли, чтобы насладиться ей.
Почти незаметный удар вырывает из бесконечной тягучей боли, разбивается по лицу тысячами иголок-искорок. Спасибо, малыш, теперь я могу не кричать, потому что снова вижу тебя... как наяву. Не выходит только дотянуться, лента пережала тело так, что ещё немного – и снова останутся шрамы, как дороги и пути на звёздных картах.
Правильный гражданин Империи не проявляет привязанностей к тем, кто слишком слаб, чтобы защититься. Исключение – разве что дети для своих родителей, и то не всегда, а во мне заходится эта неведомая мне раньше связь.
Даже сейчас, с алыми глазами и сведёнными судорогой стопами, ты красив так, что я не могу перестать смотреть. Не в зал... только на тебя, малыш.
Кукольник хозяйски осматривает свою экспозицию, вправляет мне плечо, которое снова отзывается хрустом, и я дышу мелко и часто, чтобы не задыхаться от боли. Мне он не позволит умереть, я принадлежу ему и кораблю до самой смерти. В глаза – вспышки света с колосников, от золота до багрянца через выжигающую сетчатку лазурь и милосердный пурпур; я не помню, какого цвета были звёзды там, где мой отец жил краткие года между перелётами и кораблями.
У тебя мокрые ресницы, слипшиеся в звёздочки, обрамляющие глаза, и тонкие пальцы, которые Кукольник тоже фиксирует так, как ему нравится. Мы – куклы, тела, которые он может выгнуть так, как ему угодно, сломать или починить. Не все, конечно, готовы жить дальше, и некоторых он даже убивает.
У тебя узкие лопатки и светлая-светлая кожа там, где проступают позвонки, а их можно пересчитать, обводя каждый из них, и я всё-таки перестаю дышать, чтобы через несколько секунд заставить себя снова делать вдох. Мне больнее видеть тебя таким, чем ломать себе руки на потеху публики, и Кукольник это знает. Его руки на твоей коже. Джут поверх белизны и хрупкости. Острый кончик ножа – не касается, только намекает, а потом скользит по моей ключице, оставляя следы, медленно заполняющиеся кровью.
Щекотно и почти не больно. И можно улыбаться, не обращая внимания на то, что нож расчерчивает узоры на лице. Царапины, не порезы, неглубокие и почти незаметные, если не чувствовать, как они сливаются в маску.
Кукольник обещал сделать из нас красивых куколок, чтобы мы и дальше радовали зрителей, и я боюсь думать о том, что ещё он придумал.
Шрамы? Татуировки? Переломы... не знаю. Только до замирания сердца боюсь за тебя, малыш, и снова пытаюсь вытянуться ближе. Не защитить, так хоть отвлечь капитана от тебя, чтобы дать тебе покой.
Это всё, что я могу.

+8

9

Я ничего не могу: меня повернули спиной, и теперь даже взглядом, коротким и бесполезным, я не способен найти твои глаза. Только слушаю, даже, кажется, напрягая в ушах мышцы, которых у людей почти нет, и боюсь услышать только, как в дешевом и старом ужастике: кап, кап, кап...
Кукольник бесконечно талантлив в причинении боли и всегда щедр. Всегда. Круглосуточно, круглогодично... Кто помнит, какой сейчас год?
Можно этот «кап-кап» будет с моей стороны?..
Голова болит, как при гриппе, и тело мёрзнет так же: ноги холодны, руки холодны, в черепе бурлит и гудит. Может быть, когда-нибудь меня и перевёрнут обратно, только, кажется, будет ещё больнее: лёгкие заново расправятся, пережатые, как у новорожденного, и мне снова захочется кричать. Придётся кричать. Но если я закричу, больно будет не только мне.
Я закрываю глаза. Среди разноцветных вспышек преобладает красный и твоё лицо. Я закрываю глаза и стою на твоём пороге, на пороге твоей каюты, только твоей: там бумажные книги на полках, кофе, чай, тёплый пол... Больше ничего не рисует сознание, начинающее уставать от деталей, но мне больше не нужно. Там ты. Ты, весь в золотом и чёрном, как падает свет от софитов и темнота от зала.
Я пытаюсь представить тебя без всего этого наносного, красного, переломанного, бликующего и врезающегося в тело. У меня почти получается.
Только, прошу, не делай ничего, что тебе повредит ещё больше.
Меня медленно поворачивает инерция, и всего через пару минут я увижу тебя снова.
Ноги сводит судорога, цепочки тянут и жмут, рукам холодно так, будто твоего дыхания никогда не было в сантиметре от них.
Если я закричу, ничего не случится. И срок не продлят, и язык, весь измочаленный укусами, будет сравнительно цел, и понравится тем, кто в зале... Но тебе будет больно.
Молчу.
Я закрываю глаза и стою на твоём пороге. Ну здравствуй... Ну здравствуй.
Твои руки – воплощение ласки, той единственной, что осталась. Когда чернота расползается со стен, брюк, потолка и остаются только руки в золоте, я подчиняюсь и ей.

[NIC]Лоренцо Томмази[/NIC]
[AVA]https://pp.userapi.com/c853524/v853524315/b0f37/4XZMcjOjVcI.jpg[/AVA]

+8

10

[AVA]https://sun9-21.userapi.com/c854520/v854520649/aee5b/MC6mHNoUS40.jpg[/AVA]
[NIC]Сайк Монгво[/NIC]
Открытые слепые глаза, в которых не отражается больше ничего – только ребра еще дергаются в стороны, сохраняя ток крови по венам, и на запястье – почему я его вижу? – бьётся синяя-синяя жилка. Всё медленнее.
Я знаю, что должен сделать. Знаю, в чём заключается моя... работа. И в чём было бы моё милосердие по отношению к тебе.
Щурюсь, делая вид, что не замечаю, как твоё сердце медленно останавливается. Это будет правильно. Это будет красиво, правильно и очень-очень больно - не для тебя. Осталось немного. Ты не почувствуешь этой смерти, ты уже там, где тебе хорошо и нет боли, и почему-то мне кажется, что в последнем движении ты распахиваешь руки, словно хотел обнять кого-то. Или прижаться, не пуская идти, чтобы остаться навсегда в своём последнем сне, что станет вечным.
Кого ты видишь, малыш?
У тебя ледяные руки, пережатые верёвкой. Ногти становятся белыми; затем – через синеву в фиолетовый, который медленно темнеет. Я всё ещё словно не вижу, как твоё дыхание становится всё более надрывным, ломая меня изнутри. Я не скажу ему, малыш. Я буду молчать. Это твой шанс сбежать так, чтобы никто тебя больше не нашёл, сбежать к тому, кого ты сейчас обнимаешь ледяными пальцами.
Когда Кукольник замечает, что ты почти умер, он приходит в ярость. Одним движением перехватывает ножом джут, цепи медленно опускают тебя на сцену. Слишком бережно, хочу сказать я, но лента сжимает горло, когда я выворачиваюсь, чтобы видеть, что ты мёртв. Пожалуйста, не дыши, не борись за жизнь, там тебе будет легче...
...тебя выгибает судорога. И ещё одна, и ещё – пока ты бьёшься, как рыба, выброшенная на берег отливом, на моей коже проступают разрезы. Я не могу смотреть. Не могу отвести глаз. Зачем, малыш, зачем-зачем-зачем, ты же можешь сейчас уйти, он не успел бы запустить твоё сердце заново.
Кукольник подходит ко мне и резко, но привычно замахивается кулаком. Я успеваю только чуть повернуть голову, чтобы удар пришёлся не на висок, а на скулу, и лента медленно разрезает кожу по старому шраму. Не больно. Просто на плечо медленно льётся красное и пахнущее железом, а щеке становится холодно и мокро. И ещё удар - выгибается спина. Будет ещё один шрам, мне не привыкать. Он не даст мне умереть. Я – слишком ценен... по крайней мере, пока эти жирные твари хотят смотреть на меня и то, как я, исполосованный, могу раскинуться на лентах под софитами.
Кап. Кап. Кап.
Сцена впитывает кровь почти мгновенно, но звук разносится чётко и даже почти красиво. Кажется, я сошёл с ума, если люблю его, зная, что сойду с ума, прислушиваясь к каплям. Но и этого он не даст мне сделать.
Ленты ослабевают.
Я падаю на сцену рядом с тобой, почти свободный в мгновение полёта, и разбиваюсь в осколки чего-то невозможного. Хорошо, что упал не на плечо – связки ещё не порваны, сустав восстановится со временем, и хорошо, что получилось не придавить тебя.
Губами – к ладони, которая уже замерла и лежит, мраморная и неподвижная, как ненужная декорация. Не просыпайся, малыш, пожалуйста, не просыпайся, останься там, где тебе так хорошо, что ты улыбаешься этому неведомому.
Кровь окрашивает твои пальцы алым. Спиной к залу, так, чтобы видеть только тебя, чтобы знать, что они не видят моих прикосновений к тебе.
Скулу щиплет, как от соли.
Малыш, когда я научился плакать?

