Приют странника

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Приют странника » Глава 4. Четыреста капель валерьянки и салат! » Сезон 4. Серия 165. Ниже уровня пены


Сезон 4. Серия 165. Ниже уровня пены

Сообщений 1 страница 30 из 30

1

Время действия: 2446 г, 28 апреля, 09:00-14:00.
Место действия: каппа-квадрант, планета-колония Фрея, подземный город Квиринал. 
Действующие лица: Неро Дини (Эдвин МакБэйн), С`Андарак (Джек Каннингем). 

http://s3.uploads.ru/0dOmZ.jpg

0

2

http://forumupload.ru/uploads/000d/ad/95/613/73303.jpg

В каких-то аспектах Неро Армандо Дини был устроен примитивно – на уровне просто-таки младенческом. Так, например, любое дурное настроение, которое и посещало-то его, что называется, раз в год по обещанию, неизменно исправлялось и сглаживалось прогулкой – тоже любой, где угодно – в парке, по берегу моря, по горной тропе или улицам города. Бездумное пока созерцание, уходящее в память, новые впечатления… о, Неро умел их получать из сущих пустяков, что уж говорить о тех случаях, когда гулять доводилось в местах необычных. Вот, скажем, Фрея – это же целый мир, новый, восхитительно свежий, как тут можно не развеять печаль и накопившиеся проблемы? Навигатор и сам посвежел, будто пыль с души стряхнуло ветром, пахнущим впервые открывшейся людям весной. Потому, собственно, он сегодня с лёгким сердцем ехал на очередной сеанс психологических мытарств – корабль ли, планета ли, а их никто не отменял, назначено, штатный специалист ждёт, значит, извольте, лейтенант-коммандер, явиться в назначенное время, так же неукоснительно, как на те же ванны чудодейственные, в плане лечения Боунсом прописанные.
Мозг прополаскивать, ага… – Дини фыркнул, сворачивая в новый коридор, и усмехаясь тому, как опустили душеведов… в смысле, этот уровень пещер был самым нижним – он сам на нём и жил, так что… сперва, значится, к мозгоправу, а потом отмокать в целебной водице – программа дня так себе, конечно, но выбирать не приходится. Одна надежда – вывести славного парня Терри из проф.сферы и озабоченности состоянием пациента (материи эти, похоже, изрядно достали обоих) на что-нибудь полегче, и просто по-дружески потрепаться. Да вот хоть про дядю Тано, так неожиданно встреченного тут – семейные дела и отношения, к счастью, никак не «заминированные участки» у одного отдельного Дини… да и у всех Дини вообще. Сама Фрея, да хранят её местные боги, если они уже завелись, опять же – неиссякаемый источник тем – на месяц-другой терапии хватит, а дольше тут «Страж» не задержится, и его штурман – тоже.
Какой же здесь приятный свет – теплый, золотистый… скрадывает начисто ощущение подземелья, нависающих над головой многометровых каменных толщ. Широкий коридор с высоким потолком и солидными дверьми – вообще, как в дорогущем отеле. Как мало надо, оказывается, чтобы сделать место уютным, и как это, чёрт возьми, важно.
Так, кажется, сюда, – навигатор свернул ещё раз, налево и под прямым углом – именно туда вёл прорубленный в середине коридора проход чуть поуже, как и было обозначено на схеме, полученной утром на падд вместе с предписанием «не забыть-явиться». – Однако, забурился Терри, в самое сердце горы, – Неро усмехнулся в кои-то веки не про себя, проезжая тёмный участок – его ухмылки всё равно бы никто тут не увидел. – Вот, ещё пара дверей – и…
…и костяшки пальцев всего раз, смазанно стукнули в дерево – Ёрмунд, мелкий ворчун, пакостничает, что ли – двери не открывает, пока не постучатся? – именно из-за лёгкой досады на искина только коммандер Дини не буркнул по-приятельски очередное-крылатое – «Сова, открывай. Медведь пришёл», разумеется, из чеховского репертуара. Ну а что, они с мистером Адамсом давно же знакомы, лёгкая фамильярность допустима до начала бесед.
Можно? – спросил штурман, уже въезжая в уютную… да буквально пещеру. В лицо пахнýло сухим теплом, будто от камина.
[NIC]Неро Дини[/NIC] [STA]«Хрустальный штурман»[/STA]
[AVA]http://sd.uploads.ru/xtiF8.jpg[/AVA]
[SGN]

Со щитом, а может быть, на щите

Космонавигатор. Да, в коляске, а что такого? Голова у него работает, руки на месте, а остальное… по космосу, в конце концов, не пешком путешествуют, и пути в нём прокладывают не пешие. Почему он в допотопной коляске, а не в экзоскелете? Почему вообще не вылечен, при высочайшем-то развитии медицины? Ну… есть нюансы. В результате «какой-то невнятной локальной космической войны» и плена у него вместо обычной последовательности генов в ДНК некая каша, в его генетическую цепочку вмонтированы фрагменты десяти различных видов ксенобиологических существ, и это отнюдь не безобидные зверушки. При малейшем повреждении, влекущим за собой усиленное деление клеток, наступит неконтролируемая мутация организма. Он человек лишь в пропорции один к десяти. Он человек лишь до первой царапины или серьёзного ушиба.
Внешний вид: униформа навигатора Звёздного флота Федерации. На коленях иногда неуставной плед.
С собой: коляска инвалидная http://s7.uploads.ru/t/CKJje.jpg

[/SGN]

Отредактировано Эдвин МакБэйн (18-03-2020 02:53:29)

+6

3

http://forumupload.ru/uploads/000d/ad/95/2/86924.jpg

По местным пациентам иногда можно было сверять часы – после того, как вулканец, аккуратно просчитав последствия, один-единственный раз устроил «разнос» паре особенно не любящих приходить вовремя подопечных, остальные старались все же придерживаться расписания, иногда следуя таковому с завидной даже ему дотошностью. Вот и сейчас, стоило секундной стрелке коснуться деления «12», как в дверь коротко стукнули, и, не дожидаясь ответа, направились внутрь.
Проецируемые на стену часы практически не давали сбоев, будучи, как и вся комната, продуктом голографического искусства, созданным для большего комфорта приходящих к психологу. Имитация открытого огня в углу, чуть приглушенное освещение, несколько закрытых аккуратных стеллажей, вместо ярких узоров на стенах – спокойные оттенки бежевого и светло-серого. Ему бы хватило и обычного кабинета, как тот, который был на корабле, но раз можно было выбрать обстановку…
…пациент должен находиться в относительно спокойных условиях, чтобы не отвлекало внешнее. Несколько кресел, расставленных вдоль стен в порядке, кажущемся хаотичным, скрытый под голограммой стены небольшой откидной стол, перенесенная из собственной комнаты ровная кровать с приподнятым изголовьем. Он привык уже спать на камне, прикрытом шкурой какой-то из местных тварей (выяснять, как именно звалось то, что служило ему постелью, не было ни малейшей необходимости), а работать приходилось с абсолютно разными разумными.
С’Андарак поднял взгляд от падда, на котором перечитывал переданную ему доктором Адамсом информацию, и на пару секунд ему показалось, что еще немного – и он поймет, что это за странное ощущение почти что накрыло его, но в голове тут же всплыло название – «дежа вю» – и встрепенувшееся сознание снова успокоенно застыло темной водой. Совпадение внешних факторов, ведущее к ложным узнаванию и прогнозированию ситуации, нормальное явление для психически здорового существа с гуманоидным строением мозга. Падд уже не был необходим – и он отложил тут же скрывшееся за голограммой устройство на самый край откидного стола, висевшего в закрытом положении.
Подняться из собственного, наиболее удобного на тот момент кресла, было скорее проявлением человеческой вежливости и внимания, чем реальной необходимости, но, как ни странно, он предпочитал именно подобный, мягкий способ знакомства – в те моменты, когда не было необходимости выбивать пациента из привычной колеи.
– Доброе утро, мистер Дини, – мимические мышцы привычно отработали и улыбку, и чуть сощуренные глаза. – Мое имя – С’Андарак, вы можете сократить его до любого удобного вам варианта. К сожалению, доктор Адамс временно не может продолжать с вами работать, и капитан Гордон, как и команданте Джар’ра, дали разрешение на замену его мной. Надеюсь, наше с вами сотрудничество принесет необходимые для нас обоих результаты.
Подошел чуть ближе, обозначил вежливый поклон, одновременно обводя рукой и кресла, и все свободное пространство, и ту самую кровать, отсутствие которой в личной комнате почему-то весьма интересовало команданте. Впрочем, С’Андараку пока что удавалось избегать вопросов на эту тему, и он рассчитывал, что в дальнейшем это не будет проблемой – в первую очередь стоило обеспечить пассажиров, а не экипаж, к тому же, вулканцы были неплохо приспособлены к жизни в теплых, а зачастую и жарких пустынных регионах.
– Вы можете устроиться там, где вам будет наиболее удобно и комфортно провести эту сессию, однако прошу обратить внимание, что мне необходим тактильный контакт для полноценной работы, – медленным и плавным движением он снял перчатку, чувствуя уже привычное покалывание в кончиках пальцев. – Это означает, что мне понадобится ваша рука или иная открытая поверхность кожи, если это не причинит вам дискомфорта. Со своей стороны я гарантирую любую необходимую помощь и конфиденциальность всего, что будет происходить в этой комнате.
В переданных данных была отдельная пометка, вставленная, похоже, не доктором Адамсом – что-то про профпригодность вышеупомянутого Адамса, адекватность поведения лейтенант-коммандера Дини в контексте этой профпригодности и необходимость замены психолога, работающего с пациентом. Судя по подписи, это был кто-то незнакомый из медицинского персонала «Стража» – подпись доктора МакКея он узнал бы легко.
Впрочем, это касалось его исключительно в профессиональном плане; методы работы доктора Адамса вряд ли отличались от стандартных человеческих, в то время как его собственные явно не относились ни к одной из классических школ, заимствуя из каждой понемногу, смешивая все краски в единую, более понятную картину, чем монохромность единообразия.[NIC]С’Андарак[/NIC][STA]ходит страшная правда[/STA]

+7

4

На тот самый миг удивления – когда только успели скальное помещение превратить в настоящее уютное жильё?.. а камин откуда? – даже поверилось во всё это, уж очень реалистичной была иллюзия. Потом удивление сменилось таким же мимолётным, хотя и искренним восхищением: голография в руках мастеров всё-таки становится настоящим искусством. Кроме того, пожалуй, в таких вот случаях – ещё и средством, практически, а не только эстетически, помогающим жить. В чём-то, да, тот самый «сон золотой», как в стихотворении, навеянный здешнему маленькому человечеству, но не заменяющий пути к «правде святой», а делающим его более… выносимым, что ли. В общем, в сочетании с теплом, которому южанин-корианец откровенно обрадовался, интерьерчик, что называется, располагал.
Однако сказать своему психиатру, молоденькому и старательному, что тот наконец-то действительно добился самой комфортной обстановки хотя бы для одного отдельно взятого пациента, Неро не смог, как бы ни хотел – по той простой причине, что за рабочим столом сидел вовсе не мистер Адамс. Из кресла поднимался вулканец… погодите-ка, тот самый, что встретился им одним из первых квиринальцев по прилёте сюда, что ли?.. И уж не тот ли, про которого и за несколько дней в уши влетело несколько нелицеприятных слухов – сухарь, мол, безжалостный, душу препарирует без наркоза… у-у, не дай бог попасться на сеанс.
Ну да, а мне, конечно, везёт, как утопленнику, – фыркнул про себя навигатор, – Рикардо, видать, заразил. Или это, в какой-то мере, общекорианское свойство – влипать в каждую неприятность, даже потенциально невозможную, в принципе?
Да, доброе утро, я действительно Неро Дини. Мне было назначено.
Пауза получилась не натужной, естественной, вежливой. Называется «проинформировал сам – выслушай другого». Неро остановил коляску недалеко от входа, прищурился, всматриваясь в подходящего, расстроенный почему-то гораздо меньше, чем сам мог ожидать: с одной стороны, плохо, что не Терри, которого, скорей всего, удалось бы заболтать, с другой... новое – это всегда любопытно.
Ага-ага, а любопытство сгубило кошку, говорят, и наверняка не одного кота, – хмыкнул внутренне «мистер Дини». – Как там меня Джим дразнит?.. «Корианский котик»? И чёрт бы меня побрал, опять этот дурацкий азарт «а я – смогу», спасибо предкам. Чем кончалось – знаем, плавали… вон, аж досюда, до Фреи доплыли. Живыми, что удивительно, даже почти бодрыми.
Не думаю, что такое красивое и значимое имя мне стоит сокращать, – сказал штурман совершенно серьёзно, его знаний языка хватило, чтобы оценить то и другое, – во всяком случае, не в самом начале знакомства.
Неро выдохнул медленно, расслабил пальцы на подлокотнике; смутное ощущение «это уже было и я знаю, что будет через миг» походило на прикосновение летучей осенней паутинки – то ли впрямь практически неощутимо задело по лицу прозрачной ниточкой-невидимкой, то ли почудилось. Однако в последнее время дежа-вю стало настолько привычной штукой, что задолбаешься обращать внимание. Его, пожалуй, больше заслуживал мягко и сдержанно улыбнувшийся собеседник, которого Дини не стеснялся вдумчиво рассматривать. Так же спокойно, как пещеру-кабинет, без улыбок, но с лёгкой заинтересованностью и не без любования – зрелище же эстетичное.
Красивый. Гибкий, сильный, смуглый, темноглазый. Тоже молоденький, по виду, хотя как бы принято считать, будто у остроухих возраст определить сложно. Ну так, если верить стереотипам, и общий язык с уроженцами Вулкана людям найти непросто, однако… Вот с чем, с чем, а с вулканцами у Неро всегда складывались самые прекрасные отношения. Никакого чуда – просто взаимное уважение и обоюдное сохранение дистанции – психологической и физической. Да штурману с людьми часто, вон, хоть с братцами Барони, в сто раз тяжелее было, или с Чиро, ей-богу, а уж про Терри, который всё пытался вывести мистера Дини на «общечеловеческий уровень эмоциональной открытости», и говорить нечего.
Послушно следуя скуповатому жесту хозяина, получается, в какой-то мере, этой пещеры, гость ещё раз посмотрел на кресла и ложе. Конечно, ему хотелось – и лечь, и сесть туда, коляска обрыдла, а кресла выглядел соблазнительно уютными.
…так, стоп, а они настоящие, не голограмма? Но сам-то вулканец не с табуреточки поднялся, да и предлагать то, чего нет… ладно, не совсем нет… тьфу ты, можно же и сидеть в нём, при максимальных настройках реалистичности... – Неро, кажется, колебался слишком долго, не отводил глаз от предметов мебели, дольше, чем мог себе позволить. И бессмысленно, кстати, промедлил – перелезать куда-то было бы слишком унижающим. Они ещё не настолько знакомы, чтобы один так явно демонстрировал другому свою слабость.
Благодарю, – когда навигатор вновь повернул лицо к С`Андараку, взгляд был спокойным, как и беглая улыбка. – Мое сиденье достаточно удобно, если позволите, я останусь так.
Не менее спокойно Дини кивнул, глядя на обнаженные пальцы – и снятую перчатку он более чем заценил, для контактного телепата это очевидный жест доверия. Отвечать на него, по-честному, следует тем же, и улыбка Неро стала теплее, как и тон:
Если вы сядете на одном уровне со мной, я отдам вам свою руку в полное распоряжение.
И сердце, да-да, – вякнул насмешливый внутренний голос.
…а насчёт сердца будем посмотреть, – вот только не надо про несовместимость юмора и вулканцев.
[NIC]Неро Дини[/NIC] [STA]«Хрустальный штурман»[/STA]
[AVA]http://sd.uploads.ru/xtiF8.jpg[/AVA]
[SGN]

Со щитом, а может быть, на щите

Космонавигатор. Да, в коляске, а что такого? Голова у него работает, руки на месте, а остальное… по космосу, в конце концов, не пешком путешествуют, и пути в нём прокладывают не пешие. Почему он в допотопной коляске, а не в экзоскелете? Почему вообще не вылечен, при высочайшем-то развитии медицины? Ну… есть нюансы. В результате «какой-то невнятной локальной космической войны» и плена у него вместо обычной последовательности генов в ДНК некая каша, в его генетическую цепочку вмонтированы фрагменты десяти различных видов ксенобиологических существ, и это отнюдь не безобидные зверушки. При малейшем повреждении, влекущим за собой усиленное деление клеток, наступит неконтролируемая мутация организма. Он человек лишь в пропорции один к десяти. Он человек лишь до первой царапины или серьёзного ушиба.
Внешний вид: униформа навигатора Звёздного флота Федерации. На коленях иногда неуставной плед.
С собой: коляска инвалидная http://s7.uploads.ru/t/CKJje.jpg

[/SGN]

Отредактировано Эдвин МакБэйн (25-03-2020 14:06:21)

+5

5

Примечания в карточке были правдивы с очень высокой вероятностью. Пациент вел себя адекватно, использовал характерную для культурного развития шутку, но не проявлял никаких признаков почему-то указанной в карточке доктором Адамсом агрессии. Впрочем, последнее вполне могло быть непостоянным; у самого С’Андарака иногда случались ситуации, когда во время сеанса пациенты испытывали слишком резкие эмоциональные перепады.
— Как я могу к вам обращаться? — и опять-таки не значащий абсолютно ничего вопрос, тем не менее, важный для тех, кто приходит. Иллюзия свободы выбора, которую нет пока что смысла разрушать. Разумеется, можно сломать кого угодно, если знать, как именно бить; можно выстроить новое на обломках или из них, и это будет красиво, как только может быть красивым заново созданное произведение искусства на разрушенном остове; впрочем, С’Андараку никогда не нравился деконструктивизм, как и больше половины земных направлений.
Тем не менее, это не меняло методов его работы, основным из которых была та самая деструкция; это капелланы могли позволить себе мягкость в обращении с подопечными, но не он. Как он тогда заявил Аркрайту? «Не собираюсь гладить вас по шерстке»… да, тогда он был максимально честен, предупреждая невольного пациента еще до начала сеанса.
— Разумеется, как вам будет удобнее. Если в ходе сессии вы почувствуете неудобство, сообщите, чтобы можно было подобрать наиболее комфортные условия, поскольку сеанс продлится несколько дольше стандартных для Федерации сорока пяти минут. Прошу вас выбрать наиболее удобное место, я присоединюсь, как только решение будет сделано.
Эволюция уменьшила радужку, чтобы соплеменникам было легче отслеживать взгляд при коммуникации, — мелькнуло в голове вулканца, когда Неро, осмотревшись, оценивающе смерил и его, а затем снова продолжил изучать помещение. — Иногда это бывает не очень удобно.
Пусть смотрит, привыкает к обстановке и самому С’Андараку — так будет проще установить поверхностный контакт, который нужен для калибровки считывания эмоций, а то можно и перепутать оттенки человеческого восприятия, неправильно трактуя мельчайшие полутона, накладывающиеся друг на друга, как полупрозрачные слюдяные пластинки. Синий и красный — это фиалки или пурпур? Белый и синий — это лазурь или ультрамарин? Кто-то видит морскую волну, кто-то бирюзу, кто-то циан, и, чтобы не запутаться во всем многообразии полутонов, ему нужно было дать Неро прийти в то состояние, в каком он будет посещать его далее. Разумеется, регулярная подстройка тоже имела место быть, но именно сейчас будет заложен базис, от которого пойдут вектора всех реакций и ощущений.
Бескаркасное кресло — или, если выразиться проще, мешок, набитый каким-то мягким материалом, станет идеальным расположением. Устроиться так, чтобы не обращать внимания на собственное тело, почти как в медитативном полусне, погружаясь в чужие ощущения почти до размытия границ; найти ту самую уязвимость, больную точку, гнойник, который мешает жить — и ударить туда, точно выверив силу и цель.
— Что же до вашего сердца… боюсь, и его вам придется передать мне для проведения необходимых операций, — такая же шутка в ответ, почти попадающая в тон. — Но пока что мне будет достаточно вашей руки.
Иногда С’Андараку казалось, что он стал бы куда лучшим бойцом, чем психологом, но это быстро проходило. Вот и сейчас — развеялось дымом на ветру, как только он спокойно прислонился к стене, ожидая, пока Неро сделает выбор.[NIC]С’Андарак[/NIC][STA]ходит страшная правда[/STA]

+4

6

Моё имя – Неро, – ровный, вежливый, очень спокойный тон с легчайшим оттенком удивления – что, мол, за вопрос, раз имя знаете? – неподдельно спокойный, как и взгляд, и лишь потом в них мелькает лукавство: – и его можно не сокращать.
Завершение ответа могло бы даже показаться высокомерным, если бы не очевидная насмешка – не над вулканцем, ни в коем случае – над собой: что, доктор, сомнительный вам подарочек достался в виде пациента? А, впрочем, вулканцам ли замечать высокомерие?.. Это Терри считал мистера Днии надменным и неприступным айсбергом, в котором, прям кровь из носа, надо было протопить дырку... или норку. Можно даже кровью из носа и протопить, неважно чьей, причём. А всего-то и было сказано, наичестнейшим предупреждением – «Ты сюда ходи, туда не ходи, снег в башка попадёт – совсем мёртвым… будем. Оба», – навигатор, не глядя, скользнул подушечками пальцев по сенсору на подлокотнике коляски, и та послушно покатилась чуть дальше – вглубь помещения, ближе к ничего себе так ложу. Колеса промяли заметные бороздки в длинном ворсе роскошного ковра; эх, на таком бы посидеть по-турецки... – Неро снова взглянул на психолога тепло и лукаво: вот так и рождаются соблазны и страдания, да?
Что же до спокойствия – оно было самым настоящим: как обычно, перед серьёзным делом штурман успокоился, и мимолётное волнение сменилось азартом, пока ещё лёгким (от него пальцы чуть покалывало и зудело где-то внутри), заинтересованным ожиданием интересной игры. Игры на двоих. Друг с другом ли, на нервах ли, вместе ли – пока непонятно, но в любом случае с ним, в отличие от прочих мозгоправов, скучно не будет. Да, и пусть катится подальше тот, кто скажет, будто мистер Дини отнёсся к предстоящему несерьёзно; хотя бы слово «сессия» – оно, знаете ли, внушает, а ксенолингвист и навигатор Дини умел быть чутким к словам. Игра – это очень серьёзно, иногда смертельно серьёзно. Как Кобаяши-мару – тоже, между прочим, игра.
Долго раздумывать, где коляску остановить, не пришлось – конечно, у стены, прислоняясь к ней спинкой, совсем впритык, напротив кровати. Так и от очага тепло, и кресло можно подставить рядом или напротив, хватит места, и до лежанки, если вдруг что, тащиться недалеко – такой вариант корианец тоже учитывал. Ну а что, «Шушпанчики любят валяться на диване и жrать пиrожки», и штурманы болезные – тоже. Иногда. Хотя вулканец – не тётка, пирожка не даст же?
Колясочный тормоз активирован, но мысли ещё катятся немного не туда, видимо, всё же на остатках волнения, маскирующегося под легкомыслие.
Ну что ж... «Тебя ждёт Великий Шушпанчик. Открой двери своего восприятия», да? – выпрямляясь царственно и расправляя плечи для глубокого вдоха, пробормотал Неро, поднимающий глаза на С`Андарака, и улыбки в них уже не было. – Думаю, можно начинать, доктор. Если понадобится сердце – берите, я сам его отдам в надёжные руки. Я не боюсь.
Ах, да, у меня же проблемы с доверием, по мнению доктора Адамса, – внимательный взгляд навигатора продолжал вдумчиво обтекать вулканского паренька. – Красивый, бесёнок, как терракотовая статуэтка на закате.
[NIC]Неро Дини[/NIC] [STA]«Хрустальный штурман»[/STA]
[AVA]http://sd.uploads.ru/xtiF8.jpg[/AVA]
[SGN]

Со щитом, а может быть, на щите

Космонавигатор. Да, в коляске, а что такого? Голова у него работает, руки на месте, а остальное… по космосу, в конце концов, не пешком путешествуют, и пути в нём прокладывают не пешие. Почему он в допотопной коляске, а не в экзоскелете? Почему вообще не вылечен, при высочайшем-то развитии медицины? Ну… есть нюансы. В результате «какой-то невнятной локальной космической войны» и плена у него вместо обычной последовательности генов в ДНК некая каша, в его генетическую цепочку вмонтированы фрагменты десяти различных видов ксенобиологических существ, и это отнюдь не безобидные зверушки. При малейшем повреждении, влекущим за собой усиленное деление клеток, наступит неконтролируемая мутация организма. Он человек лишь в пропорции один к десяти. Он человек лишь до первой царапины или серьёзного ушиба.
Внешний вид: униформа навигатора Звёздного флота Федерации. На коленях иногда неуставной плед.
С собой: коляска инвалидная http://s7.uploads.ru/t/CKJje.jpg

[/SGN]

Отредактировано Эдвин МакБэйн (02-04-2020 03:42:55)

+4

7

Выбор был сделан, и отлепившийся от косяка С’Андарак мягкой тенью скользнул следом. Один из «мешков» попался под руку весьма удачно, именно в тот момент, когда он задумался — на секунду, не больше — что стоит и самому расположиться в относительном удобстве, чтобы не пришлось дополнительно отсекать еще и собственное тело. Впрочем, удачно ли? Все, что находилось в этой пещере, он знал наизусть — на вид, запах, даже, можно сказать, на вкус; он сам обустраивал ее так, чтобы было удобно не только пациентам, но и ему самому, хотя бы в рабочие часы. Впрочем, в нерабочее время комфорт отходил на задний план, уступая место голоду и сну.
— Хорошо, Неро. Еще одна вещь, о которой вам необходимо знать — это что все мои действия, какими бы абсурдными они не казались, направлены исключительно на благо тех, кто приходит ко мне. Если что-то причинит вам дискомфорт или вы почувствуете, что вам неприятно со мной работать, я прошу вас сразу сообщить об этом, чтобы я мог скорректировать собственное воздействие или объяснить причины, по которым это невозможно, — а пациент попался на диво спокойный и адекватный. Доктор Адамс с его комментариями в карте, кажется, перепутал своих подопечных — по крайней мере, так можно было подумать, зная, как обычно ведут себя люди. Здесь же все было в пределах не то что индивидуальной, а расовой нормы, которая, конечно, была размыта, но не настолько, как обычно думали люди. — И нет, у вас нет объективных причин бояться. Я не желаю причинить вам боль только из тяги к этому или каким-то еще способом причинить вам вред.
Кресло промялось под ногами, принимая нужную форму, тихо зашуршало наполнителем, а взгляд вулканца снова скользил по человеческой фигуре, замечая малейшие изменения жестикуляции и мимики. Нет, все было настолько спокойно, что хоть сейчас живым пособием с подписью «идеальный подопытный», как однажды пошутили его однокурсники, выставив под таким названием то ли манекен, то ли синтетика.
— Я не буду иметь возможности, как говорят люди, «читать мысли» — это невозможно без слияния разумов, что может быть глубоко личным переживанием как для вас, так и для меня; только общий эмоциональный фон, который будет являться вашей естественной реакцией, и для корректного его восприятия мне понадобится своеобразная настройка. Я назову эмоциональные состояния, а вы по возможности должны вспомнить, в какой ситуации вы их испытывали — не обязательно в чистом виде, но желательно достаточно окрашенные ассоциации.
Левая рука, все еще облаченная в перчатку, коснулась чуть выставленной вперед кисти Неро — тоже левой; несколько мягких касаний на точках, ощутимых только для самого С’Андарака. Затем он обхватил чужое запястье пальцами и потянул чуть вверх, и, как только ладонь оказалась на высоте буквально десятка сантиметров, отпустил, укладывая на собственную, как на своеобразную подставку. Пальцы правой, обнаженной, тут же скользнули вперед, занимая привычное место.
Точка между большим и указательным пальцами — под большой, кость-трапецию — под указательный, ямочку над головчатой — под средний, пястную кость мизинца — под безымянный, и мизинец — на ребро ладони, замыкая своеобразный ток разделенного ранее.
Кончики пальцев привычно кольнуло первым, невесомым еще контактом, и на самом краю восприятия вулканец ощутил чужое сознание, тут же отстраняясь от него и погружаясь, пока еще совсем неглубоко, в эмоции, которых было не так уж и много. Или были, но там, где он еще не мог их разглядеть и осознать, пропуская через тончайшие фильтры логического суждения.
— Вы готовы начать? Милосердие шушпанчиков не знает пощады, — уголок губ приподнялся в намеке на улыбку. — Давайте начнем настройку. Счастье. Тоска. Влюбленность. Паника. Восторг. Разочарование. Предвкушение…
Привычный список. Дальше — боль, радость, одиночество, эйфория, печаль, общность, недоверие и привязанность. Несмотря на то, что список был далеко не полным, по этому набору можно было определить почти любое ощущение, которое испытывали обычные разумные. Нет, для уникальных рас были свои дополнения, но не давать же человеку термин, означающий ветер в перьях, чувство крылатой расы? Поймет и даже верно интерпретирует, но картину это может смазать, как выплеснутый на бумагу стакан воды.
С’Андарак прищурился, разбирая сплетения чужих эмоций, и так и застыл на несколько секунд, в очередной раз переделывая собственное «чутье» под работу с очередным пациентом. Хорошо, что детальная настройка требовалась только один раз, в дальнейшем можно было обойтись и без нее.[NIC]С’Андарак[/NIC][STA]ходит страшная правда[/STA]