+8

11

Я открываю глаза. У меня горят руки и ступни; взгляд в расфокусе. Вижу свет.
Золотой? Я не знаю твоего имени.
Это так удивительно. Мы столько времени бок о бок, рука об руку – рука о губы – рядом, и я не знаю твоего имени. И ты не знаешь моё.
Меня зовут Лоренцо. Тебе это не нужно, мне теперь тоже не нужно, но я скажу. Когда-нибудь я скажу тебе, как меня зовут, чтобы ты знал: я не местная игрушка, я – человек. Я отсюда выберусь.
И спрошу твоё имя. Ты тоже отсюда выберешься, я знаю.
Накатывает волна света, мути, дрожи в запястьях. Мне не больно, только дрожат белые пальцы и так жарко, так жарко стопам, словно их сунули в испанские сапоги. Сколько я провисел? Меня сняли? О. Спасибо. Это было, наверное, очень...
Я дышать не могу.
Сводит грудь, лопатки, выворачивая суставы, сводит кашель, и хрип вместо крика, и где-то кто-то кричит, а кто-то смеётся, и меня загибает в узлы... Разгибаясь, смотрю на количество алого, превращающегося в бурый. Ложусь. Руки кладу на живот, пока можно. Пальцы щиплет. Стопы, узкие и матовые...
Ты – рядом.
Не вижу твоего лица: после софитов сверху вообще ничего не вижу, только контур, только силуэт, прикрывающий от толпы, только красное на красном. Я тянусь, честно, я клянусь тебе, я тянусь, только руки не слушают, а подъём стопы странно бел... Будто не в желтоватом свете.
Я тянусь и касаюсь рукой руки, ещё чуть – и губами ладони. Сухой. Тёплой. Как будто бы нет лент, нет ни красного, ни белого – есть то чёрное и золотое пять минут... Или полчаса бывшее назад?
Я не могу сомкнуть век, иначе ты исчезнешь; только стряхиваю с ресниц то ли пыль, то ли песок, мешающий смотреть, и веду взглядом ниже, ниже...
У меня голубеют пальцы на ногах. Им совсем не больно, но я знаю... Знаю этот цвет. Это цвет, от которого умирают. Цвет, от которого, пряча чешки и пуанты, уходят со сцены... Навсегда.
Это цвет, от которого уносят далеко от красных лент. Это цвет, позволяющий выйти наружу из любых рудников... Вот беда, там ведь ещё темней. Там совершенная пустота. Мне там нечего делать... Нечего!
Кровь. Вот там, на виске – кровь. Значит, ты, золотой, за это уже получил. За что – за это? За мои синюшные пальцы?
То-то кружится голова, хоть и лёжа.
Так значит, это ты решил за меня, сколько мне будет достаточно? Или за себя? Ты решил, что без меня тебе будет проще?
Не волнуйся, теперь меня перевесят под надзор второго. Будем видеться только через стенку агонизатора и, может быть, иногда, изредка, если выгадать момент...
Нет. Это синяки. Просто синяки на моих пальцах, он не стал бы... Нет. Только я могу решать за себя.
Дайте мне что-нибудь сверху, за что можно цепляться. Я встану. Докажу. Это просто синяк...
Ресницы смыкаются, и я утыкаюсь лбом в твою руку. Плевать на всё.

[NIC]Лоренцо Томмази[/NIC]
[AVA]https://pp.userapi.com/c853524/v853524315/b0f37/4XZMcjOjVcI.jpg[/AVA]

+6

12

[AVA]https://sun9-21.userapi.com/c854520/v854520649/aee5b/MC6mHNoUS40.jpg[/AVA]
[NIC]Сайк Монгво[/NIC]
Зачем ты выжил, малыш, зачем ты дышишь всё ещё, храбрый, сильный малыш, зачем? У меня плечи дрожат так, что наверное, видят все, кроме тебя – тебе должен мешать этот свет над нам, в котором ты похож весь на статуэтку, выточенную из тёплого мрамора. Всё, что у меня есть – твоя рука, и тепло, которое медленно возвращается к ней. Хочешь пить? Пей, пока у меня есть кровь, которую всегда пьют только руками, у тебя хватит сил, чтобы подняться, пока Кукольник не смотрит на нас.
Свет гаснет. Это я слепну или софиты медленно тухнут, позволяя остальным оказаться так же, как и нам – на полу? Только тот энсин висит сломанной мушкой в паутине, ему уже всё равно, как было бы всё равно и тебе.
Я не помню, как тебя зовут. Кукольник называл имя, а потом стёр его агонизатором, оставив мне только право видеть тебя хоть изредка. И сейчас он сломает сначала тебя, потом меня – чтобы я стал послушной куколкой в его руках, хорошенькой красивой куколкой с покорно опущенной головой.
Нет ничего страшнее боли? Есть. Я с радостью принял бы любую, лишь бы ты стал свободен, но кто же решится пойти против капитана. Мне даже сил не хватит, чтобы удавить его собственными лентами, чтобы взрезать жирное горло и выпустить кишки. Мне не хватит сил, чтобы спасти тебя.
Но надо подняться, пока приказ звучит негромко. Кукольник смотрит на тебя, как на сломавшуюся игрушку, на меня, подбирающего под себя руки и ноги, и приказывает нести тебя в клетку.
Впервые я касаюсь тебя не только кончиками пальцев и не губами, пересохшими от страха. Вставай, малыш, я не смогу поднять тебя с пола, а если я не выполню приказ, он накажет обоих. Я не боюсь боли. Я больше не боюсь ничего... только страх, что он сломает тебя, дрожит внутри.
Вот так, малыш, хорошо, и пусть меня самого ноги не держат, но тебе... гримаса боли на твоём лице; подвернувшаяся стопа. Успеваю поймать, схватившись за ленту, что всё ещё свисает с потолка, и ладонь прошивает вспышка. А ты – ты почти висишь на моём плече.
На руки бы тебя, обнять, закрыть от мира, на коленях перед Кукольником стоять, умоляя, чтобы отпустил тебя – чтобы он видел, что Сайк Монгво сломался, что он готов переступить через всё, что осталось, лишь бы он не трогал тебя, но тогда будет только хуже. Капитан любит играть с теми, чья боль сильнее для других. Не показывать лица. Не показывать ничего, только идти больно из-за рассечённой спины, а я держу тебя на руках.
Ты почти ничего не весишь. Даже цепи - и те тяжелее. И браслет на твоей руке с мелкими буквами, которые никак не сложатся в слова.
Зачем ты выжил, малыш? Зачем я несу тебя в клетку, из которой ты не сможешь сбежать? Может быть, если Кукольник забудет приковать и меня, я смогу дотянуться до твоей шеи, чтобы прикончить тебя, пока это не сделал он?
Ты ведь вспомнишь меня там, с той стороны?..
Твоё сердце бьётся в моих руках. Почему ты доверяешь мне? Почему не пытаешься отстраниться? И моя кровь – алое на белом, на ослепительной белизне твоей кожи, на выбеленных волосах.
Твоя кровь – тоже белая?..
И каждый шаг – как будто я несу тебя на эшафот, с которого ты не вернёшься больше. Тонкие пальцы, уродливые синяки на изогнутых сводах стоп, отпечатки зубов на губе. Почему ты не кричал, малыш? Кого ты хотел сберечь?

+7

13

Нет. Нет, я сам. Я встану. Видишь? Я встаю. Я сам. Я могу... Убери руки!
Это из-за меня у тебя алая полоса поперёк ладони. Новая, совсем свежая.
Сам, сам, сам... Кап, кап, кап.
Убери, я прошу. Убери свои руки, мне нужно показать, что я способен всё сделать самостоятельно. Мне нужно показать это тебе, иначе ты, дурак, так и будешь считать, что я сдался. Так и будешь считать, что я уже мечтаю о смерти, что я не готов снова висеть до потери сознания над толпой и почти в неё капать кровью и слезами... Как банально. Нет, перестань. Ты не можешь быть дураком, ты не дурак, ты всё понимаешь, ты всё прекрасно понимаешь, ты знаешь, что я хочу выйти отсюда, и вынести тебя отсюда, и забрать тебя навсегда отсюда и отовсюду, где есть что-то подобное. Ты не считаешь меня трусом, не способным совладать с болью – даже если с ней невозможно совладать, ты, дающий мне точку опоры, точку отсчета, должен верить, ты веришь в меня! Иначе какой смысл?..
Ты несёшь меня: лодыжки (мои) скрещены, руки (твои) на моём бедре и моей спине. Там, где пока нет шрамов. Моя кисть перекинута через твоё плечо, как у фарфоровых барышень, и никак не может разогнуться из балетной позиции: два вместе, два чуть прогнуть назад, большой палец изящно прижат и слегка отведён вправо. Я касаюсь теми двумя, что рядом друг с другом, лоскутка кожи у тебя на лопатке: там нет крови. Кожа почти сухая, почти совсем чистая; я веду по ней пальцами. Знаю: так целует одна странная раса с одной из отдалённых планет. Я не могу поднять голову, не могу повернуть её, мне сводит затылок и разрывает болью шею, но могу целовать тебя так. И ещё раз. И ещё. Я бы покрыл всё твоё тело поцелуями, только тебе от них будет больно. Я бы покрыл поцелуями твоё лицо, ничуть не кукольное, что бы ни придумал этот старый жирный садист, и мне плевать... Есть такая сказка, про кукол, и был в ней один деревянный... И отчего-то луковица. И лимон с бородой. Или это две разные? Там тоже были игрушки. Он бил их кнутом... Такой добрый. Только кнутом – это ведь очень здорово. А потом они отдыхали в ящике...
Мы все тоже когда-нибудь отыграем своё. И пойдём отдыхать в ящик.
Я плачу тихо-тихо, чтобы даже ты не услышал, чтобы соль не попала в раны, чтобы не было сложно нести. Меня. На руках.
Это всё должно было быть совершенно иначе. И будет. Я вернусь в этот зал в белом фраке – он так назывался? – из дверей для богатых, и разрежу ленты, и унесу тебя с этой сцены, и убью Кукольника, и сожгу ленты, и расстреляю всех этих зрителей, и разобью цепи и софиты, сжигающие глаза, только не умри сам и дай мне, пожалуйста, дай, дай мне выжить... Я всё вынесу, только дай мне шанс!

[NIC]Лоренцо Томмази[/NIC]
[AVA]https://pp.userapi.com/c853524/v853524315/b0f37/4XZMcjOjVcI.jpg[/AVA]

+7

14

Шаг. Ещё один. Каждое твоё прикосновение помогает не рухнуть на пол, не позволить себе рассыпаться на куски. Как короткие поцелуи – пальцы по спине. Я не чувствую боли, малыш, она привычна и неизбывна, как вся моя жизнь, но я могу чувствовать, как ты скользишь подушечками по коже, легко и почти невесомо.
Шаги – мягче и плавнее. Умел когда-то, когда смотрел, как на сцене – настоящей, где нет ни лент, ни крови – кружится чей-то тонкий силуэт. Я тогда был моложе, и до Квиринала было ещё почти десять лет, а я смотрел, как силуэт, больше похожий на тень, распластывается в воздухе. И учился хотя бы ходить так, чтобы стать похожим. Чтобы не печатать каждый шаг.
Звук всё равно дробится, но я иду, малыш, благодаря тебе я иду вперёд. Кукольник сегодня будет добр, он позволит залечить раны регенератором, чтобы завтра мы снова стали его куклами в паутине. Если ты позволишь, я сам попробую затянуть тебе следы от его кинжала; я помню, как это больно – когда медик и не задумывается над тем, чтобы хоть немного сберечь оставшееся. Почему ты дрожишь? Вдох, выдох, мерно и по счёту на четыре.
Я не считаю до десяти уже несколько лет. До четырёх. Иногда – до восьми, когда получается дышать глубже. Вдох. Выдох. И снова с единицы – раз-два-вдох-три-четыре-выдох. Не сжимая рук, чтобы не задеть порезы рядом с ними. И след от ленты на ладони почти не ощущается, как будто ты лишаешь меня этой боли.
Снова – касание. Единственная точка, которая держит меня по эту сторону мира. Если ты будешь рядом, я пройду сквозь всё, что будет суждено, я выживу, обещаю, малыш. Только ты в руках – хрупкая статуэтка из матового, молочного муранского стекла, костяного прозрачного фарфора, тонкой и ломкой слоновьей кости.
Почему ты плачешь? Тебе больно? Я буду идти ещё мягче, пытаться стелиться над полом, как умел когда-то, держать тебя так бережно, как смогу, чтобы только ты касался меня всегда.
Во втором ряду не так много крови. Не так много пытки. Может быть, будет и лучше, если ты останешься там, но тогда я смогу видеть тебя только в те мгновения, когда Кукольник пожелает рисовать на моей спине, а там и так уже почти нет живого места.
А лестница – это больно, это очень больно для отвыкших от ходьбы ног. Прости, мне приходится прижимать тебя ближе, чтобы не упасть и не сломать тебя. Если ты выживешь, однажды тебе придётся нести меня, когда я сломаюсь настолько, что не смогу больше подняться. Ты звенящий, как ветер, поющий в колокольчиках над травой. Сможет ли ветер унести меня, если даже смерти это не под силу?
Не плачь, малыш. Иначе ты станешь дождём, серебряным дождём у меня в руках, а облако не удержать меж сомкнутых ладоней.
Глупо, я знаю. Но мне так тяжело идти, что я цепляюсь за тебя, как только могу. За тепло. За кожу под пальцами. За ощущение твоего касания на спине. Как слепой за собаку-поводыря. Проведи меня, пожалуйста, через это безумие. Я пойду за тобой, обещаю, я буду верить в тебя так, как ни во что кроме. Зачем мне моя душа, если ей хорошо в твоих руках?
Малыш, я почти готов доверять тебе... но как это больно.

[AVA]https://sun9-21.userapi.com/c854520/v854520649/aee5b/MC6mHNoUS40.jpg[/AVA]
[NIC]Сайк Монгво[/NIC]

Отредактировано Макс Карлайл (06-08-2019 07:43:28)

+7

15

Я привстаю – поднимаю голову, напрягаю ноги – перенося вес и прижимаюсь к твоей груди. Так будет легче нести. Давай. Я буду точкой баланса, ты – точкой опоры. Как по канату над пропастью, как по цветным кружкам, когда балетмейстер бьёт по запястьям и сгибу локтя за каждый неверный шаг.
Мало осталось. Льну, как могу, щекой к твоему плечу: больно? Кровь эта из него или просто испачкал? Чья это кровь?
У меня слипаются волосы, и остаётся думать только одно: душ нескоро. Завтра. Чтобы чистые, как новые, белоснежные куклы в путах заново разрезали фарфор своих рук и ног.
Кукольник не трогает моё тело, пока я не так истощён, как тот энсин. Это ненадолго. Скоро проступят рёбра, и кукла станет некрасивой, и зрители попросят ещё. Тогда меня перевесят во второй ряд и оставят там. Или нет. Или повернут спиной...
Он уже поворачивал, но не затем. Кукольнику отчего-то очень нравилась моя спина. Мои плечи, не сопротивлявшиеся даже разворотом. Мои локти, прижатые к бокам в неестественной позе. Мои лопатки, вывернутые в стороны. Мне доводилось быть хастлером, я знаю, как нужно правильно подчиняться рукам, даже когда они делают что-то мерзкое... А он, наверное, будет бить. Как тебя. Я не видел твою спину, я видел плечи, на них заходят края рисунков... И ключицы.
Мы с тобой будем похожи. Это хорошо или плохо?
Я учусь дышать как ты. На два счёта выдох, на два – вдох, так, чтобы, пока ты несёшь, ритм дыхания совпадал, и я выдыхал тогда, когда ты вдыхаешь, и одновременный вдох не сбивал с шага. Из-за равномерных волн голова начинает кружиться, и ты идёшь удивительно мягко, и грезится шум моря и лязг якоря о скалы вместо скрипа решёток и цепей. Тебя тоже прикуют? Далеко? Подожди минуту...
Подожди. Я вгляжусь в твоё лицо, пытаясь распознать цвет глаз. Чёрные? Карие? С какой ты планеты, с какой...
Обвожу пальцами запястье, ускользающее из рук, не пытаясь сесть. Вывожу ногтем на руке: «л». Ты знаешь стандарт? Он похож на мой родной алфавит. Только, кажется, мой короче. Я с той же планеты, откуда и он. Так?
Это «л». На «ю» у меня не хватает сил. Получается «о».