+4

8

Здесь было хорошо. Вот просто хорошо и всё – уютно, то ли от золотистого света, деликатно, масляно обливающего ноздреватый камень стен, то ли от мягкости кресел, старомодных с виду, ковра на полу и драпировки над кроватью, которое так и тянуло назвать ложем – так оно смотрелось… дорого. Да и само ложе, кстати, тянуло, если быть честным – обещанный препарат на основе вытяжки из чипидрисов МакКей ещё только разрабатывал, натруженная-отмоченная в здешних целебных водах спина по ночам болела зверски, и о нормальном сне говорить не приходилось, даже лежать можно было не абы как, а только в ряде не шибко удобных поз. Искушение сейчас, всего через час с небольшим после подъёма, устало растянуться на ровном и относительно мягком навигатор все же преодолел – просто перевёл взгляд на собеседника, обминающего кресельный, типа, мешок своим поджарым и гибким телом.
Да-да, разумеется, – наблюдая за этим эстетичным, прямо сказать, зрелищем, рассеянно бормотнул Дини, и вдруг будто осёкся, взглянул цепко уже не на фигуру, а в лицо С`Андарака. Всамделишным ли было смешанное с насмешкой удивление в тёмно-синих глазах, вулканец вправе был решать сам: – Постойте, то есть я сам могу прекратить процесс причинения мне добра и нанесения пользы, серьёзно? Как только мне станет неприятно?
Он удержался и не ляпнул то, что настырно щекотало кончик языка – «тогда давайте и не начинать, или прямо сейчас закруглимся»; всё же невежливо, паренёк старается, паренёк на службе, не свою прихоть исполняет же. Но не приподнять чуть-чуть уголки губ, на секунду, лишь обозначая улыбку, штурман не смог: львиная доля притягательности вулканцев – вообще всех вулканцев, вулканцев, как таковых, равно как и каждого в отдельности, независимо от возраста и пола – состояла в очаровательной наивности. Вот и этот без неё не жил: как будто боль причиняют лишь тогда, когда это и сделать собираются. Как будто нельзя ненамеренно задеть за живое, стукнуть по чувствительному, ткнуть в мягкое-незащищённое… да это и близкие делают иногда, что уж говорить о посторонних. Даже тактичность с этикетом от такого «доннерветтер, что за боль!» спасают не всегда, любимые мозоли – дело такое… торчат-с да оттаптываются.
Договорились, – сказал Неро, стирая с лица всякие следы усмешки, – все мои причины вас бояться – необъективны, они субъективны исключительно.
Самое смешное, что это даже было чистой правдой: объективно мозгоправы Звёздного Флота призваны помочь ему (как и всем прочим) справляться с жизненными трудностями. Субъективно… очень воспитанный кролик даже мысленно не произносил «пошли бы вы все», что, однако, частенько возникающего в ходе предписанных бесед желания произнести именно это не отменяло.
Сейчас, тем не менее, Дини слушал внимательно, с доброжелательным интересом, моментами еле заметно кивая в знак того, что сказанное остроухим понято и принимается.
Я служил с вулканцами, доктор, – мягко напомнил навигатор, – я знаю, что ваша телепатия – это нечто …несколько более сложное, чем чтение свитка или «жесткого диска» чужой памяти.
Это вообще не так работает, вулканцы – не андроиды, что бы кому ни казалось, – руку Неро расслабил максимально, позволяя С`Андараку действительной ею владеть – брать, перекладывать… и с удовольствием ощутил ладонью и подушечками пальцев матовую шершавость отменно выделанной лайки, а тыльной стороной кисти – живое тепло горячей кожи. Сухое и ласково-надежное, как каминный жар.
А моя рука, наверное, кажется ему прохладно-влажной лягушачьей лапой, – пожалуй, эта мысль могла бы назваться чуточку виноватой, но и это сгладилось в момент, снова стало на удивление спокойно – ровное, рабочее настроение, как перед вахтой, когда эмоции уходят ненужной пеной.
Да, я готов, – подтвердил Неро, и процитировал типично вулканским тоном – почти безжизненным, факт из фольклорного их свода, теперь уже ясно, что точно знакомого психологу: – Hейро-Шушпанистическое Погроммирование – это HАШ метод, да? Тогда начнем.
Он повёл плечами, будто втираясь плотнее в колясочную спинку, прикрыл глаза, чтоб не отвлекали внешние визуальные раздражители, и, что называется, «включил ксенолингвиста», претворяя слова в... то, что они изначально должны выражать. Это было похоже на... размыто-разноцветные блики от витражей на белоснежной стене – не цвет, а свет, прошедший через фильтры разноокрашенных стёклышек: смысл пропущенный через сочетание звуков, яркие картинки, замершие эмоциональные тона, впечатанные в них.

…Корианцы заняли стоявшие рядышком кресла в кают-компании, и диспут библиофилов, зашедший в литературные дебри, распугал всех вокруг.
– Помнишь «Вересковый мёд» Стивенсона? – спросил Рикардо Барони, – «В котлах его варили и пили всей семьёй малютки-медовары…»
– «В пещерах под землёй», – закончил Неро строфу любимой с детства баллады.
– Вот именно! «Малютки». Понимаешь? И жили они «в пещерах под землёй». Напоминает что-то, верно?
– Это хоббиты? – наконец догадался Дини. – Вот это – хоббиты? О, чёрт!
– Не-е-еро! – протянул Рики, всем видом показывая огромную разочарованность тем, что обычно неглупый штурман не понял сразу столь ясной вещи.
– М-мда, не дошло, – в крайнем смущении признался старший навигатор, – хотя это очевидно.
В корзинке для рукоделья, оставленной кем-то из женщин, завозился Бамбино катая передними лапками большой красный клубок. Зверёк растеребил коготками смотанную шерсть, и Барони, хлопнув питомца по спинке, чтоб неповадно было, наматывал нитки обратно. Рассерженный химерка утопал в угол, под раскидистую монстеру, и шипел оттуда, пока чокнутые книголюбы и дальше резвились на необозримых интеллектуальных пастбищах, уже покинув пределы земной и колониальной литературы.
– А вот в романе «Сияющая Тропа» Н`Вай Джетета с Руер Пеи… – начал старший «корианский близнец».
– Как, как ты его назвал? – перебил его Неро. – В языке зыхов ударения ставятся на второй с конца слог. Кто зыхский-то учил? Ты что, Барони? – теперь Дини радостно попрекнул земляка. – Ай-ай-ай!
– Позор! – простонал Рикардо, экспансивно хватаясь за голову. – Как же это я?.. Неро, мы квиты! Ты меня сделал!
– Ладно. Это за хоббитов, – уточнил штурман и прибавил, стремясь к объективности: – Оба хороши сегодня…

…Опустевшее отделение начинают потихоньку прибирать: нянечки снимают бельё с постелей, выносят и складывают в отпертую подсобку скатанные голые, некрасивые матрасы, выметают разноцветный мусор из спален. Они никуда не спешат в этот жаркий день летнего солнцестояния, самый долгий день в году. Старенькая тётя Кармен уже моет пол в начале коридора, совсем близко. Мокрая тряпка, намотанная на швабру, оставляет на крапчатом светлом мраморе широкие восьмёрки и полосы из мелких-мелких блестящих капелек.
Со злостью Неро вытирает глаза. Нельзя плакать! Что я, девчонка?! Папа велел не плакать, когда приезжал в прошлый раз. Да-а, когда это было! Целых три месяца назад…
Неро не был дома целый год. Он просто не может больше ждать. Скорей бы, скорей!..
Неужели родители передумали забирать меня домой?.. Может, я им больше не нужен, такой больной?..
Но я же поправился, совсем поправился!..
Почему же их так долго нет?..
Остро цокают каблучки, куда-то торопится Софи, молоденькая симпатичная медсестра с модной стрижкой. Проходя мимо мальчика, сидящего на широком подоконнике в коридоре, она на ходу ласково взлохмачивает его тёмную макушку:
– Ждёшь, маленький? Забыли про тебя?
– Нет! – сердито мотнув головой, он вывёртывается из-под её ладони, блестя тёмными глазами, говорит громко: – Конечно, нет! Просто мы далеко живём. Знаете, как Кора далеко! А у мамы работа. И экзамены ещё не все закончились даже.
– Кем же работает твоя мама?
– Учительницей математики! Наверно, её долго не отпускали в школе, вот они и задержались. Они приедут, скоро приедут.
– Ну-ну… – покачивая головой, девушка приглаживает его вихры. – Обиделся, малыш? Конечно, приедут. Нужно только ещё немножко подождать.
Каблучки снова остренько стучат по мрамору гулкого от пустоты коридора. Невысокая, тоненькая медсестричка, покачивая бёдрами, идёт дальше, Нерино смотрит ей вслед. Дура эта Софи! И чего она раньше нравилась?..
А что, если меня, правда, забыли?.. Почему же их до сих пор нет?! Я же последний остался. Скоро? Ну скоро?.. 

…Правый глаз не желает открываться. Но кое-как распечатав его, Дини сразу получает награду за старание – видит перешагивающую порог Жанну. Она негромко спрашивает своим всегда извиняющимся тоном:
– Я побеспокоила тебя?
– Какое доброе утро… – Неро улыбается той стороной лица, которая не вжата в твёрдую подушку.
Улыбается радостно, но ещё сонно. Жанна присаживается рядышком, хочет укутать его одеялом поплотнее, непринуждённо чмокнуть куда попало, чтобы любимый хорошо начал день, но он уже перевалился на спину и теперь на неё смотрят оба счастливых тёмных глаза.
– У тебя такой вид, как будто ты сейчас замурлычешь, – смеётся девушка.
– Иногда тигры могут и помурлыкать.
– А кто здесь тигр?
– О, это я, старый и больной тигр! – с лёгким завыванием жалобщика-Карлсона, вздумавшего полечиться вареньем, говорит штурман, усаживаясь. – Но сейчас я молод и бодр, потому что… приплыла ко мне Рыбка и спросила: «Чего тебе надобно, старче?».
– И чего тебе надобно, – она всё-таки дотягивается до него мягкими губами, – …старче?
– У меня ведь три желания? Обычаи Золотой Рыбки изменять не будем? – с самым деловым видом спрашивает он, изображает расчётливое раздумье и принимается загибать пальцы: – Тогда вот они: не уходи сегодня, не уходи завтра, не уходи никогда.
– А желаний поскромнее у тебя нет?
– Желаний навалом. Но все исключительно нескромные…
Если бы можно было не размыкать объятий!.. 

…Однообразный бег конвейерной ленты потолка прекращается. Чавкнув, раздвигаются двери, и Неро вкатывают в кабинку лифта. Пол еле заметно вздрагивает, и от этого пустякового толчка, ударом молота отдающегося в спине, что-то меняется, штурман «Ётуна» впервые вдыхает свободно.
Парень, стоящий в головах, корчит недовольную мину, когда лифт останавливается. Другой коридор оказывается го¬раздо короче и многолюднее.
– Простите, ольнай, – старший иллин учтиво обращается к проходящему мимо мужчине в облегающей красной одежде, небрежно кивнув на Дини: – Куда нам его дальше?
«Красный» останавливается, шагнув к Неро, профессионально окидывает его невозмутимым цепким взглядом, коротко распоряжается:
– В третью операционную. Идите за мной.
Очередная дверь с хлюпаньем расходится на фрагменты, причудливые, как узор древней головоломки. По глазам резануло мертвенной белизной. Ему никогда ещё не бывало так страшно. Гладкий потолок яйцевидного белоснежного помещения плавно закругляется над ним. Разговор нескольких ингов в красном, стоящих кружком в центре маленького овального зала, смолкает.
– Следующий, – объявляет первый «красный», – принимайте.
Разворот каталки даёт навигатору увидеть боковым зрением, как кучка ингов расступается перед узким, тускло блестящим столом. Когда Неро перекладывают туда, он снова кричит, на этот раз по-настоящему, вслух. Прежде, чем наступает темнота, он успевает услышать незаинтересованный вопрос одного из «красных»:
– А что у него?
– Позвоночник перебит, ольнай, – конец вежливой фразы юного иллина перерастает в пронзительный, сверлящий свист, тонущий в тонко зазвеневшей пустоте…

…лишь дыхание выдало, стало прерывистым и неглубоким. Неро шевельнул пальцами, открыл глаза, вглянув коротко.
Прервёмся на минуту. Пожалуйста.
«Паника» далась слишком дорого, да.
 
[NIC]Неро Дини[/NIC] [STA]«Хрустальный штурман»[/STA]
[AVA]http://sd.uploads.ru/xtiF8.jpg[/AVA]
[SGN]

Со щитом, а может быть, на щите

Космонавигатор. Да, в коляске, а что такого? Голова у него работает, руки на месте, а остальное… по космосу, в конце концов, не пешком путешествуют, и пути в нём прокладывают не пешие. Почему он в допотопной коляске, а не в экзоскелете? Почему вообще не вылечен, при высочайшем-то развитии медицины? Ну… есть нюансы. В результате «какой-то невнятной локальной космической войны» и плена у него вместо обычной последовательности генов в ДНК некая каша, в его генетическую цепочку вмонтированы фрагменты десяти различных видов ксенобиологических существ, и это отнюдь не безобидные зверушки. При малейшем повреждении, влекущим за собой усиленное деление клеток, наступит неконтролируемая мутация организма. Он человек лишь в пропорции один к десяти. Он человек лишь до первой царапины или серьёзного ушиба.
Внешний вид: униформа навигатора Звёздного флота Федерации. На коленях иногда неуставной плед.
С собой: коляска инвалидная http://s7.uploads.ru/t/CKJje.jpg

[/SGN]

Отредактировано Эдвин МакБэйн (10-04-2020 19:00:36)

+6

9

Тело, зафиксированное в привычной и удобной позе, становилось чем-то незначительным и мелким, пока не истаяло в невесомой отстраненности. Оставался только разум, разлагавший все поступающее на тысячи тысяч полутонов и оттенков, присваивая каждому из них ярлык, загодя подготовленный, подписанный и аккуратно высеченный по контуру; если светить на призму, она разложит свет так же, отбрасывая на белую стену матово-акварельные пятна дисперсии, от алого к фиолетовому или наоборот. Речь и слух, оставшиеся снаружи, странно резонировали с цветами, но не мешали.
– Вы можете прервать сессию в любой момент, Неро. Разумеется, я постараюсь объяснить свои действия, но в случае, если что-то причинит вам излишний дискомфорт, вы имеете право покинуть этот… кабинет, – кажется, обращение по имени он стал использовать слишком часто. Снизить уровень частотности, применять синонимичные и общие понятия. – Единственное правило, которое будет на этой и возможных дальнейших сессиях – это правило трех просьб. Вы можете попросить меня о чем угодно в рамках нашей работы, включая отказ от нее, я имею право отказать вам дважды в одной и той же просьбе. На третий раз я ее выполню, при необходимости подписав соответствующие документы собственной инициативой.
И выдохнуть, вдохнуть, снова выдохнуть, не задумываясь над тем, что тело само ищет точки опоры и равновесия. Тело умное, ему не нужен костыль сознания, чтобы правильно держать себя в «мешке». А рука под пальцами – холодная, в пределах расовой нормы, но надо указать это в отчете после завершения сегодняшнего сеанса, возможно, доктору МакКею это будет интересно.
Медленно расцвело первое слово, приобретая свои, индивидуальные тончайшие нюансы оттенка, как распускаются цветы из крепко сжатого бутона; набрало цвет, мягким переливом заигравший в смысловых подтекстах, закрепилось в равнодушно-невозмутимом разуме. Второе, такое же яркое и четкое, даже почти заставило испытать свои эмоции, чего делать было нельзя. Сейчас, при настройке, он должен был быть тем самым белым листом, абсолютом, с которым сравнивается прошедший сквозь касание свет, не имеющий отдельного названия.
Третий лег так же легко и свободно, а четвертый… «паника» вызвала, кажется, куда более яркие ассоциации, чем те, которые были необходимы, и это стало заметно только через долю мгновения, когда по открытому для настройки разуму хлестнуло полноценной эмоцией, как вспышкой, заставляя «отшатнуться» в сторону от чужого сознания, оставаясь при этом недвижимым и спокойным снаружи.
– Все в порядке, – чуть изменить голос, сделать его на полтона выше и приглушеннее, «мягче», как говорили учителя. – Подобная процедура является наиболее неприятной из всех, которые вам предстоят в моем обществе, и мы можем проводить ее так, как вам будет удобно.
Сдвинуть пальцы вверх от точек на полсантиметра, чуть расслабить фаланги, скользящим движением вниз — и снова вверх, аккуратным поглаживанием по коже, пока чужие дрогнувшие пальцы не успокоятся снова, теряя внезапную напряженность, и накрыть уже не куполом, а ладонью, прижимая почти нечувствительные к телепатии основные фаланги, внутреннюю сторону костяшек и саму ладонь, наверное, ощущавшуюся горячей.
Простите, что снова обращаю внимание, но может, вам будет комфортнее, если я предложу вам переместиться на кровать? – и, раз такая яркая реакция на начало настройки, можно отвлечь пока что от эмоционального – к физическому. – Я помогу, если это будет нужно.
«Я вижу и слышу тебя»; «Я не нарушу твои границы»; «Тебе достаточно попросить».
Вслух, разумеется, он этого не сказал, но как легко прочитал бы это любой, кто достаточно хорошо знал вулканцев – а таких среди людей уже несколько столетий было не так уж и мало.
– То, что не убьет шушпанчика, лишь сделает его сильнее, верно?.. – и, прикрыв глаза, медленно начал знакомый текст. – Говорили, что боль отражается в зеркалах. Ее облик красив, искусно отделан панцирь. Как давно прямо в сердце мне она забралась, извлекая клинок из скрюченных жадно пальцев? Как давно она рядом, следует в тишине, прикасаясь едва босыми ступнями к полу? Как давно она в горло лезвием тычет мне, словно капелькой крови выступив от укола? Как давно она ждет, прижавшись спиной к груди и склонив на плечо мне голову безучастно? Моя боль все растет, не думая уходить, и давно уже стала неотделимой частью. Ее облик красив пугающей красотой, и мы смотримся дивно, в объятии слившись крепком. Я живых обнимал и ранее – все не то, словно подлинник рядом со взятым небрежно слепком. С каждым годом она все ближе и ближе льнет, припадая губами к горлу клинка заместо…
[NIC]С’Андарак[/NIC][STA]ходит страшная правда[/STA]

+

использован текст Рэй Фейры, по договоренности с автором.

Отредактировано Джек Каннингем (10-04-2020 20:42:25)

+6

10

Кажется, лишь эти горячие пальцы и удерживали – не только за руку, но и от сваливания в тот давний ужасающий холод, от которого и сейчас во внезапном ознобе лязгнули бы зубы, не сожми их штурман вовремя, в ту ломившую глаза ледяную белизну коридора, на тот гулко погремливающий, обжигающий морозом лопатки матовый металл операционного стола, слишком похожего на такие же в морге… и ещё больше – на поднос для разделывания дичи.
Нет, только пальцев было мало, и будь благословенна ладонь, такая же горячая, на тыльной стороне кисти. От неё, от ладони С`Андарака, словно идёт само «сейчас», в котором нет всего этого – коридора, диафрагмальных дверей, операционного стола, окруженного ольнаями в красных туниках… боже, всего этого нет, его уже очень давно  нет, – Неро глухо поперхнулся, пытаясь откашлять вставший поперёк горла ком, сглотнул его, поднимая ресницы. Задышалось легче, нормально почти, и мозг растормозился, похоже, раз мысль дошла до того, что вулканцы, вообще-то, тактильные телепаты, и просто прикосновений, не говоря уж о поглаживании, вообще-то избегают. Интимная это вещь для них потому что, ну практически эротика.
П-простите, – голос ещё звучал хрипловато, а по пятнам румянца на скулах судя, Дини действительно чувствовал себя виноватым и извинялся искренне, не из вежливости только, – я, наверное, слишком увлёкся.
Меня увлекло, так было бы точнее, – Навигатор украдкой вздохнул, признаваясь пока только себе в том, что не контролировал себя в тот момент. – Утянуло просто, как в омут, как в убивающе холодный, пенистый, белый… опять белый! – водоворот. А ведь воспоминание для оформления визуального и эмоционального образа не самое свежее, всего на пару месяцев моложе «влюблённости», про «счастье» двухнедельной всего давности и вообще молчу. Ухнул я в эмоцию, чего уж там… а это фигово даже для «паники».
Да-да, – пробормотал он, совсем поднимая взгляд, – договорились, принято, я запомнил: два отказа – и только потом согласие. – Показалось, или в синих глазах опять мелькнуло что-то похоже на насмешливость? – М-да. Перманентное сатори сопровождает шушпанчика всю жизнь. А вы знали, доктор, что в древности на Земле при пострижении в монахи послушник трижды протягивал ножницы и их дважды ему возвращали? Забавная аллюзия, вам не кажется? – лёгкое лукавство и испарилось легко – в момент. – Но я ещё не просил вас прекратить, заметьте. Только приостановиться, мне нужно...
Так, стоп, а ладонь всё ещё поглаживает? – во взгляде мелькнула тень удивления. – Но… это же ласка, вроде бы?.. – у основания пальцев даже ощущались лёгкие затвердения – даже у вулканцев от непривычной физической работы появляется нечто похожее на мозоли.
Отнять сейчас руку, пусть и незаметно, было бы невежливостью сродни оскорблению, и Неро, чтобы не форсировать неловкость, снова послушно взглянул на кровать. Удобная, зараза… и лёжа будет не так больно. Интересно, это остроухий тоже чувствует… считывает-разделяет сейчас?..  Пальцы его совсем рядом с обшлагом, совсем рядом с браслетной пряжкой, задеть её – вообще же как не фиг делать.
Что ж, может быть, и действительно… – успел раздумчиво произнести навигатор, перед тем как осёкся, получив ответ на свой незаданный вопрос – неожиданный, исчерпывающий и в стихах.
Что заставило его нахмуриться, закусить губу и мотнуть головой протестующе? Гордость, конечно. Гордость и честность, от которой, видимо, не отучиться никогда. 
Это слишком красиво, чтобы быть похожим на правду, – теперь Неро смотрел прямо в тёмные, почти чёрные глаза напротив, глубокие и серьёзные, – на мою правду, во всяком случае. Я не люблю свою боль, и никогда не стал бы с ней так… воспевающе интимничать. Она уродливая, похотливая, гадкая старуха, которая каждый раз плюет в мой кофе, каждый раз выпихивает меня из постели, и ежедневно оставляет клоки седых волос на моём мундире. Я бы не то что без сожаления – с радостью превеликой её удавил или аннигилировал, жаль, не получается пока, – и теперь усмешка была по-настоящему злой.
Он заметил, что расслабил собственные пальцы, только когда снова их сжал на руке психолога. И смутился до новых пунцовых пятен на щеках, до дрожи ресниц.
Да, давайте я всё-таки лягу, так на обоим будет удобнее, – пробормотал он, – и продолжим тогда без помех. Что там у нас по порядку, разочарование?
[NIC]Неро Дини[/NIC] [STA]«Хрустальный штурман»[/STA]
[AVA]http://sd.uploads.ru/xtiF8.jpg[/AVA]
[SGN]

Со щитом, а может быть, на щите

Космонавигатор. Да, в коляске, а что такого? Голова у него работает, руки на месте, а остальное… по космосу, в конце концов, не пешком путешествуют, и пути в нём прокладывают не пешие. Почему он в допотопной коляске, а не в экзоскелете? Почему вообще не вылечен, при высочайшем-то развитии медицины? Ну… есть нюансы. В результате «какой-то невнятной локальной космической войны» и плена у него вместо обычной последовательности генов в ДНК некая каша, в его генетическую цепочку вмонтированы фрагменты десяти различных видов ксенобиологических существ, и это отнюдь не безобидные зверушки. При малейшем повреждении, влекущим за собой усиленное деление клеток, наступит неконтролируемая мутация организма. Он человек лишь в пропорции один к десяти. Он человек лишь до первой царапины или серьёзного ушиба.
Внешний вид: униформа навигатора Звёздного флота Федерации. На коленях иногда неуставной плед.
С собой: коляска инвалидная http://s7.uploads.ru/t/CKJje.jpg

[/SGN]

Отредактировано Эдвин МакБэйн (16-04-2020 04:27:43)

+6

11

Если отсекать сознанием, как тяжелым, острым поварским ножом все, что не относится к собственному разуму, то физический контакт проходит быстрее и проще. Любой контакт. Даже настолько похожий — для любого, и для самого С’Андарака тоже — на проявление близкой эмоциональной связи, которая недопустима при работе с пациентом.
Капитан Джар’ра приказал считать не-будущее тренировками на голопалубе. И сам не снимает кольцо с того пальца, на котором место далеко не ему.
На мгновение сбилась основа, белый цвет рассыпался на бесконечность спектра, и где-то в самом основании лежал черный — отсутствие цветов, который некогда считался истинно-вулканским, пока люди не узнали, что все внешнее спокойствие, весь kahr-y-tan означает не отсутствие эмоций и не их отрицание, а жесточайший, прорастающий насквозь с первых дней осознания себя самоконтроль, потому что любая эмоция может быть настолько сильной, что заставит нарушить не только закон, но и собственную мораль.
От черного — вверх лепестками, поднимающимися по незамкнутым спиралям, по фигурам Лиссажу в трех-четырехмерном пространстве, где четвертой компонентой становятся яркость и цвет; и собрать их обратно в абсолютную белизну, включающую в себя каждый оттенок, каждую вспышку и пятно краски почти невозможно.
Впрочем, тому ли, кто вспоминает полузабытое искусство, говорить о невозможном?
— А пойманные шушпанчики говорят только в присутствии своего психиатра, каковым я, к счастью или сожалению, не являюсь, — последний раз ладонь коснулась руки, а затем так же мягко поднялась выше; последними разорвали контакт пальцы, почти ласково огладившие запястье. — Все в порядке. Темпом нашей с вами работы управляете вы, а не я. Если вам известна история Вулкана, то вам может быть известно и о t'han sahat, практике, которой пользовались первые последователи Сурака. В наше время она забыто, осталась только в хрониках, и восстанавливать ее «нелогично», тогда как именно она позволяет разделить эмоции, не погружаясь в них.
Вне полутранса движения становились немного резче, словно сознание никак не хотело сохранять плавность и мягкость движений, присущую телу почти неуправляемому им иногда. Из мешка он поднялся чуть более порывисто, чем обычно, и запущенная в голостену почти по середину предплечья рука ощутимо стукнула по стене реальной, вызывая не столько боль, сколько тщательно задавленное раздражение собственной неспособностью быстро восстанавливать нормальный контроль.
Впрочем, хранившиеся в нужной нише, закрытой, как и все остальное, иллюзией стены, подушки он достал уже спокойно; вулканская почти-эйдетическая иногда память позволяла ориентироваться в изученной пещере так, словно голограммы в ней не существует.
— Если вы не против… — когда он успел снять вторую перчатку? Кажется, только что, но без нее обычное ощущение неестественной обнаженности не возникало, оставаясь воспоминанием на самой грани осознанности. Обернувшись, он опустил подушки на кровать на расстоянии вытянутой руки от изголовья, шагнул обратно к Неро, успевая до того, как тот начнет действовать сам.
Выпрямленную ладонь — под бедра, отработанным еще в Академии напряжением мышц зафиксировать руку, заставляя ее закостенеть в одном положении, как протез; второй рукой наискось придержать спину, затянутую, как и обычно, в корсет. И — никаких рывков, только медленное и аккуратное движение вверх и чуть в сторону.
— В этом стихе не хватает двух строк. «Я бояться устал, что это меня убьет — я боюсь, что оно заставит меня воскреснуть». Впрочем, вам они наверняка знакомы… и в стандартной последовательности за «паникой» идет «восторг», и лишь потом «разочарование». Чередование положительных и отрицательных эмоций, — перчатки остались лежать на небольшом выступе голографической стены, там, где за ней продолжалась вполне реальная полка, используемая в основном для того, чтобы убрать из рук вещи не первой необходимости. — Также практика t'han sahat подразумевает нехарактерное для Вулкана, но необходимое для любой дальнейшей работы принятие любых эмоций, включая те, которые проявляются непроизвольно. Я поражен вашим самоконтролем, какой нечасто встретишь у любой эмоциональной расы, но на данный момент он может навредить больше, чем помочь.
Цвета медленно сплетались воедино, снова становясь сначала пурпурным, потом чуть фиолетовым, лиловым, выцветая до нежной лазури и в бежевый, пока не слились обратно в белоснежную, намешанную из всех тонов идеальную палитру и холст.[NIC]С’Андарак[/NIC][STA]ходит страшная правда[/STA]

+

t'han sahat [т-хан сахат] (вулк.) — интеллектуальное разложение эмоциональных моделей
kahr-y-tan [кахр-и-тан] (вулк.) — путь вулканца
использован текст Рэй Фейры, по договоренности с автором.