[NIC]Лоренцо Томмази[/NIC]
[AVA]https://pp.userapi.com/c853524/v853524315/b0f37/4XZMcjOjVcI.jpg[/AVA]

+8

16

Ещё одно прикосновение - ориентир и маяк, скользящий по коже. Я весь обращён в чувство, чтобы не упустить ни мгновения, которые ты рассыпаешь, как в древности короли бросали золото в толпу. Молчать, не произносить ни слова - речь разрешена только тем, кто не появляется в "театре" Кукольника.
Я тоже раньше мог говорить, пока на корабле не появились системы, считающие курс лучше любого астронавигатора. Я мог даже... нет. Нельзя вспоминать, будет только хуже.
А ты выводишь странные, непривычные очертания двух букв, словно хотел больше, но дрогнула рука, опадая почти без сил. "ЛО". Это начало твоего имени? Или так звали тебя до того, как ты попал сюда?
По спине - там, между лопаток, похожих на обломки крыльев, двумя пальцами, потому что иначе не удержать тебя на весу, я коротко и рвано провожу - "с". Кукольник не видит, он идёт впереди, зная, что я не смогу сейчас разжать руки и ударить его, но так хочется увидеть, как его кровь зальёт мне ладони, а не твоя. Ещё немного, малыш, всего три десятка шагов, и я перестану причинять тебе боль.
Вторая - "а" - получается почти такой же, как я писал раньше, широкой и как будто нежной, с коротким завитком хвостика внизу. Он позволит залечить раны. Я помогу, чтобы не было так плохо. Я умею - пришлось научиться, когда заращивал собственные шрамы так, чтобы не орать от боли под руками медиков, единственных, кто ещё не потерял право на себя на этом чёртовом Квиринале. Ненавижу корабли. Ненавижу космос.
"Й". Самая сложная, чтобы не согнуть ладонь полностью, не перенести твой вес иначе. Я вижу, как тебе сложно держаться, и вижу, как ты пытаешься облегчить мне ход. Ровно и мерно - два-вдох-четыре-выдох. Как прибой, качающий лодку, или как древние поезда.
Или как сердце. Только оно бьётся на два, и значит, это два сердца, а я чувствую, как медленно выравнивается твоё, успокаиваясь и беря правильный ритм. Этот ритм, почти в унисон с моим, похож на барабаны, которые стучат, когда танцуют на настоящей сцене. Я помню. Там клинки звенят не от желания крови, а для красоты, и движения мягкие и злые, и музыка... я не помню музыку, малыш.
Последняя, линия и полумесяц, и последний шаг к твоей клетке, рядом с которой стоит моя, "к". Поворачиваю голову к Кукольнику, стараясь не скулить сквозь зубы - расходится чуть подсохшая скула, и капли, срываясь с подбородка, падают на твой живот. Взглядом показываю на алые глаза, на перетянутые и всё ещё холодные руки, на следы лезвия на твоём теле. Молчание - залог наличия языка как такового, а я всё ещё иногда надеюсь, что смогу когда-нибудь... нет. Не думать. Ты заставил меня мечтать о том дне, когда можно будет вот так вот, не боясь, но лучше пока даже не задумываться.
Он кивает, брезгливо кидая мне со стола малый регенератор. Его не хватит на двоих... но меня он кормит хорошо, даже иногда слишком, а у тебя скоро можно будет пересчитать все кости. Нежнее и мягче, так, чтобы не было больно - затянуть раны. Медленно обвести синяки, пока они выцветают и становятся снова стеклом и слоновой костью, пальцами проследить каждый след от верёвки на коже.
Ни слова. Ни звука. Только кончики пальцев, делая вид, что проверяю, насколько хорошо зарастают травмы. Если так, постепенно, это должно быть не так больно, как резкое заживление, и...
Левую руку - распоротую о ленту - тихо ударить об пол, чтобы открылась рана, и к твоим губам. Я, может, и дурак, но я вижу, что на своём рационе ты долго не протянешь, а кровь - это белок. Меня он будет кормить достаточно, чтобы я не сдох от его пыток, я восстановлюсь, малыш, пей, пока можно, пока он не видит, отвернулся к своему столу.
И сверкаешь глазами возмущённо. Почему?
[AVA]https://sun9-21.userapi.com/c854520/v854520649/aee5b/MC6mHNoUS40.jpg[/AVA]
[NIC]Сайк Монгво[/NIC]

Отредактировано Макс Карлайл (06-08-2019 15:30:36)

+6

17

«А» такая красивая, будто с прописи, как в детстве. «А», потом что-то странное, что-то сложное, что-то сложнее, чем даже «ю»... «И»? «Н»? Штрих поверху — это «й»? Ты так пишешь «т», как прописную? С, а, й...
Там, где ты ведёшь полумесяц «к», моя кожа саднит, и минуты две нужно на то, чтобы распознать эту букву. Сайк. Непонятное слово, красивое, инопланетное... Ты решил, что я пишу имя? Хорошо.
Моё длиннее.
Пока ты ведёшь регенератором вдоль руки, черчу на твоём запястье. Там синяк, но мне выше не дотянуться: ты поймёшь? Это «р». Маленькая, сутулая и кривая: я веду её, вспоминая, что же дальше...
Я забыл, как моё имя на стандарте. Мне запретили им называться. Это... Это будет жест неповиновения? Если я сейчас скажу тебе то, что запрещено, не голосом, но телом, не придётся ли мне отказаться от...
От мечты о белом фраке. Откидываюсь назад, пока твои руки заглаживают раны, и тихонько смеюсь. Надеюсь, Кукольник не услышит. Даже не похоже на смех, слишком дребезжит выдох и шёпот. Мечта о фраке... Любой фрак сейчас променяю на фа... На еду. Простой кусок хлеба. Да. Я не знаю, существует ли оружие. Если да, мне и дела до него нет. Нет. Никакого оружия, никаких мыслей о том, как приятно было бы увидеть Кукольника на кукольных лентах, всего в цепях... Нет, на лентах, только на лентах, как он вешает тебя. Много, много ярко-красных лент...
«И». Это не имя. Всё. Четыре буквы, зверюшка, земная зверюшка, вымершая лет триста примерно назад. Моё имя. Теперь меня зовут так. Когда-нибудь я разверну его в человеческое, непременно, но не сейчас.
Я не боюсь сказать, поверь. Даже вслух. Только в горле сухо, губы слиплись, глаза болят, Кукольник за твоей спиной. И при нём я — кукла Лори, куколка-балерина, куколка...
Что ты творишь?
Всё, свихнулся. Дышать и так тяжело, убери руку... Ты весь в крови, себя бы залатал хоть частично, альтруист ненормальный! Кто, ты скажи мне, кто в Империи отдаёт регенератор другому, если можно забрать себе? Ты... Ты всё-таки дурак, ты не понимаешь, да? Он увидит! Думаешь, всё не может быть хуже, чем сейчас? Да убери ты ладонь, я тебе пытаюсь сказать, и плевать, что нельзя вслух...
Белый фрак.
Обмякаю тихо: мышцы мелко трясутся, им меня не удержать больше ни секунды. Теперь хочется пить; слишком много солёного было на моих губах, на языке, на нёбе... Больно глотать. Зачем ты это?
Глотаю. Что я ещё могу сделать? Ищу Кукольника глазами: заметит он, не заметит? Ты просто решил, что я закричу, и прикрыл мне рот ладонью?
Касаюсь языком пересохших губ. Обвожу их край. Говорят, некоторые звери в слюне держат запас антисептика... Как — не помню.
Я хотел быть ветеринаром.
Провожу осторожно губами по краю ладони. Целую. Шероховатость кожи не даёт скользить языку. Осторожно, каплю за каплей, я снимаю густеющую кровь и мечтаю сейчас быть... Какие животные лечат своей слюной?

[NIC]Лоренцо Томмази[/NIC]
[AVA]https://pp.userapi.com/c853524/v853524315/b0f37/4XZMcjOjVcI.jpg[/AVA]

+5

18

Молодец, малыш, правильно - пей, воду он даст тебе потом, а эти прикосновения почти похожи на ласку. Ты словно помнишь, как это - не бояться ударов, не думать о плохом. Лори. Певуче и мягко, и наверное, прокатывается по языку, когда тихо, шёпотом почти можно просить о чём-то несбыточном.
Теперь я знаю, как зовут мою путеводную звезду, и смогу звать, даже когда перестану дышать. Потому что это на вдох и выдох - ло-ри, я умел раньше так, чтобы не надо было прерывать голос, чтобы можно было постоянно - звучать.
На мне заживает быстро. У тебя глаза кажутся огромными, перепуганными, как будто ты не на меня смотришь, а видишь тень Кукольника за моей спиной. А я умею слушать, научился за это время. Он стоит пока что спиной, я слышу его дыхание с присвистом, тяжёлое и омерзительное. Успеваю даже, держа руку у твоих губ, своими коснуться пальцев твоих, выдыхая тепло и коротко.
Лори. Это... не имя. Кличка. Сокращение, звучащее так, словно обрезали имя, а остаток кинули, как кость собаке. Как тебя звали - по-настоящему? Так, чтобы звонко и отскакивало от зубов, чёткое и обязательно звенящее, как ты сам? Лори... звёздочка Лори, выдутая из стекла, и яркая-яркая, как настоящие звёзды.
Последний заряд. Ты отталкиваешь руку, откуда только силы взялись, вроде вот дрожал от усталости, и мне приходится залечивать себя. Малыш, я не боюсь боли. Я привык к ней ещё тогда, когда на моём теле не было карты всех дорог этого мира... только к вывернутым и сломанным костям никак не привыкну. Слишком резкая и злая она. А такая, от ножа или лент - её можно не замечать.
Скулу стягивает уродливый рубец. Разгладится потом, когда найду ещё один регенератор. Их можно иногда выпросить у медиков, когда у них хорошее настроение, а Кукольник решает не длить представление больше суток. Но сейчас почти ночь по корабельному, и он разведёт нас по разным клеткам. Или не разведёт, если ему будет лень открывать мою. В твоей мало места, но я могу свернуться рядом с тем, что он считает лежанкой для куклы, и это будет даже удобно - слышать твоё дыхание так близко, что можно рукой коснуться. И, когда он заснёт, узнать, каково это, пальцами по коже, узнавая тебя на ощупь с закрытыми глазами. Он всегда гасит свет, но его остаётся слишком много, чтобы видеть, как ты движешься рядом со мной. Если не смотреть, то можно на мгновение представить каюту, где не будет ничего, только тёплый пол, кровать и полка с книгами, и чтобы пахло кофе с молоком и зелёным чаем.
И чтобы можно было обнять тебя, а ты поднимался бы на носки, чтобы быть чуть выше, чтобы смотреть в глаза сверху. Я даже согласился бы носить тебя на руках, малыш, но...
...но этого не будет.
И резкий голос Кукольника, запирающего клетку, похож на взвизг фазера, когда он ещё не настроен на убийство. Хорошо хоть, что воду он дал - почти в два раза больше, чем на одного. И почти погасил свет.
А ты светишься в темноте, как настоящая звёздочка, упавшая к моим рукам.
[AVA]https://sun9-21.userapi.com/c854520/v854520649/aee5b/MC6mHNoUS40.jpg[/AVA]
[NIC]Сайк Монгво[/NIC]