+6

12

Многие великие люди страдали синдромом шушпанчика. – слабо улыбнулся навигатор, снова цитируя один из фактов шуточного свода. – Зато сегодня вы не шушпанчиковый, а мой психиатр.
…и, кажется, неплохой, уж точно больше и лучше, чем… чем собственно мой психиатр, не в обиду доктору Адамсу. С этим вулканским парнишкой, который наверняка младше Терри, я, по крайней мере пока, не ощущаю себя старшим, усталым, но вынужденным на сеансах то ли воспитывать, то ли утешать, то ли просто следить, чтоб пальцы в розетку не совал доброхот мой и по минам не скакал козликом резвым. А в последнее время ещё и развлекать, отвлекая всякой хренью от прямых служебных обязанностей, нерадостных для обоих, по-моему, одинаково.
Выйти из смущения оказалось… легко. Неро вообще не задерживался в каких-то чувствах, стряхивал их, как пёс воду с шерсти. Может, потому что не ценил их, вернее, не расценивал, как важные для себя, неизменно возвращаясь в ровный рабочий настрой – легко и очень быстро… если только нечто не раздражало настолько сильно, что игнорировать не получалось. Тогда – да, помеху стоило изучить и по возможности устранить.
Он поднял вопросительный взгляд на вулканца – «если вы позволите» что? Но тот раскладывал по кровати подушки – правильно, между прочим, раскладывал, будто мастер-классы у Томаса брал, вот что значит логика и эргономика в деле. Конечно, согласие лечь – это уступка собственной слабости, и гордости это очень не понравилось, отчего мистер Дини слегка нахмурился, а потом сделался задумчив.
Если бы шурмана спросили, чем отличается гордость от гордыни, он бы, честно сказать, навскидку, сразу, ответил бы – ничем. Потому что… сказать, что гордыня – это когда гордость не слушает доводов рассудка? Так ведь нет, часто такое и героизмом высшей пробы становится, когда рассудку вопреки, но ради чести. Или, что, гордыня – это считать себя правым, когда все, все, все вокруг считают, что ты дурак и не лечишься? А как же тогда быть с примером Джордано Бруно и галилеевским «И всё-таки она вертится»?
Однако… все-таки одно различие было, как понял Неро, недолго, но всерьёз поразмыслив, тонкое, но очень чётко отделяющее одно от другого, будто шёлковая нить, которой иногда режут мягкий овечий сыр: гордыня начинается с момента НЕучитывания того, как личное «хочу\не хочу» аукнется другим – ближним и дальним.
Да, конечно, укладываться сейчас на кровать – слабость, и гордости это… неприятно, весьма неприятно, он вполне мог бы и просидеть эти два, без малого, часа. Но потом, скорей всего, с большой вероятностью, кому-то из кввиринальских медиков пришлось бы рысью нестись в его «келью» с внеочередной дозой болеутоляющего. Как будто у них работы нет, других болящих не прибыло, ага-да. Да, само собой, то, что вулканец собрался брать его на руки – чего штурман обычно не позволял никому, даже Олафу – дало гордости поддых и поставило её на дыбы, (у самого Дини гневно сверкнули глаза и раздулись на коротком вдохе ноздри), но… это вулканец. Он вдвое, как минимум, сильнее любого из людей. И если даже человеку-мужчине вполне по силам поднять себе подобного и пронести хоть километр, то что для молодого вулканца три шага с такой ношей? Да не сложнее, чем, вон, кресло-мешок перетащить. К тому же остроухие ничего никогда не делают без причин и оснований, раз хочет такой тесный контакт – значит, действительно нужно.           
Как бы только ему не нагадить ненароком сейчас, голорукому-то... – обнимая С`Андарака за шею, вздохнул навигатор. – И… не думаем о жёлтой обезьяне, только не о ней…
Почему-то то самое острое ухо, в которое Неро почти уткнулся носом, вызвало совершенно дикое, но острое желание прикоснуться… и лучше всего, правильнее всего – губами. Вопиюще неприличное желание самого интимного для уроженца Т`Хаси свойства.
Да, я знаю последние строчки, – подтвердил навигатор, очень спокойно взглянув уже с кровати. – Разумеется, и они так очевидно подходят мне, что цитировать вслух почти не имеет смысла, – благодаря подушке под коленями он лёг сразу на удивление удобно, но ещё поёрзал плечами, устраиваясь, чтоб уж точно ничего не мешало. – Восторг, о, конечно.
Ладонь снова легла в прохладную чужую ладонь. Первой мыслью было вспомнить любой вид на космическое многоцветье в обзорном иллюминаторе, но в самом зарождении образа Дини себя остановил: просили же восторг, то есть восхищение плюс радость, а он скорее определил бы свои эмоции в такие моменты, как благоговение – что раскладывается, как восхищение плюс почтение, плюс затаенный страх. Нет, не то. Однако найти пример восторга получше помешало замечание психолога насчет самоконтроля.
То есть вы тоже посоветуете мне не сдерживать эмоции и явить их городу и миру, или хотя бы вам? – вот разочарование штурмана С`Андарак наверняка ощутил в полной мере. Как и досаду. – Я не хочу выплескивать то, чего нет сейчас, извините, доктор.
Вдруг снова стало пусто и скучно, любопытство выцвело и погасло.
[NIC]Неро Дини[/NIC] [STA]«Хрустальный штурман»[/STA]
[AVA]http://sd.uploads.ru/xtiF8.jpg[/AVA]
[SGN]

Со щитом, а может быть, на щите

Космонавигатор. Да, в коляске, а что такого? Голова у него работает, руки на месте, а остальное… по космосу, в конце концов, не пешком путешествуют, и пути в нём прокладывают не пешие. Почему он в допотопной коляске, а не в экзоскелете? Почему вообще не вылечен, при высочайшем-то развитии медицины? Ну… есть нюансы. В результате «какой-то невнятной локальной космической войны» и плена у него вместо обычной последовательности генов в ДНК некая каша, в его генетическую цепочку вмонтированы фрагменты десяти различных видов ксенобиологических существ, и это отнюдь не безобидные зверушки. При малейшем повреждении, влекущим за собой усиленное деление клеток, наступит неконтролируемая мутация организма. Он человек лишь в пропорции один к десяти. Он человек лишь до первой царапины или серьёзного ушиба.
Внешний вид: униформа навигатора Звёздного флота Федерации. На коленях иногда неуставной плед.
С собой: коляска инвалидная http://s7.uploads.ru/t/CKJje.jpg

[/SGN]

Отредактировано Эдвин МакБэйн (28-05-2020 03:55:25)

+5

13

Снова непозволительно поколебался незыблемый белый, невозможный белый, который должен был быть основой для всего, что приходило после. С'Андарак не сомневался, что его собственная память сохранит все, что было приказано забыть, и не сомневался, что это будет куда более эмоционально значимо, чем обыденные события. Только вот эмоциональность означала нестабильность, нестабильность вела к гибели; каждое из воспоминаний должно было быть уничтожено или заблокировано, чтобы не вызывать подобный отклик.
Расширение контакта, незаметно втекшее под кожу, не принесло привычного для подобного дискомфорта – только на краешке сознания зазвенела одна из тысячи тысяч струн, которые связывали каждого из вулканцев с теми, кого он допускал во внутренний круг; неслышным касанием ответили те, которые протянулись от его сознания к оставшемуся за тысячи световых лет Вулкану. Это было… на долю секунды он и сам заглянул в собственную суть, подбирая наиболее корректное слово, и, найдя его, ничуть не удивился. Это было – приятно. Нет, рассчитывать на то, что не узнавший его Неро проявит какие-либо остаточные воспоминания, было бессмысленно, но сам факт не-отрицания контакта уже был значим в личной картине мира.
– Каждый из нас в чем-то шушпанчик, – пальцы снова скользнули по коже, немного, лишь заново находя нужные точки, которые, разумеется, С'Андарак нашел бы и с закрытыми глазами на лапе любого негуманоида, но именно это прикосновение было максимумом, который он мог себе позволить, чтобы не сорвать начинающуюся настройку. В конце концов, работа и состояние подопечных должны быть важнее личного, с этим аспектом профессиональной этики он был полностью согласен.
Тем более что принуждать кого-либо к близким контактам за пределами рабочей необходимости было как минимум… непозволительно для любого разумного существа, осознающего мораль Федерации.
– Простите, если в моих словах вы услышали что-то неприятное, – когда по сознанию резануло четким несоответствием ожидаемого и испытываемого, вулканец только наклонил голову, продолжая удерживать чужую кисть. – Разумеется, я не требую, как говорят люди, «вывернуться наизнанку» – нет, это было бы неэтично и абсолютно бесполезно.
Еще та часть разума, которая не была вовлечена в построение эмоциональной модели, отметила, что после этого сеанса ему потребуется погрузиться в чуть более длительную медитацию, чтобы проанализировать собственное поведение, которое отклонялось от нормы. Человек, пожалуй, и не заметил бы, а вулканец четко ощущал разницу между требуемым оптимальным и текущим состоянием; в последний раз дрогнули пальцы, почти лаская ладонь Неро, и замерли в привычном положении.
 Всего лишь прошу о том, чтобы вы не… как это корректно будет для человека? Не корректировали возникающие у вас эмоциональные проявления, не более того, – спокойный уверенный голос всегда помогал, а допустить его окраску в негативные тона было немыслимо. Да и интонирование, несущее исключительно положительные аспекты, С'Андарак старался использовать реже, предпочитая почти не окрашивать звучание. – Эмоции являются неотъемлемой частью реакции почти любого разумного существа на осмысленный диалог, и их подавление будет мешать их систематизации. Однако я не буду принуждать вас к их открытому проявлению, просто прошу ослабить самоконтроль во внутреннем мироощущении. Остальное отдаю вашим личным предпочтениям.[NIC]С’Андарак[/NIC][STA]ходит страшная правда[/STA]

+8

14

Одно было хорошо – вулканец не отнимал рук. Его прохладные пальцы ещё минуту скользили по коже, и… почему-то казалось, что они должны быть горячими. Память талдычила, что нормальная температура тела у остроухих вообще-то 32,7, а не 37,2, но – вот ведь аберрация сознания странная! – будто эту, ясную память заменяла какая-то другая, смутная, чисто уровня тактильных ощущений – эти руки должны почти обжигать.  Однако… ещё более странная вещь: разочарования от этого вроде бы пустякового несоответствия штурман как раз не чувствовал, можно даже сказать, наоборот – прохлада сильных, сухих, смугловатых пальцев именно сейчас успокаивала. Это как с мамиными руками – когда жар, они охлаждают и этим тоже приносят облегчение, а если озяб – гладят, тёплые, греют... 
Что, неужели мне настолько недостает прикосновений? – Неро с лёгким удивлением вздохнул, когда и ладонь С`Андарака вспорхнула с тыльной стороны штурманской кисти. – Просто прикосновений… не путать с манипуляциями. Так не хватает, что даже вроде как сугубо служебным поглаживаниям психолога рад?.. И чего, кстати, все делают такие большие глаза, когда слышат словосочетание «вулканец-психолог»? У них даже психоаналитики есть, тот же Совак. Я сам видел в кабинете директора «Приюта странника» том его трудов «Турал Этек»… солидный такой, в три дюйма толщиной, – обложка тёмно-бордовая с золотыми буквами стояла перед глазами, как наяву. Она как раз на уровне глаз мистера Дини и была во время того единственного визита в директорский кабинет перед выпиской, перед тем, как…
Стереотипы – такие стереотипы, – окунаться ещё раз в не особо приятные воспоминания не хотелось, они уж точно никак не относились нынешней калибровке чувств, и ну их. Подумать было о чём. Например, о тех же стереотипах и неоправданных ожиданиях. Опять это неприятное чувство, что говорят не с ним самим, Неро Армандо Дини, каков он есть в реальности, а… с тем, кем он должен являться, по мнению собеседника и терапевта. С кем-то типовым. Доктор Адамс, не в обиду ему будь сказано, все пытался вытащить… ладно, скажем «на свет божий», а не «за ушко и на солнышко» сломленного постстрессовым синдромом вояку, недоверчивого и агрессивного, доктор С`Андарак вот тоже ищет типичного человека, полного хаоса неразобранных чувств...       
Вы не требуете шквала эмоций, конечно, – перекатив голову по подушке, неожиданно устало вздохнул навигатор уже вслух, – но ведь ждёте от меня именно этого? А если его нет, шквала? Я открыт, сами видите,  а насчет «вывернуться наизнанку»... можно я приведу пример? – штурман приопустил ресницы, чтоб сосредоточиться и как можно чётче выразить мысль: – Испуганная мышка прячется под блюдо так же, как испуганная черепашка – в панцирь. Только мышку можно достать из-под тазика и согреть в ладонях, а вот если содрать панцирь с черепашки... даже с намерением согреть, – тёмно-синие глаза взглянули в тёмно-тёмно-карие, – вы понимаете, да, чем дело кончится?
Сдохнет черепашка, – дернувшийся насмешливо уголок губ сказал именно это – невербально. Что ж, иногда и телепатии не надо, чтобы передать мысль во всех оттенках смысла. Если, разумеется, попадется чуткий собеседник. Но ведь психолог чуток в этом плане по определению, верно? 
Скажите, доктор, а вулканца вы бы попросили отказаться от самоконтроля? По словам доктора Маккоя, нельзя «выжимать» эмоции из вулканца, это может ему сильно навредить. Что, если для меня это так же трудно и так же… неполезно? Считаете, подобного не бывает у людей?
Неро смотрел с искренним интересом. Даже не смотрел, рассматривал лицо молодого вулканца – своеобразно-красивое, медово-золотистое, одухотворенное, несмотря на скупость мимики.
Кажется, парень действительно хочет помочь… ах, ну да: «Как говорят вулканцы: мы здесь, чтобы служить».
Мы оба. Мы все.

«Снегири – не гири. Барсуки – не суки. Шушпанчики – не белки!». Вот такой я забавный зверёк, извините. Так что, мне продолжить с восторга? – спросил старший навигатор «Стража», как ни в чём не бывало, вернувшись к ровному тону и настроению. – Я могу.   
[NIC]Неро Дини[/NIC] [STA]«Хрустальный штурман»[/STA]
[AVA]http://sd.uploads.ru/xtiF8.jpg[/AVA]
[SGN]

Со щитом, а может быть, на щите

Космонавигатор. Да, в коляске, а что такого? Голова у него работает, руки на месте, а остальное… по космосу, в конце концов, не пешком путешествуют, и пути в нём прокладывают не пешие. Почему он в допотопной коляске, а не в экзоскелете? Почему вообще не вылечен, при высочайшем-то развитии медицины? Ну… есть нюансы. В результате «какой-то невнятной локальной космической войны» и плена у него вместо обычной последовательности генов в ДНК некая каша, в его генетическую цепочку вмонтированы фрагменты десяти различных видов ксенобиологических существ, и это отнюдь не безобидные зверушки. При малейшем повреждении, влекущим за собой усиленное деление клеток, наступит неконтролируемая мутация организма. Он человек лишь в пропорции один к десяти. Он человек лишь до первой царапины или серьёзного ушиба.
Внешний вид: униформа навигатора Звёздного флота Федерации. На коленях иногда неуставной плед.
С собой: коляска инвалидная http://s7.uploads.ru/t/CKJje.jpg

[/SGN]

+5

15

Захотелось даже ответить — не так, как ответил бы пациенту, а словно просто в разговоре со знакомым (другом? близким?), мол, чтобы осмотреть черепашку, надо дождаться, чтобы эта самая черепашка вылезла из панциря сама, или же использовать что-то, что заставит ее выбраться из-под привычной защиты, но С’Андарак подавил это мимолетное желание так же, как и желание рухнуть — без настройки — в чужое сознание. Мелдинг был допустим только с теми, кто добровольно выразил свое согласие, и не в рамках профессиональной деятельности; тем более, если позволить себе проявить эмоции, которые недопустимы для отношений врач-пациент, вся работа пойдет насмарку.
На белом медленно расплывались пятна — высыхающий спирт чернил, полупрозрачная акварель, сияющий витраж.
— Мне кажется, мы неверно поняли друг друга, — по белоснежной поверхности скользнула кисть, оставляя матово-черный отблеск с прозрачным отливом. — Не специально… заставлять себя испытывать что-то, нет. Вулканцу я сказал бы — отказаться от дихотомии логики-чувств, позволив мне стать… проводником, но вы вряд ли знакомы с разделением медитации на двоих.
Тонкий кончик, пушистые волоски. Поворот кисти — чуть рваный край следа, тушь, оставляющая тонкую пленочку на поверхности. Черный сменился полупрозрачным рыжим, затем — изумрудным.
Лессировка… глизаль. Слои наложились друг на друга, переплетаясь, но не смешиваясь, растеклись аккуратными потеками в разные стороны.
Даже без подстройки он ощущал Неро слишком явно и четко, как будто сохранились те неявные для других, но легко различимые для самого вулканца признаки личных зацепок, по которым можно было легко ориентироваться в эмоциональном поле, и это… Человек сказал бы — «пугало» или «было интересно». Вулканец, настоящий, правильный вулканец — «следовало изучить».
С’Андарак просто стремился удержать рассыпающееся в цветную пыль ощущение невозможного и никогда не бывшего странного родства. В этой вселенной они никогда не были знакомы, в этой вселенной Неро Армандо Дини никогда не мог быть связан с ним. Изначальный цвет дрожал, заставляя следы эмоций расплываться в неясном танце, и вместе с ним дрожал собственный психоментальный щит, вбитый с детства мириадами упражнений, и это было недопустимо. Те, кто остался верен учению Сурака, всего лишь прятали свою пустынную, падкую на остроту и огонь, сущность за барьером из логики, но в пон фарр можно было увидеть, как она прорывается наружу, невзирая ни на что; ему же сейчас казалось, что вот это вот огненное и вулканическое — вулканское? — само стремится за пределы, установленные много лет назад.
— Впрочем, если вам сложно отказаться от самоконтроля, я не буду заставлять вас сделать это, — края губ чуть растянулись в улыбке, почти что искренней. Не-прошлое, не-будущее, «длительная тренировка на голопалубе». — Да, с восторга. И чего больше всего боятся шушпанчики — признать старые ошибки или наделать новых?
Этот вопрос был скорее к самому себе. Старые ошибки… да, капитан Джар’ра хорошо ткнул его в изменения в собственных мировоззрениях, после чего С’Андарак был вынужден признать, что сделал их слишком много. Ошибки, которые могли привести к непоправимым последствиям не только для множества людей, но и для кого-то одного.
Он не имел права сейчас позволять себе подобное. Ни легкого ментального касания — точек на руке хватило бы, чтобы невесомым перышком огладить чужое сознание; ни проявления своих эмоций — у тех, кто полностью подчинил себе разум, они, вырвавшись на свободу, стали бы разрушительнее ромуланских. Не имел права, ограничивая себя рамками максимально необходимого для сеанса.
На еще один молочно-алебастровый фрагмент упала розово-алая, коралловая капля, искрясь брызгами аквамарина, не желающими смешиваться между собой, и растеклась причудливым пятном, сияя под мысленным взором вулканца.[NIC]С’Андарак[/NIC][STA]ходит страшная правда[/STA]

+6

16

М-м-мда. Кто-то пролетел над гнездом шушпанчика, как говорится. И были даже догадки – кто. Тут, конечно, фокус «кто халат надел, тот и доктор» не срабатывал, чисто за неимением врачебной униформы у корабельного психолога даже не в походных… пещерных условиях. В конце концов, у кого в контракте был пункт об обязательном посещении сеансов психотерапии? Нет, С'Андараку это, конечно, тоже вменялось, только в ведущей роли, а не в роли заготовки для деликатесного супа.
Те, кто придумал идиому «разделал, как бог черепаху», явно …нет, не обязательно «идиоты» (по близости звучания), но точно саму черепаху спросить не озаботились – считает ли она себя жертвой эволюции, – штурман помолчал ещё секунду, не поднимая ресниц. Менее внимательный наблюдатель, пожалуй, даже мог бы принять его за задремавшего на широкой постели в уютной тишине. 
Наверное. так и есть, наверное, мы не поняли друг друга, не договорились об общих терминах, – теперь Неро медленно выдохнул, то ли стравливая накопленное напряжение, то ли напротив, набираясь духу, потому что... это вулканец, если сказать ему правду, он не обидится. Не примет на свой счёт то, что не ему выставляется в претензию, и – есть надежда, пусть не слишком уверенная – не ринется защищать коллег во имя корпоративной этики. Рискнуть, нет? – штурман снова чуть провернул голову, всмотрелся в спокойные тёмные глаза. – Или мне мешает прошлый опыт общения с психологами и психиатрами, которые считали мои эмоции чем-то сверхзначимым для меня, влияющим и потому крайне важным. Особенно занятно, что мне самому так совершенно не кажется, но кто бы меня слушал в этом вопросе.
Неро усмехнулся мимолётно, пожалуй, не без горечи. Надо было родиться вулканцем с таким типом нервной системы, насколько бы проще было, а? Ну не повезло...
Каждый шушпанчик родился в рубашке. Смирительной.
Я действительно не знаком с такой практикой, – согласился Дини раздумчиво, и признался честно: – Мне вообще медитировать нельзя, это плохо заканчивается – либо панической атакой, либо болевым приступом на почве нервного срыва. Сон разума исправно поставляет чудовищ, к сожалению, – лёжа пожать плечами сложно, но можно. – Я не психопат, вы видели, эмоции у меня есть и они достаточно сильные, – он неторопливо, расслабленно моргал, так же неторопливо, как говорил, – просто они… неважны и преходящи. Ну вот рябь на озере, представьте, да? Она может быть сильной, да, может даже походить на штормовые волны, но она есть, только пока дует ветер. Радуга яркая и разноцветная, но миг – и она растаяла, осталась только в памяти. Бесполезно искать и звать солнечный зайчик, если зеркальце, его пустившее, изменило угол отражения.
Не заплутать бы в метафорах, хотя вроде бы они и понятны. Однако, чай, у нас тут не поэтический вечер… кстати, про всё это хокку надо потом написать – образы-то ничего так. Интересно, что бы этот мальчик-вулканчик (ещё один, да-да) сказал, если бы я свои рассуждения прямо в виде трёхстиший и выдал? И как бы посмотрел? – взгляд самого Неро из-под ресниц стал слегка лукавым, на миг буквально. – Насколько я помню, в культуре Т’Хаси есть похожий жанр, только строк в стихе четыре.
Простите, если я слишком отвлёкся. Во главе каждого угла Великий Шушпанчик копает норку, исключительно из эстетических целей, сами же знаете.
…и влез со своими ремарками и «особостью» в его компетенцию. Вообще-то невежливо, но почему-то не стыдно совершенно, – Неро облизнул губы – после ванн и нового обезболивающего во рту сохло.
Можно мне попить? – попросил он негромко, приподнимаясь на локте той руки, что была дальше от С’Андарака, и потому качнувшись ему навстречу. – А потом мы продолжим, я помню про восторг.
[NIC]Неро Дини[/NIC] [STA]«Хрустальный штурман»[/STA]
[AVA]http://sd.uploads.ru/xtiF8.jpg[/AVA]
[SGN]

Со щитом, а может быть, на щите

Космонавигатор. Да, в коляске, а что такого? Голова у него работает, руки на месте, а остальное… по космосу, в конце концов, не пешком путешествуют, и пути в нём прокладывают не пешие. Почему он в допотопной коляске, а не в экзоскелете? Почему вообще не вылечен, при высочайшем-то развитии медицины? Ну… есть нюансы. В результате «какой-то невнятной локальной космической войны» и плена у него вместо обычной последовательности генов в ДНК некая каша, в его генетическую цепочку вмонтированы фрагменты десяти различных видов ксенобиологических существ, и это отнюдь не безобидные зверушки. При малейшем повреждении, влекущим за собой усиленное деление клеток, наступит неконтролируемая мутация организма. Он человек лишь в пропорции один к десяти. Он человек лишь до первой царапины или серьёзного ушиба.
Внешний вид: униформа навигатора Звёздного флота Федерации. На коленях иногда неуставной плед.
С собой: коляска инвалидная http://s7.uploads.ru/t/CKJje.jpg

[/SGN]

Отредактировано Эдвин МакБэйн (11-11-2020 03:28:37)

+4

17

Долгий выдох – еще один кусочек холста, на стекле застывающая узорами морозная корочка конденсата, собирающаяся во фракталы. Долгий вдох – краски стекаются воедино, расслаиваются на четкие цвета, и только на самой-самой границе чуть смешиваются в оттенки.
Полуночное небо Фреи. Распускающиеся амариллисы на борту «Квиринала». Мальвы с рваными лепестками, которые он никогда не понимал, но всегда примечал краем глаза, как один из оттенков оттенка. Ляпис, глазурь, переливчатые тремоло скользящих по натянутому пергаменту иголочек татуировщика, клекот мозаики под слоем прозрачного лака.
– Я разделю с вами видения, и, даже если они и будут, их яркость будет вдвое меньше той, что может быть обычно. Я не позволю вам оказаться с ними наедине, это было бы невежливо с моей стороны – оставлять приглашенного гостя без своей компании, – по мозаике прошла трещина, расколотившая сначала надвое узор с тонкими-тонкими листиками кислицы, похожими на шлифованные аметистовые пластиночки, потом поднявшаяся выше, к обвившейся вокруг шпалеры изумрудной лозе плетистой розы, выше и выше – по девичьему винограду, к гранатовому дереву…
…улыбка-трещинка расколола губы, обнажая желтоватые зернышки зубов. Кисть снова повернулась, чтобы описать очередной полукруг – то ли каллиграфический, то ли просто узор, не несущий особого смысла. С’Андарак так и не мог понять, что же рисовала эта тоненькая пуховка из невесомых волосков – фразу на голическом вулканском, абстракцию, какой-то значимый символ… он просто смотрел, как проявляются один за другим элементы, ничего не значащие по отдельности, но которые должны, просто обязаны были сложиться воедино и ответить на какой-то очень важный вопрос.
Или задать его. Правильно заданный вопрос – половина ответа, и ему хватило бы, честное слово.
– Амал’ак бежит,
алый закат темнеет.
Как радуги тень,
льдинки,
 – а не проговорить нараспев было почти невозможно, и даже то, что на стандарте (переведенное, между прочим, по всем правилам!) оно звучало неправильно и слишком грубо, не меняло сути сказанного. Не только на Земле была поэзия, и не только на Земле рождались те, кто облекали свои мысли в самые краткие формы. Да, поэзия земной Азии была ему близка – именно этой краткостью и спокойствием, которое было словно оборвано на полуслове, или же наоборот, полностью завершено в своем обрывистом финале. И С’Андарак продолжил, в нарушение всех правил сплетая воедино два а’рип’ан:
– Неваса взойдет,
и явится свету мир,
лежащий во тьме
бутона…