+6

19

Не уходи.
Останься здесь. Мне сыро из-за твоей крови, впитавшийся в одежду около поясницы, оставшейся следом на губах, щеке, на коленях и на ладони. Мне холодно от своей крови, отливающей от сердца, когда темнота глотает твой золотой силуэт. Мне больно в тех местах, которые ещё умеют болеть, от скрипа и голосов, от того, как вода, близкая и далёкая – я дотянусь, дотянусь ближе к утру, мне бы отдышаться только, умыть лицо, намочить губы – сверкает в уставшие глаза.
Не уходи. Я сдвинусь с места, мне не нужно его много. Я умею спать, прижавшись к стенке, а ноги уже почти не болят. Я могу свернуться вот здесь, и тебе хватит расстояния отсюда до того угла, чтобы не задевать свои раны. Зачем ты отдал мне весь заряд регенератора, золотой?
Если ты уйдёшь, останется слишком многое. Ты как софит: всё вокруг есть, но что можно увидеть, когда перед глазами... Нет, софиты слишком злые. Ты не похож на софит. Ты похож на звезду в обитаемой системе. Прирученную? Звезды не бывают прирученными, не так ли?
Ты двигаешься не как звезда. Как система. Парные звёзды, тройные... Говорят, есть системы из шести и семи. Ты двигаешься, как система из нескольких звёзд. Ты больше, чем просто звезда...
Не уходи.
От отчаяния сводит скулы, забивает ватой уголки глаз, склеивает легкие, склеивает ресницы, склеивает веки, склеивает пальцы, на языке остался привкус твоей ладони, за него цепляюсь...
Не уходи. Не уходи, прошу. Не уходи. Не забирайте его у меня. Не...
Если ты не выйдешь из темноты завтра утром...
Зачем тебе выходить, снова вести нас на сцену? Хорошо. Пускай на сцену. Давайте на сцену.
Не уводите его, пожалуйста. Не уводите. Не сейчас. Верните. Как хорошо, что губа пересохли и растрескались: им тяжело шептать, иначе вышли бы звуки, слова, молитва моим прежним богам, я не помню их имён, но они были, были милосердны, они позволили бы мне говорить все громче и, наверное, нас бы убили, меня бы убили, сегодня же убили или оставили здесь навсегда. Но я молчу.
Я закрываю глаза.
Пью из миски.
Падаю вниз лицом.
Правильно. Уходи. Уходи, человек со странным именем Сайк. Мне нужно свыкнуться с мыслью, что я трус. Я за тебя боюсь.

[NIC]Лоренцо Томмази[/NIC]
[AVA]https://pp.userapi.com/c853524/v853524315/b0f37/4XZMcjOjVcI.jpg[/AVA]

+7

20

Хватает сил прижаться к прутьям клетки – сегодня они без привычного напряжения, просто больно, когда металл задевает края ран. Это ничего, это пройдёт, это будет совсем не страшно, если я смогу дотянуться до тебя, малыш. Вытянутой рукой – к растрёпанным волосам, ты же у самого края, у бездны, в которую так легко соскользнуть. Не глядя – по виску, изгибу кости к затылку и обратно, путаясь в жёстких прядях. Если вывернуться плечом так, чтобы держаться на ногах, пока я глажу тебя, то можно получить ещё несколько сантиметров свободы.
Не плачь, малыш. У тебя залечены синяки и порезы, у тебя есть вода, утром он принесёт еду. Жаль только, что опять в первый ряд, туда, где нам нельзя смотреть друг другу в глаза, где Кукольник опять будет ломать тебя раз за разом. По мне, наверное, можно прочитать уже любой маршрут, хоть до самых далёких звёзд, а у тебя снова гладкая кожа, запятнанная моей кровью.
У нас есть ночь, а завтра, на сцене, я попытаюсь заснуть, пока буду распят на алых лентах, как тот бог, в которого верят на далёкой голубой планете. Только знаешь, из нас двоих божество – это ты, Лори, сияющая звёздочка с огромными глазами.
Какого цвета были твои волосы, пока их не высветлили в эту хрупкую серебряную филигрань? Это мне – просто обрезают, не давая им отрасти, но оставляя ту длину, что позволяет схватить и удерживать, когда это нужно Кукольнику. А твои... их даже почти пощадили, оставили живыми и тёплыми, как тонкая шерсть.
Так нельзя. Я знаю. Нельзя привязываться, нельзя любить, нельзя сочувствовать другому. Нельзя отдавать регенератор и тем более собственную кровь. Но Империя воспитала из меня плохого гражданина, а капитан превратил меня в куклу, забыв, что в кукол могут вселяться разные души.
Я с тобой, малыш. Пока смогу сидеть, опираясь на прутья и держа ладонь у тебя на затылке, я буду сидеть, чтобы ты чувствовал меня – рядом.
Как на сцене, когда всё, что остаётся, это дыхание и пальцы у лица. Почему я не могу отвернуться, Лори? Почему я не могу забыть о тебе, как забыл о других, подвешенных на жёстком джуте для развлечения публики? Хочется коснуться и не отпускать. Но так не выйдет... разве что попробовать завтра показаться слабее, чем есть, чтобы Кукольник побрезговал даже пнуть меня, приказывая убираться к себе. И тогда у нас будет ещё одна ночь.
Не плачь, Лори. Вывожу пальцем по коже за ухом – «н-е-п-л-а-ч-ь». По одной букве, медленно, вспоминая, как их написать так, чтобы можно было разобрать. И повторяю.
«не плачь лори».
Это глупо – говорить вот так, короткими прикосновениями, но что ещё нам остаётся?

[AVA]https://sun9-21.userapi.com/c854520/v854520649/aee5b/MC6mHNoUS40.jpg[/AVA]
[NIC]Сайк Монгво[/NIC]

Отредактировано Макс Карлайл (07-08-2019 08:52:47)