Это было не то чтобы намеком – скорее, предложением выбора, который почти что наяву стоял сейчас перед вулканцем. Краски, вновь и вновь расплывавшиеся по белизне, соперничали друг с другом по своему безумию, то и дело наполняя целый мир невозможными оттенками и бликами. Даже сейчас, когда, казалось бы, все должно было быть нормально, так, что нормальнее не бывает, какой-то янтарно-оливковый свет лился пастельными штрихами от каждого изгиба теплой, как полированный мрамор, кожи, от уголков прикрытых глаз, оттененных мягкими стрелками (вулканец с трудом напомнил себе, что длинные ресницы у земных мужчин – результат воздействия половых гормонов), от полунасмешливо изогнутых губ, такой же янтарной тенью скользил по ямочке под ухом, открытой так, словно ничто не могло ранить мягкую плоть, той самой, к которой он (не) прижимался губами иногда, показывая – по-человечески – то, чему не было слов ни в вулканском, ни в стандарте; свет заливал все, крошась тонкими мелками под пальцами, кажется, застывшими в чересчур небрежно зафиксированном касании.
А потом изваяние пришло в движение. Сдвинулись грани мира, и без того уже казавшиеся слишком хрупкими, разлетелись ворохом черных-черных пташек куда-то в разные стороны, потому что периферийное зрение то и дело пыталось отказать, оставив только пятно, единственное и яркое, очерченное от растрепанных прядей до кончиков форменных ботинок, словно вырванное софитами из темноты. Он не мог позволить себе подобного – ни этого пристального взгляда, который он никак не мог отвести, ни почему-то подскочившего пульса, ощутимого в ставших слишком чувствительными кончиках пальцев, ни даже этого, вряд ли замеченного кем-то, кроме него самого, почти сорвавшегося сквозь зубы шепота.
Это было неправильно – и С’Андарак заставил себя обратно стать черным озером, не отражающим бликов, и та странная лава, которая медленно поднималась к поверхности, застыла, охваченная оцепенением покоя; но если бы он сказал, что полностью себя контролирует, это было бы ложью едва ли не большей, чем сказать, что он был вулканцем.
За движением языка проследили сузившиеся зрачки, почти неразличимые в карих глазах, и следующее движение, когда янтарный мрамор тела подался ближе, почему-то показалось ему правильным – в пику всему, что билось в остроухой и, к сожалению, слишком глупой сейчас голове. Как будто вместо разума, которым он так гордился, остались только древние инстинкты, еле сдерживаемые сейчас двуногой оболочкой, облаченной в форму и затянутой правилами.
– Разумеется, – слово выскользнуло проворной рыбкой, коснувшись плавниками нёба, языка и губ, а потом – унеслось куда-то, растаяв в неслышном отзвуке эха. – Вы не против, если я воспользуюсь репликатором?
Он и сам был рыбкой, невесомой и легкой, и пальцы его, как плавники, опирались на воздух, ставший вязким и упругим, будто потоки воды. Двинулся вперед – поток распался на сотни маленьких капелек, осевших на его лице и шее, остужая и без того горячую кожу, а репликатор, до которого нужно было сделать всего несколько шагов (в конце концов, он перетащил сюда из своей «кельи» все, что там было), казался недостижимым.
Но ладонь сначала коснулась регулирующей панели, скрытой за иллюзией, потом, не требуя участия разума, пальцы мягко затанцевали по символам ввода, ощущая каждое касание в сто раз острее, чем должны бы, и от этого хотелось заорать. Забыть про правила, забыть про пройденный кахс’ван, забыть про все – потому что даже воздух, казалось, был колючим и пушистым, как шерсть или бархат.
Полторы секунды тишины. Гудение.
Пальцы обхватили стакан с прохладной жидкостью.
– Не против лимонада? Или лучше все же обычную воду?..[NIC]С’Андарак[/NIC][STA]ходит страшная правда[/STA]

+4

18

Разделите? – медленно, словно пробуя на вкус – кончиком языка, серединкой его, всей поверхностью – не только слово, но и мысль, им выраженную, удивился навигатор. – Разделите со мной мои видения?
Хотя вроде бы чего удивительного-то, логичное же действие – увидеть самому, чем пациент живёт и чем стадает. Однако ни одному телепату – хоть вулканскому, хоть нет, ни одному эмпату, (кроме безумного Ориса и его опекуна-госпитальера – мистера Эльге, но тому пришлось поневоле – отражением), включая опытных-морщинистых гуарри из Гейельберга, это то ли в голову не приходило, то ли... – заглянувший в офигительно красивые шоколадно-тёмные глаза вулканчика Неро, словно застывший на миг, зачарованный неожиданным поворотом, сморгнул и еле заметно нахмурился. Вполне могло быть, что они не делали такого, потому что опасно. Для них опасно. Это как руку во включённую мясорубку совать – починить не починишь, а покалечишься наверняка. Вежливо ли этого не делать? Абсурдный, пожалуй, вопрос. 
Знаете, у меня был опыт с… чем-то подобным, – штурман незаметно перевёл дыхание – смотреть в эти глаза хотелось, как в завораживающую воронку оптической иллюзии, – и с кем-то подобным, – наверное, именно от этого усилия, которое потребовалось на «отвести взгляд», Дини в кои-то веки был неделикатен, свёл молоденького психолога к прочим, «подобным», к остроухим вообще. – Кажется, это ничего не дало, во всяком случае, мне. Ваш коллега, мистер С’Акх, признал меня абсолютно туп... в смысле, бесперспективным в плане применения каэ-техник, – ещё одно движение свободным плечом, не поймёшь – досадливое, смущённое, а может, и вовсе виноватое: простите, мол, не повезло вам с субъектом терапии. Чтобы лежать понадёжнее, Неро оперся ладонью, раздумчиво качнул головой: – Однако вы правы в чём-то, конечно, в любом аду желателен Вергилий, раз уж зазвал он туда Данте на ознакомительную экскурсию. То есть... стоп, – корианец сам понял, что несколько попутал и заплутал в рассуждениях, – это же я должен быть Вергилием, раз по моему личному пеклу курсировать будем? А может, не будем? – спросил он с надеждой. – Я-то к ним притерпелся худо-бедно, но вам по-полной достанется, даже если для меня вы что-то смикшируете. Оно нам точно надо?
Снова зрачки С’Андарака притянули взгляд, нельзя ж так пялиться, ну в самом деле! Хотя... если нельзя, но очень хочется, то можно, да? Интересно, сколько вулканцев на этом правиле человеческом вывихнули логику? – штурман смотрел в упор, уже без стеснения, разглядывал красивое юное лицо. Одухотворённое – эпитет, как ни странно, самый точный, как ни мало он, вроде как, приложим к существам этой расы. Этот мудрый спокойный мальчик сейчас заставлял его, «единственного настоящего вулканца «Стража», чувствовать в себе то самое человеческое, очень человеческое – шаловливо-детское, не знающее правил. Забавно, с Терри, наоборот, приходилось чувствовать себя болезненно трезвым и усталым взрослым, не пускающим восторженного дитятку в тёмный лес.
Правда, где вулканцы, а где восторженность...
Ах, да, восторг. Надо же вспомнить и прочувствовать восторг, но в голову ничегошеньки не приходит вот так навскидку, разве что... да, это пойдёт лучше всего, но господин психолог уже не держит за руку, а инициировать тактильный контакт самому – невежливо. Ладно... не торопит же вроде никто?
Цвета шушпанчиков словесному описанию не подлежат, а сам шушпанчик видит небо в стальных переливах и камни на илистом дне. Вот ваши видения я бы с удовольствием разделил, – смущённо улыбнулся Неро.
И заслушался – таки и словами показывать красоту вулканец умел. «Во тьме бутона – мир» и «радугой – льдинки» – это, чёрт возьми, хорошо! Навигатор откровенно наслаждался образами, в то же время досадуя: такая привлекательная стихотворная форма, лаконичная, ёмкая, как она мимо внимания прошла, почему не то что не распробовал, даже ни разу в неё не попытался? Ведь смог бы, хокку же неплохо получались.
Закончим – пойду копаться в библиотеке, – пообещал себе Дини, глядя в спину вставшему психологу, – запоминать правила – там же тоже, наверное число слогов определённое, ритм... и экспериментировать. Умеют же остроухие прекрасное творить... даже хвалить досуже не хотелось, чтоб не портить послевкусие тишины.
Лимонад? – в таком-то размягчённом состоянии пациента... собеседника и настигло новое удивление. – А что, и его можно? Я, в общем-то, и воду, но...
Неро сам подивился невнятности собственной реплики и робкой нотке в голосе. Ай да мозгоправ, и в душу так ненароком… нет, не влез. Погладил по ней, как мягкой метёлочкой из перьев – легко и щекочуще. Игриво. Лаской.
Почему-то окрыситься в ответ или крепче сомкнуть створки панциря не захотелось. Странно.

[NIC]Неро Дини[/NIC] [STA]«Хрустальный штурман»[/STA]
[AVA]http://sd.uploads.ru/xtiF8.jpg[/AVA]
[SGN]

Со щитом, а может быть, на щите

Космонавигатор. Да, в коляске, а что такого? Голова у него работает, руки на месте, а остальное… по космосу, в конце концов, не пешком путешествуют, и пути в нём прокладывают не пешие. Почему он в допотопной коляске, а не в экзоскелете? Почему вообще не вылечен, при высочайшем-то развитии медицины? Ну… есть нюансы. В результате «какой-то невнятной локальной космической войны» и плена у него вместо обычной последовательности генов в ДНК некая каша, в его генетическую цепочку вмонтированы фрагменты десяти различных видов ксенобиологических существ, и это отнюдь не безобидные зверушки. При малейшем повреждении, влекущим за собой усиленное деление клеток, наступит неконтролируемая мутация организма. Он человек лишь в пропорции один к десяти. Он человек лишь до первой царапины или серьёзного ушиба.
Внешний вид: униформа навигатора Звёздного флота Федерации. На коленях иногда неуставной плед.
С собой: коляска инвалидная http://s7.uploads.ru/t/CKJje.jpg

[/SGN]

Отредактировано Эдвин МакБэйн (12-02-2021 05:08:38)

+4

19

Самоконтроль всегда был тем, что охватывало самую суть, становясь самой прочной клеткой для того, кто с детства должен был держать себя в руках. Как ветки пустынного кустарника, оплетал и прорастал насквозь, медленно подчиняя себе огненную суть, превращая ее в стылое черное озеро, над которым смыкались антрацитовые своды холодной пещеры. У вулканца, который не решился бы пойти против воли Совета, не было бы проблем с подобным контролем; у вулканца, который знал бы, что разделение образов с другими расами приведет к медленному подтачиванию каменных сводов, не было бы вообще никаких проблем.
Просто нужно было дышать, а воздух, полный незримой влагой, заставлял его собственные легкие расплываться пятнами засохшей акварели, внезапно напоенной с кончика кисти. Просто нужно было двигаться, а в суставах размалывалась на куски киноварь, истекая почти зримой пылью из каждого жеста, и странно, что рыбье, молчаливое движение, заставлявшее оседать эту почти ощутимую воду на теле, не делало хуже – будто он всегда был этой рыбой, застывшей на гравюре или куске старой бумаги, и только вокруг менялись тонкие следы красок.
– Каэ-к-аккаям, – согласно кивнув, он все же вырвался на несколько секунд обратно, в родной холод и темноту, окутывавшие его плотным тяжелым покрывалом, но то предательски сползло с плеч почти ощутимым шлейфом, когда С’Андарак на секунду – всего на секунду, долгую и невыразимо короткую – поймал чужой взгляд. – Вулканская техника приглушения боли, если я правильно понимаю. Некоторые из моих сородичей действительно используют ее… на других расах. Впрочем, осу С’Акх применял ее в другой период, да и действует она несколько иначе. Вам известен принцип ее действия?
Лава пробила непрочную корку застывшей породы, разливаясь выше и приближаясь к ледяной воде. На кончиках пальцев словно стреляли искорки – от каждого движения, которое заставляло ощущать и чувствовать, от каждого жеста, даже от того, как руки касались чего-то неживого. Разумеется, что еще могло пойти не так?
– Я не стану оставлять вас наедине с чем-то, что вам неприятно, и не буду проявлять земного стремления к саморазрушению, если вы имели в виду именно это. Не «Божественная комедия», а, скорее, критский лабиринт – если вам нужна нить, чтобы найти вашего Минотавра, я помогу вам. Если вам нужен клинок, чтобы его сразить – вы получите его. Но каждый шаг будет лишь вашим собственным.
Удержаться от модулирования голоса было почти невозможно. Да, логическое объяснение этому было – определенные частоты, вполне воспроизводимые в обычном разговоре, подсознательно воспринимались людьми как комфортные и безопасные, но это была всего лишь попытка удержаться, цепляясь за то, что не было истиной. Не было и не могло быть, потому что эмоции, которые были готовы обратиться вспышкой, многоцветным бесконечным взрывом, уже практически не получалось сдерживать.
Разве что контролировать тело, пока еще полностью покорное разуму, удавалось до сих пор. Не давать себе «бросить поводья», как это называли люди, не превратиться в отвергнувшего логику, предателя, не причинить вреда тому, кто пришел за помощью, пусть и не по своей воле.
– Это только ваш выбор, Неро. Я могу отпустить вас отсюда, отметив в карте ваше психологическое состояние – оно стабильно в рамках расовой лабильности, сеанс не является строго обязательным; могу провести сеанс, как и полагается человеческому психологу, без разделения ваших мыслей и образов. Или же, если вы готовы закончить подстройку и довериться мне как специалисту, – потому что, скажи он что-то иное, например, «другу» или «вулканцу», это звучало бы слишком странно, – мы продолжим.
Киноварная пыль, невидимо оседавшая на пальцах, была причиной металлического вкуса во рту, медного, солоновато-холодного. Из-за нее становилось жарче, и только из-за нее перед глазами расцветали узоры, которых не было на самом деле – скользили по чужому-не-чужому лицу, переплетались с волосами, становясь сияющим венком, подобным тому, что был в земном мифе, заставляли осознавать, даже не видя, не чувствуя ничего вокруг.
Впрочем, стакан он взял спокойно и легко, протягивая его – по привычке – так, чтобы не коснуться все еще открытыми пальцами чужой руки, пока его временный подопечный (пациент ли?) не будет готов к этому сам. Лава затихала, смиряясь с антрацитом и кобальтом, и медленно, тягуче разливалась внутри, не пытаясь пока что подняться выше, но наполняя изнутри каким-то странным, недопустимым для логика огнем, который должен был либо спалить его дотла, либо затухнуть, оставляя уголь, чтобы чертить им новый путь.
– Простите, если мое предложение было некорректным, ведь если ты не видишь шушпанчика, то и он не видит тебя, – на раскрытой ладони стоял прохладный стеклянный стакан, и стекавшая по боку капелька конденсата скоро должна была остаться влажным следом на коже. – Вы можете принять любое решение, и любое решение будет принято мной, как и полагается.
Маятник, качавший четырехмерные фигуры, застыл в самой верхней точке своего падения.[NIC]С’Андарак[/NIC][STA]ходит страшная правда[/STA]