+6

21

Пальцы в волосах неощутимы, как ветер. Льну к ним. Должен быть какой-то выход...
«Не плачь, Лори. Не плачь».
Мы оба знаем стандарт.
Понимание проскальзывает глухо, и – дилемма – повернуться или нет? Пропадёт рука на волосах, так можно прикинуться – мираж, ничего-то я и не заметил, и не понял, и не ощутил...
Выдыхаю. Накрываю ладонью твою руку: отчего мне важно, чтобы ты не расстроился, не обиделся, не ощутил с моей стороны того холода, подразумевающегося моралью Империи? Нет, отчего – понятно, но для чего?
Это тоже имперский вопрос. Понимаешь, Сайк, я хочу быть гражданином Империи, а не как сейчас и здесь. Потому что белый фрак, и застрелить Кукольника, и вытащить тебя... Это уже частности. Это уже частности.
Быть гражданином Империи означает иметь право в любой момент перестать. Им быть. Или вообще быть. Как захочется.
Давай и я осторожно проведу ладонью... По предплечью, выше мне не достать, считая мягкими пальцами шрамы, старые и новые, на твоих руках. Сколько ты здесь? Сколько ты ещё будешь здесь? Как ты продержался так долго, не свихнулся, ещё не умер, не искалечен окончательно? Это всё потому, что ты был когда-то частью команды этого корабля?
Кукольник тебя ценит. По-своему. Позволяет держаться, позволяет не умирать. Почему? Он может купить кукол... Сколько хочется. И меня поломать и вышвырнуть, и новых, новых... Но тебя он держит.
Что нужно сделать, чтобы он держал и меня?
Я оборачиваюсь с закрытыми глазами, прижимаюсь щекой к ладони и будь, что будет. Только боги могут знать, что там дальше...
Только боги. «Не плачь лори». Коснуться твоего запястья, начертить дурацкое сердечко...
Нет. Сначала другое.
«Забыл запятую».
Сердечко.
Провести ещё более дурацкую стрелочку поверх него, такую, с разрывом, вырисовывать по коже пёрышки и улыбаться. Ты можешь в этой темноте видеть, что я улыбаюсь? Я тебя не вижу совсем-совсем.
Мелочи. На всё воля... каких богов? В кого я верил раньше?
И перед глазами всплывёт силуэт жреца Мааль-Бли, красавца с прозвищем Капеллан, улыбающегося... У него, как у кота из доисторического кино, на лице была видна только улыбка, и в темноте светилась улыбка, и двигался он, и раздевался, скидывая свою пародию на рясу, оставаясь в белье из золотых лент и с маленьким крестиком... Красавец. Он бы не оплошал и с местными лентами.
Говорят, Мааль-Бли любит своих жрецов.
Больно больше не было. Было тихо и тепло. И щека, кажется, ещё прижималась к твоей руке, и всё уплывало, уплывало... Я знаю, Сайк, я знаю, что мне нужно делать. Только посплю немного, чтобы набраться сил. Я хотел бы сидеть с тобой рядом бесконечно и бесконечно долго пытаться дотянуться пальцами до твоей груди, но тогда завтра – будет ли оно? Ночь ли сейчас? Останусь ли на эти пять лет? Не только ты не веришь в то, что я не справлюсь.
А я – справлюсь.
Спи. Говорят, во сне быстрее заживают раны.

[NIC]Лоренцо Томмази[/NIC]
[AVA]https://pp.userapi.com/c853524/v853524315/b0f37/4XZMcjOjVcI.jpg[/AVA]

+6

22

Кончиками пальцев чувствовать, что ты щуришь глаза в этой темноте, и кажется, улыбаешься. Сложно разобрать, когда медленно немеют руки – только от пальцев и вверх расходится сначала холод, а затем и мягкая, злая нечувствительность. Кажется, я потерял слишком много крови, больше, чем думал, и завтра будет чуть хуже, чем обычно. Но это не страшно. Есть ты, есть пальцы на моём запястье – там есть заплатка, на которой почти нет шрамов, ровная гладкая кожа – и ты выводишь что-то своё.
Тоже на стандарте.
Запятую... Лори, ты бы ещё вспомнил, что буквы пишутся не так, а вот здесь – завиток, здесь – прямая, и росчерк, и по тонкой ниточке пульса вверх до того, звёздчатого, оставшегося после ожога. Сердечко, пробитое стрелой. Это же терранские символы, на других колониях – другие узоры, и рисуют их совсем не так. Ты... ты с Терры?
Я не буду спрашивать, малыш. Не сейчас. Слишком хрупкое то, что пока есть между нами, разлетится в осколки, если ты ответишь.
...это ведь не «о» была, да? Другая форма, очертания так и не начатого хвостика. Какая? В стандарте не так много похожих букв, но я так давно не брал в руки ни стилус, ни карандаш, что я не могу вспомнить. Разве что попытаться обвести так же, как делал ты, чтобы рука продолжила движение.
Но ты, кажется, спишь. Мерное дыхание, которое я почти не чувствую уже ладонью, так и не ослабшая хватка. Если заметит Кукольник, то будет плохо – и я, заставляя себя не вслушиваться в то, как начинает сбиваться ритм твоих вдохов, медленно вытягиваю руку из-под твоей щеки, успевая провести по ней ещё раз.
И непослушными пальцами начать выводить – «л». Мягкий хвостик, чуть смазанный овал... это не «о». Это «ю», неправильная и неровная, как будто ты привык писать её иначе.
Двух букв хватит ли, чтобы продолжить?
Мне – да.
Пока ты не проснулся, пока ты не можешь полностью ощутить мои движения, продолжаю слово, дописывая к нему второе по оголённой коже твоего предплечья.
«люблю тебя».
И, с тихим шипением отдирая себя от металла, сворачиваюсь на своей подстилке – распоротая по швам офицерская форма, старое одеяло, обрывки ткани. Завтра будет лучше. Завтра затянется эта саднящая вдоль позвоночника, не будет так тянуть всё ещё кровящая на шестом ребре... завтра.
Пожалуйста, Лори, не запомни то, что я тебе сказал. Это слишком опасно, а я – идиот.
Забудь.
Пусть тебе покажется, что это был всего лишь сон.

[AVA]https://sun9-21.userapi.com/c854520/v854520649/aee5b/MC6mHNoUS40.jpg[/AVA]
[NIC]Сайк Монгво[/NIC]

+8

23

За ночь я допил всё до капли. Понимал, что не хочется, но следовало поправить к утру водно-солевой баланс, чтобы не падать в обморок и не опозориться позже. Чтобы здесь кому-то поменяли одежду... Нет, брюки точно стоило поберечь.
Есть хотелось так, что дрожали руки и тихо подвывал желудок, если разогнуться.
Я разогнулся. И даже почти встал.
Это было необязательно, конечно. Меня снова донёс бы ты, снова прицепили бы к цепочкам, и я бы висел так ещё пару суток... Возможно. Или нет. Кому нравится на второй день разглядывать трупы в первом ряду? Не им.
Если кто-то и будет смотреть на мой труп, то только ты. Лет через пятьдесят. Минимум. 
Плечи тихонько скрипели. До «Квиринала» я был здоров как зверь с родной Терры, большой и рогатый, только не помню, как именно он назывался. Этот факт поменяться был должен не так скоро...
И всё же скрипели плечи. Я дотянулся до потолка клетки без труда и, держась за него, поднялся. Не в полный рост: в полный рост было некуда. Кажется, здесь культивируют клаустрофобию.
Сайк, я не верю. То, что вчера было – это просто дурной сон, так ведь? У меня ничего не болит, почти совсем. Голод поправим, и если сейчас откроют эти двери и скажут что-нибудь вроде «симуляция окончена, всем разойтись по каютам до смены бета», я совсем не удивлюсь...
Я обернулся. Может, зря обернулся? Бурый цвет не так страшен, как алый, но когда его столько, засохшего на ранах...
Отчего-то дрожат колени.
Сев, тяну подъёмы стоп, почти целую пол, складываясь в скатку, и ставлю ноги мысленно в шесть поз, тех, ещё из балета.
Странно, что я так рано проснулся. Думал, будут будить... Может, я ещё сплю?
...открываю глаза. Гремит что-то по соседству, кто-то плачет. Сзади, оттуда, где моя клетка граничит с твоей, раздаётся запах металла, крови, соли и нервного сна.
Сажусь. В горле першит, встать не выйдет. Пытаюсь потянуть подъем.
...открываю глаза. Где-то крики, кто-то плачет, вокруг темно. В горле больно, пить не могу. Сесть не выйдет. Лежу и тихо, чуть хрустя, прокручиваю запястья.
Не чувствую пальцев ног.

[NIC]Лоренцо Томмази[/NIC]
[AVA]https://pp.userapi.com/c853524/v853524315/b0f37/4XZMcjOjVcI.jpg[/AVA]

+6

24

На планете наступил бы рассвет.
Прошло лишь несколько часов, а я просыпаюсь от шелеста в твоей клетке. И хруста.
Так звучат вывернутые суставы... нет. Не так. Страх становится чуть тише и не так резко трогает рёбра изнутри когтистой лапой. Это просто щелчки. В суставной жидкости растворён газ, при резком движении он концентрируется, пузырьки лопаются, звучит хруст. Гидравлический удар бьёт по суставной сумке... но не разрушает её.
Откуда я это помню?
Частота колебаний маятника обратно пропорциональна его длине. Шестая строчка навигационного блока отвечает за смещение красной волны. Угол падения всегда равен углу отражения. Варп – это единица, описывающая общую скорость движения объекта относительно скорости света. Колебания когерентны, если разность их фаз постоянна во времени. Коммуникатор относится к личному отчуждаемому имуществу безотносительно статуса владельца. Три некомпланарные трансляции задают стороны примитивной элементарной ячейки в кристаллической решётке. Четвёртое правило гласит, что...
...я схожу с ума, Лори. Я опять схожу с ума. Который это раз? Пятый? Седьмой? Не помню. В прошлый раз он дал мне упасть в безумие, а потом вытащил оттуда, заставляя вспоминать всё, что было тогда ещё в моей голове. А теперь там ты. Он заставит меня вспомнить тебя. Всё, что я успел увидеть и забыть, всё, что я не хотел бы забывать – вытащит на поверхность, превращая в грязь.
Я не хочу. Я привык к боли, привык к тому, что наутро саднит поджившая кожа, что ленты режут неглубоко, но ощутимо, что я должен не двигаться там, где есть ты. Я не хочу обратно в безумие.
В кошмары.
Тогда мне снилось, что я свободен, и Кукольник потом заставлял меня говорить и говорить, пока выворачивал наизнанку мои мозги.
Что будет в этот раз?
Нет, я знаю ответ.
Я знаю.
Я не хочу знать.
Не хочу помнить. Не хочу вспоминать. Забывать.
На планете был бы рассвет. В каюте капитана свет включится только через тридцать семь стандартных минут. Я выучил его расписание ещё до третьего безумия.
Протягиваю руку сквозь прутья, нашарив свою воду и бережно оставив половину. По пальцам – окунуть в жидкость, мазнуть по губам.
Лори, я не хочу тебя забывать. Не сейчас.
Ни сегодня, ни завтра, ни тысячу дней после.
И не отдавать ничего Кукольнику, который обязательно решит починить треснутую куклу, играющую в его театре уже которую роль подряд. Дай мне продержаться и не сойти с ума, малыш. Я буду верить в тебя, можно? Верить в то, что ты освободишься, что ты станешь счастливым там, за границами обшивки «Квиринала».

...дифференциальный оператор часто является расширением оператора, естественно определяемого фиксированным дифференциальным выражением...
...мне страшно, Лори.
Я теряю себя.
Теряю тебя.
Теряюсь.
Как правильно сказать?
Теря-ю-т-с...
[AVA]https://sun9-21.userapi.com/c854520/v854520649/aee5b/MC6mHNoUS40.jpg[/AVA]
[NIC]Сайк Монгво[/NIC]

+5

25

Ты двигаешься тихо, так же тихо, как шёл вчера. Менее плавно: слышу стук посуды с водой, он неровный, и стук, кажется, лопаток в решетки, и стук зубов. Или скрежет.
Тебе очень больно, Сайк?
Что на твоём языке означает твоё имя? Поднимаясь на локте, прикусываю губу и смотрю в темноту: скоро ли Кукольник придёт из своей каюты за нами? Говорят, сегодня он взял с собой на ночь кого-то из третьего ряда. Значит это, что больше мы этого кого-то не встретим?
Не скрипи так зубами. Позволь... Ты раскрошишь эмаль. Это отчего-то страшнее, чем прочие пытки: как целовать потом человека без эмали, что это будет за вкус? Я, веришь, так мало практики имел в жизни, что совсем не знаю...
Наверное, острой кромкой зубов до крови рассечется язык. Теперь кровь не пугает: это всего лишь то, что должно быть внутри и что вылилось наружу.
Как та фраза ночью, да, Сайк?
Протянув руку, я касаюсь твоих жестких волос. Они так коротко стрижены, что, наверное, нельзя заплести из них даже косу. Или у твоего народа это норма? Вплетаю пальцы; обвожу кожу за ухом, там бьётся тонкая венка, нетронутая шрамами. Это пока что?
Тянуть, вжавшись всем предплечьем и всем плечом в решетки, и касаюсь твоей щеки. Всё будет хорошо. Посмотри на меня. Всё будет хорошо.
Ты веришь в каких-нибудь богов, Сайк...
Я где-то слышал твоё имя. С фамилией. Кажется. Может быть. Или это был кто-то, на тебя похожий по звучанию...
Как звучит твой голос?
Если бы мне дали говорить... Но мне не дадут говорить. Звать богов бесполезно, знаешь, но есть такое поверье... Говорят, Мааль-Бли милосердна, как Христос, наш, терранский, из старых сказок, только просит совсем другого.
Богини бывают могущественней, говорят.
Я попробую. Честно.
Локти слегка саднят, когда я опускаю руку, и кожа с усилием расстаётся с прикипевшим металлом. Он всего лишь прилип к сукровице на залатанных вчера ранах. Это хорошо. Меньше будут руки скользить.
Встаю на колени. Сначала на четвереньки, на них просто проще подняться. Нет нужды двигаться плавно, нет нужды... Но подняться нужно за то время, пока нет Кукольника. К его приходу я должен встать.
Пока стою коленями на полу, разминаю шею и поясницу.
Всё-таки ты ведь отдал мне регенератор, Сайк. Это не должно пропасть втуне... Нет, не хочу видеть твои глаза, когда ты поймёшь.
Улыбаюсь в пол, сажусь на корточки, чуть не падая, и волосы лезут в нос, и глаза, и рот. Ты ведь знаешь, кто такая Мааль-Бли?

[NIC]Лоренцо Томмази[/NIC]
[AVA]https://pp.userapi.com/c853524/v853524315/b0f37/4XZMcjOjVcI.jpg[/AVA]

+5

26

Меня держит на поверхности прикосновение. Нет, не просто прикосновение – что-то настолько важное, что я дергаюсь, когда рука, очертившая неясное движение, исчезает. Это почти болезненно, почти необходимо и почти... почти.
Проморгаться от серой мути, которая не даёт рассмотреть тебя, так сложно, что я тру глаза, задевая затянутую вчера скулу, и только потом понимаю, что регенератора не хватило заживить мышцы до конца. Только оставить шрам на лице, который болезненно ноет после того, как я надавил на него, разошедшийся в стороны. Значит, сегодня я буду висеть спиной – на ней Кукольник может показывать узоры и знаки, чтобы успели поджить и искусанные губы, и чёртова рана.
А ты изгибаешься так, что мне кажется, ещё немного – и сломаются кости, пробивая стеклянную кожу. Когда они прорывают плоть, они кажутся желтовато-белёсыми, ты знал это, малыш Лори? Они остаются в ошмётках мяса, и кровь, которая впитывается в них, медленно красит сначала в розовый, потом, высыхая и ржавея на воздухе, в бурый. А голубоватые суставы до последнего гнутся, если не тронуть их ножом, тогда они разделяются легко, как шарниры, которые нельзя поставить обратно, но можно удалить и заменить красивой фигуркой – вот тебе, дровосек, железная нога, вот тебе железная рука, только сердце положить забыли.
Всем забыли.
Как было дальше? По дороге из кровавого кирпича в город, где все носят зелёные очки, чтобы не видеть, как их драгоценности обращаются в осколки обычного стекла. Ещё там был зверь, большой, которого все боялись, а он боялся всех вокруг, и он заснул в цветах, и его тащили оттуда. Если я вспомню, как пахнут цветы, я тоже засну, чтобы можно было проснуться в другом месте, где нет этого безумия.
Отношения коллинеарных векторов заданной плоскости рефлексивны и симметричны. Абсолютная звёздная величина зависит от температуры, плотности и протяжённости атмосферы звезды, вычисляемым по ионизированным элементам...
...я видел такие движения раньше. Один или два раза, в прошлой жизни. Мягкие и вкрадчивые, только где я их видел? Когда?
Если я вспомню, ты вернёшь это касание, малыш Лори? Хоть на одно мгновение. Ненадолго. Мне хватит, только бы вспомнить, почему этой ночью я был почти готов заговорить с тобой. Ты же кукла, которую я должен охранять.
От кого? От Кукольника? Но он – хозяин кукол.
От себя? От гостей?
От кого я должен тебя защитить, статуэтка из тончайшего фарфора?
От кого?..
[AVA]https://sun9-21.userapi.com/c854520/v854520649/aee5b/MC6mHNoUS40.jpg[/AVA]
[NIC]Сайк Монгво[/NIC]

+4

27

Не могу встать. Всё-таки не могу, как ни стараюсь: подламываются колени, больно стукаются суставом, всей коленной чашечкой, об пол с совершенно звериным стуком: так стучат копыта в конюшне по бревенчатому настилу. Звук из другой жизни.
Падаю ещё раз, только чтобы услышать его.
Не чувствую пальцев ног.
Чтобы встать на носки, подняться, как на пуантах, нужно их ощутить. Пусть больно, пускай коротко, пусть потом поломаются, как у куклы, но только не сегодня. Не сегодня, не сейчас, когда победа – над собой, над первым опытом на сцене, над Кукольником...
Я уже был на сцене. Это не первый раз. И не будет вторым.
Что у тебя в глазах, почему ты так смотришь? Этот взгляд пугает больше, чем голос капитана, чем судороги кого-то невидимого, звенящего о цепи собственными костями прямо над ухом или почти за спиной. Это взгляд старика, напряжённо, тщетно пытающегося что-то вспомнить. Взгляд, пускающий крупную дрожь вдоль позвоночника и мысль оттуда же: скажи, как часто здесь люди сходят с ума?
У тебя участилось дыхание до хрипа, вырывающегося из лёгких: звук агонии. Но не тела. Тело функционально, хоть я и не помню, что именно значит это слово; тело живо. С тобой что-то не так. Тебе страшно? Тебе всё время страшно, здесь всем страшно... Тебе больно?
Опускаюсь обратно, медленно, перебирая ладонями по пруту своей клетки всё вниз и вниз. Ты так близко. Теперь стены из металла не кажутся чем-то прочным, только хорошо ли это.
Касаться снова твоей щеки страшно, как совать руку в пасть крокодилу. Этот маленький огонёк в глубине твоих глаз и растерянность на лице, эта поза, в которой ты замер: я пытаюсь приручить льва?
Льва из цирка, изломанного и несчастного. Льва, которому совершенно нечего терять.
Я могу сделать тебя – не счастливым, нет – менее несчастным хоть на минуту?
Это не поддаётся логике. Нерационально. Глупо, опасно, тревожно, зачем я...
Беру твою руку. Правую; кажется, это она вчера хрустела страшно...
«Страшно, страшно»... Ничего здесь уже не страшно. Это она хрустела, это её плечо вправлял Кукольник? Тебе сейчас укол боли, незначительный в сравнении со всем, что будет через час или два, не повредит сильно, но, может...
Беру руку, подношу к своему лицу. Осторожно касаюсь губами, пока целы, твоей ладони. И ещё раз. Ещё. Ещё. Исцеловываю всю, от запястья до кончиков пальцев, медленно поднимаясь по ней губами... Осторожно обвожу языком край губ и задеваю им твои пальцы.
Правильно.
Сдвинувшись на пятках, придвигаю лицо ближе и, глядя в твои глаза, забираю указательный и средний в рот.

[NIC]Лоренцо Томмази[/NIC]
[AVA]https://pp.userapi.com/c853524/v853524315/b0f37/4XZMcjOjVcI.jpg[/AVA]

+5

28

...скорость, если зафиксировать маневровые в заданном положении.
Прикосновение вырывает меня из поднимающегося водоворота слов, не значащих ничего, которые читают тысячи голосов. Инструкции. Определения. Функции и графики. Навигация. Механика звёздных систем. Астрофизика...
Каждое – как ступенька, по которым я карабкаюсь наверх, туда, где ещё есть смысл цепляться за сознание, разламывающееся на куски. Это защитная реакция психики, говорит кто-то, кто в первый раз сшивал его грубыми нитками. Разумеется, все было не так, но в памяти осталось только ощущение толстой иглы и грязной нити, которая стягивает меня воедино. Тогда у меня ещё не было той сетки на запястьях. Она появилась после третьего – тогда меня собрали болью и подчинением, которое осталось до четвёртого.
Потом – не помню.
Я рассыпаюсь, малыш Лори. Рассыпаюсь на осколки, никогда не бывшие целым, мне не хватает чего-то очень важного.
Тебя?
Дыхания?
О том, что надо сделать вдох, я понимаю, когда начинает мерцать зрение. Ты касаешься губами ладони. Ласково и... нежно? Как должно называться это слово? Я читал старые книги, слышал старые песни, даже сам когда-то... неважно. Неважно, Лори.
На каждое действие есть равное ему по силе и противонаправленное по вектору противодействие. Нормальным распределением считается такое, где...
Нужно дышать, нужно снова и снова заставлять себя дышать. Если бы это случилось ночью, ты бы не успел заметить, я всегда перестаю дышать в такие моменты, даже когда лишаюсь сознания, а сейчас не могу почему-то задуматься, из-за чего я не хочу тебя расстроить.
Если меня не станет, если я засну среди цветов, ты будешь расстроен? Наверное, да.
Это движение... пальцы. Оно что-то означает? Нет, не так. Означало. Там, вдалеке, где были мягкие движения и прикосновения. Я помнил их. Я знаю, что помнил их.
Почти автоматически, не осознавая, поднимаю левую, на которой ржавой коркой застыла кровь, и очерчиваю твою скулу - указательным вверх по тонкой складочке у крыла носа, до чуть выступающего хрящика (не сломали? Кукольник берёг твоё лицо...), а от него – по кости, которую даже и нащупывать не надо, сама ложится под пальцы. До виска в засохших бурых хлопьях, по завитку уха и снова вперёд.
От виска – вниз, к челюсти, проследить биение пульса на шее, к груди, приникнуть к самым прутьям.
[AVA]https://sun9-21.userapi.com/c854520/v854520649/aee5b/MC6mHNoUS40.jpg[/AVA][NIC]Сайк Монгво[/NIC]

...чтобы когда из моего горла вырывается резкое, клекочущее «Нет», оттолкнуть тебя со всей силой, которую я могу собрать, потому что спустя мгновение неожиданно загорается свет.

Отредактировано Макс Карлайл (09-08-2019 16:51:53)

+5

29

Ты скажешь, когда он придёт, – вывожу кончиком языка по твоей солоноватой коже. Буквы не уместятся на подушечках твоих пальцев, знаю, даже не пытаюсь их рисовать: ты всё понимаешь сам. – Если что-то случится – я не боюсь, и ты не бойся. Не делай такие глаза. Вернись сюда. Это больно, обидно и сложно, это выпадение из мира, где всё может быть только так и никак иначе, в лучший из возможных миров...
Я – гражданин Империи. Я – терранец. Я тебя не отпущу.
Не отпущу не потому, что эгоист, хотя и это тоже. Не отпущу не потому, что проверяю, на что способен я и кто из нас сильней. Но... Ты мне нужен.
Я – гражданин Империи, и она растила меня, пускай так и не вырастила до конца.
Я не отпущу тебя, потому что тебе там плохо.
Посмотри на меня. Посмотри. Во мне нет ничего страшного. Кровь на виске, волосы в крови – зачем ты ведёшь к ним рукой? – не медлить – не раздумывать – это мелочь, это чушь, это ничего. Её у меня достаточно, чтобы...
Чтобы что?
Я тебе доверяю, Сайк.
Закрываю глаза. Это – не имперское.
Имперское – возможность взять тебя в свои руки и оставить здесь. Это возможность встать, возможность выжить, возможность станцевать сейчас на джуте, если снова будет джут, и даже на лентах, если Кукольник так решит.
Ты успел понять, что я с Терры? По значку, по манере письма... Что ты подумал об этом?
Не всё в Империи плохо, нужно просто... уметь ею пользоваться? Этих слов хотел от меня отец?
Отлетая к стене, думаю только о том, как приятно просто лежать. Молча, в тишине, под ослепительным светом, когда в ушах раздаётся твой голос, взбирающийся ознобом вдоль позвоночника: «Нет».

[NIC]Лоренцо Томмази[/NIC]
[AVA]https://pp.userapi.com/c853524/v853524315/b0f37/4XZMcjOjVcI.jpg[/AVA]

+4

30

Я почти забыл, как звучит мой голос. Впрочем, это не он сейчас – это хрип, птичий грай, больше похожий на неправильно сохранённую запись, чем на звучание. Я хотел бы услышать, как звучит твой, но даже за одно это слово я буду платить столько, что лучше бы я молчал.
Или нет?
Или теперь ты понимаешь, почему я молчу, почему я говорил с тобой прикосновениями, а не легчайшим шёпотом, которым умел когда-то даже отдавать приказы? Твоё имя легло бы мне на язык почти как песня, если бы я мог говорить, но Кукольник запретил мне ещё в первые выходы на его сцену. Только кричать – для этого не нужно разогревать связки, прорабатывать все эти переходы и переливы, вверх-вниз по диапазону лёгкими уколами нот. Для крика нужна только боль.
А он смотрит на меня, и кажется, недоволен.
Корка засохшей крови на спине расходится от удара. Регенератор – мощный, из тех, которые лечат даже пробитые органы – заставляет выкрутиться на месте. Это пытка. Залечивать раны так, чтобы хотелось выть от нестерпимых судорог и жжения, оставлять на поверхности окровавленные следы, затянув только то, что глубже. Кукольник умеет пытать, как и я сам, и я знаю, что ему это доставляет почти такое же удовольствие, как и убийство.
Малыш, не смотри на меня. Не смотри, как мне почти ломает позвоночник конвульсией, как на локтях я выгибаюсь вверх, как кровь снова начинает струиться по спине. Ненадолго, но этого хватает, чтобы скрыть старые шрамы, чтобы оставить отпечаток моего тела на грязном полу клетки, когда я падаю вниз, не в силах больше держаться.
Бабочка на иголке.
Лицо он не трогает, значит, сегодня я буду повёрнут к ним спиной и буду постоянно видеть тебя, Лори. Разве это нельзя назвать счастьем? Очень больным и странным счастьем.
Безумие отступает, прячется в тень, повторяя уже только одну фразу, которую я никак не могу разобрать, чтобы понять, почему именно она, только слышу бесконечное имя – Лори. Лори. Лори.
Кажется, ты почти приручил его.
[AVA]https://sun9-21.userapi.com/c854520/v854520649/aee5b/MC6mHNoUS40.jpg[/AVA]
[NIC]Сайк Монгво[/NIC]

+5


Вы здесь » Приют странника » Глава 4. Четыреста капель валерьянки и салат! » Сезон 4. Серия 101. Кукольный дом