+5

20

М-мда, надо было что-то делать с выражением лица «а что, так можно было?» – удивлённо-смущенным, причём делать срочно. Как ни старайся, как ни умей уже, сложно «держать лицо» совсем уж холодной маской при такой живой от природы мимике. Стоит только забыться – и из-под «настоящего вулканца» просвечивает корианец – брови домиком, усмешка, застенчивый взгляд… Чтоб не начать жестикулировать (и такое случалось, правда, изредка), Неро, всё же мазнув пальцами по кончику носа, опять опёрся ладонью о постель.
Да, так эту разновидность и называл осу С’Акх, вы правильно понимаете, – густые брови навигатора чуть сдвинулись, а радужка потемнела воспоминанием о прошлой неудаче. Чем-то слишком похожим на тонкое унижение была та неловкость перед превосходством вулканца постарше, и забыть такое не получилось. – Её принцип мне прояснили лишь в самых общих чертах, – уголок рта дрогнул горько и коротко, навигатор на миг посмотрел прямо и тут же вежливо отвёл глаза: – Впрочем, какая разница, я всё равно попал в те пятнадцать процентов землян, которым она не помогает. О такой возможности мне честно сказали перед началом процесса.
Что поделать, пряников сладких всегда не хватает на всех, и этот процесс не остановил... другой процесс, да, – на этот раз штурман тщательно проконтролировал мимические проявления, лицо осталось спокойным, а уж что там под опущенными ресницами – исключительно его дело, вулканским мальчикам знать не нужно… пока.
Дини на самом деле и размышлял, и слушал внимательно, не мешая чужому красноречию взглядом, который, пожалуй, мог выразить… нет, не сомнение в нужности предложенного путешествия в извилистых потёмках его сло-о-ожной души, а иронию. Остроухие, конечно, умники, и в неё тоже умеют превосходно, но… в этом случае сомнение даже было бы предпочтительнее. Оно бы выражало всего лишь малодушие самого штурмана. Куда хуже посмеиваться внутренне над пафосом и юношеской восторженностью, ну правда же.
Так всё-таки «пока»? – хороший вопрос самому себе, честный. И честно заметить искру, которую зажёг, наверное, всё же не С’Андарак. Вернее, точно не он один. Ещё вернее – он лишь положил в вечную искру клочок сухого сена.
Я не боюсь себя, доктор, – чуть улыбнулся Неро, ещё не поднимая тяжелых средиземноморских век, – то есть не боюсь настолько, чтобы совсем не соваться в лабиринт. Что я там нового-то увидеть могу? Каждый закоулок, каждый его поворот изучен, все минотавры в морду знакомы, – он снова повёл подбородком в лёгком жесте, заменяющем пожатие плеч. – Мне не хотелось бы вас протаскивать через всё это. Знаю, что это ваша работа – выковыривать чужие кошмары, но... я согласен с одним старым писателем: есть опыт, который лучше не наживать. Который портит. Страдания совсем не всегда делают личность лучше, и чужих непереваренных страданий это тоже касается.
Вот теперь он взглянул в упор – испытующе: а оно тебе точно надо, парень?
Было что послушать ещё, вулканец говорил преинтересные вещи, и перебивать его не стоило.
Спасибо, – это было сразу про всё, благодарность и за внимание, и за поданное питьё. 
Протянутый стакан запотел, Неро взял его, сделал первый глоток, снова лёгким движением бровей показав – годится, даже неплохо. Конечно, до настоящего лимонада, сделанного руками матери или бабушки, напитку недоставало всего – и вкуса, и аромата, но чтоб это ощутить, надо вырасти на Коре. Пил навигатор быстро и жадно – новое болеутоляющее сушило чище изрядного похмелья, надо бы того… пореже его пользовать. Сейчас, к примеру, все равно же лежа меньше болит. Едва ли хоть глоток на дне остался, когда Дини вернул ёмкость С’Андараку, так же, как тот, держа ее у самого донца. Теперь можно было лечь правильно – навзничь, покойно сложив руки на животе, и поразмыслить в зависшей паузе – нашлось о чём. Ответов готовых на неровном, ноздреватом потолке пещеры покуда не написали, так что решать самому...     
Однако. Ай да психолог, ай да сукин сын. «Состояние стабильно в пределах расовой…», ну, в общем-то, нормы? И думай теперь штурман – то ли это успех всей прежде приложенной к одному отдельному Дини звезднофлотской психиатрии, то ли… её вообще можно было не прикладывать, к нормальному-то. Потому как из успехов самому впору назвать лишь то, что надоели мозгоправы хуже горькой редьки, как говорил Саня Серяк, со всеми их бесконечными пережёвываниями давно пережитых эмоций всученного им страдальца. В остальном… ах ты, умница ушастый, как виртуозно сделал почти «предложение, от которого невозможно отказаться». Да ещё и со всем возможным уважением.
Знаете, доктор… – облизнув с верхней губы призрачную уже сладость лимонной воды, негромко начал навигатор, не отводя взора от границы между неосвещённой и оcвещённой от двери части девственно-первобытного, неизрисованного ещё троглодитски потолка, – мой первый капитан как-то объяснял, в чём отличие капеллана и психолога корабельного, в чем разница их задач. Психологу, сказал он мне, я ничего не скажу, а вот капеллану… Потому что капеллан должен поддержать человека, а психолог – найти его проблему и… уничтожить её.
Неро покосился на собеседника – слушает ли тот, понимает ли, удивлён ли этими словами так же, как был удивлён ими когда-то молоденький корианец. Но у вулканцев по лицу мало что прочтёшь, наверное, потому у них и возникла необходимость всё проговаривать, всё что нужно знать ближнему. Прекрасная привычка, людям бы такую, чтоб не было этих вечных «я подумал, что ты подумал» и «я был уверен, что тебе это известно из всего моего поведения»...
Если бы, – продолжил штурман так же раздумчиво и тихо, – наш милый Терри перестал мучать меня и себя, понял, наконец, что бывают всё-таки проблемы, которые уничтожаются только вместе с самим человеком, и вёл себя, как капеллан... – паузу он не слишком затягивал, продолжил, глядя на С’Андарака уже не искоса, обернув к нему лицо: – Ведь именно это, насколько я понял, предлагаете мне вы? Поддержку в моей личной войне без конца? Если так, то я, безусловно, вам доверюсь, – улыбка была быстрой и чуток лукавой, – ...как союзнику.
[NIC]Неро Дини[/NIC] [STA]«Хрустальный штурман»[/STA]
[AVA]http://sd.uploads.ru/xtiF8.jpg[/AVA]
[SGN]

Со щитом, а может быть, на щите

Космонавигатор. Да, в коляске, а что такого? Голова у него работает, руки на месте, а остальное… по космосу, в конце концов, не пешком путешествуют, и пути в нём прокладывают не пешие. Почему он в допотопной коляске, а не в экзоскелете? Почему вообще не вылечен, при высочайшем-то развитии медицины? Ну… есть нюансы. В результате «какой-то невнятной локальной космической войны» и плена у него вместо обычной последовательности генов в ДНК некая каша, в его генетическую цепочку вмонтированы фрагменты десяти различных видов ксенобиологических существ, и это отнюдь не безобидные зверушки. При малейшем повреждении, влекущим за собой усиленное деление клеток, наступит неконтролируемая мутация организма. Он человек лишь в пропорции один к десяти. Он человек лишь до первой царапины или серьёзного ушиба.
Внешний вид: униформа навигатора Звёздного флота Федерации. На коленях иногда неуставной плед.
С собой: коляска инвалидная http://s7.uploads.ru/t/CKJje.jpg

[/SGN]

Отредактировано Эдвин МакБэйн (05-03-2021 23:01:28)

+4

21

Маятник рухнул вниз, взлетая одновременно в четвертом, безымянном измерении, выворачиваясь наизнанку и заполняя цветным песком, который высыпался из его стремительно-тяжеловесного наконечника, все мироздание. Нет, не дрогнули пальцы, послушные команде, как андроид, подчиняющийся искину; не изменилось выражение лица, все еще открыто-приветливое, как и полагалось хорошему психологу; даже ритм дыхания ничуть не сбился, оставаясь таким же ровным, средней глубины, достаточной для необходимого насыщения тканей кислородом и обеспечения нужного тембра разговора.
На тончайшей акварели сначала процарапали следы грубые осколочки, потом – хрустальные и прозрачные песчинки, а затем и осела тончайшая разноцветная пыль перетертых скал и бесконечных, непознаваемых планет. Цвета, смешавшиеся между собой слишком резко, еще несколько мгновений находились в хрупком равновесии, а потом сознание, удерживавшееся на самой грани падения в so-resha-az'ir'kh'ar, улыбнулось послушными вулканскими губами – и шагнуло туда, в лаву, огороженную ледяной и обсидиановой клеткой.
Что происходит, когда магма, раскаленная, багровая от внутреннего жара, находит выход? Когда ледяное озеро, годами наполнявшееся равнодушно-отстраненным терпением, мгновенно вскипает, и своды кобальтовой пещеры перестают выдерживать давление пара, слишком насыщенного для этого места?
…что происходит, когда рушится кохл-тор, то самое, выверенное веками состояние покоя, отпуская на волю эмоции, больше подобающие плак тау?
– Лабиринт, как вам может быть известно, является одним из самых простых способов двигательной медитации, – когда он убрал стакан из рук, перехватив его у Неро? Куда поставил? Кажется, на закрытую голограммой полку, словно растворив в стене, но уверенности у него в этом не было. Движения, быстрые, но плавные раньше, замедлившиеся из-за этого невозможного киноварно-кислого привкуса, почему-то внезапно оказались легкими и отточенными; почти порывистыми. – А если вы знаете своих монстров в морды, то пройти мимо них с щитом и кинжалом вам не составит труда.
Это низведение себя-мыслящего до объекта, инструмента в чужих руках было бы смешным, если бы не отражало идеально саму сущность подхода к разделению эмоций и мыслей. Пациент действовал только самостоятельно, он же – лишь направлял, разделяя и вычленяя тот путь, который был короче всего и нес меньше всего урона.
Второй стакан, который оказался в руке так же неявно, как и исчез первый, замер на скрытой иллюзией стены полочке рядом с кроватью. С’Андарак, заставлявший себя сдерживаться остатком разума, лишь на секунду скосил глаза, отчетливо осознавая, что периферическое, слабое зрение когда-то хищного вида подвело его куда сильнее, чем можно было подумать.
Это не кровь мелькнула, выступая под носом алым; не отблеск света упал так, что можно было перепутать. Кончик языка, коснувшийся губ, привлек внимание едва ли не прочнее, чем привлекали далеких предков рихансу звереныши, пожираемые заживо, их законная пища и игрушки.
О чем сейчас говорил этот sasu? Нет… komihn. Он говорит о nenikaya-ish-veh, но слово было другое, на правильном языке, на котором нужно было говорить. Он был istaya, но неправильным. Его нельзя было… нельзя было… нельзя было – что?
В подтянутое к кровати кресло С’Андарак почти что упал, осколочком почти-логичного разума надеясь, что это не будет заметно, как расплылись по радужке зрачки, вбирая в себя и цвет, и свет, и все эти ляписно-янтарные всполохи и переливы, которые почему-то становились только ярче. До руки Неро тянуться не было необходимости; сейчас, на взлете эмоционального и частично физиологического возбуждения, сила восприятия увеличивалась, позволяя считывать малейшим прикосновением пальцев, даже через ткань – импульсы, неощутимые для человека, но так звонко звучавшие для вулканца, снова начали танец спектра.
– Nam-tor wuh na'shaya be'hai'la svi' t'nash-veh kashek, – чуть гортанное придыхание одного из классических звучаний вулканского, почти невесомый звон акцента, заставляющего гласные вибрировать в слышимом диапазоне. – Ish-veh nam-tor wuh dor na' nash-veh tor nam-tor ish-veh puk'ai'la.
Кажется, от мыслей осталась только крошево, то самое, песчано-невесомое. Иначе почему пальцы, болезненно-чувствительные, коснулись чужих форменных брюк, почти ласково скользнув вверх и почти не сдвигая ткань, но ощущая под ней тело – живое, хранящее в себе бесконечную вселенную сознания; почему огненный пар, крошащий обсидиановые своды, внезапно заполнил легкие, не давая вдохнуть или выдохнуть; почему вибрацией, застрявшей за гортанью, отозвалось последнее «ish-veh».
Медленно, мерно, гулко зарокотали почти сомкнутые мышцы, вторая, рудиментарная пара связок. Найдись рядом кысь – вскинул бы голову с острыми ушами, ища, сородич ли рядом или человек шутит; от утробного рыка-мурлыкания мелкой дрожью пробирало горло, и это было щекотно и странно.[NIC]С’Андарак[/NIC][STA]ходит страшная правда[/STA]

Отредактировано Джек Каннингем (06-03-2021 10:33:46)

+6

22

Кто, когда и по какому поводу назвал его василиском, не помнилось. Странно, отменно странно при тренированной с младенчества памяти, но – не помнилось никакой конкретики, хоть убей. Как будто вымарана была даже эмоциональная окраска этого определения – то ли оскорбить хотели, сравнив с мифическим чудищем, то ли польстить?.. – неясно. Только чёткое ощущение правильности этого сравнения осталось, да сам образ огромного молчаливого змея с тяжёлым, пристальным, вбирающим жизнь взглядом, в чёрной, с сизым отливом броне рельефных чешуек.
Чернь с серебром. Тишина. Темнота. Василиск беззвучно скользит по извилистому каменному тоннелю – слабо отблёскивающим угольным ручьём, и его взгляд совсем не похож на доброжелательно-спокойный взгляд корабельного психолога. Не удивительно, что не похож – не С’Андарака же с василиском сравнили в юности, даже если такое создание есть в вулканской фауне, а значит, и культуре. Неро улыбается в ответ – и очень надеется, что не только губами, что чернота зрачков не выстыла до серебряного инея в самой глубине.
Да, конечно, я знаю. Я видел лабиринты в тундре Мэнора, те, выложенные из булыжников, – живые, живые глаза, если не вглядываться, как он сам привык, живая улыбка, пусть быстрая и смущённая: – Даже ходил по ним, мой друг… мой погибший друг говорил, что это отличный тренажер для навигатора.
Чистая правда, Мэтьюз смеялся тогда – мол, вот, всё детство кружил по этим чёртовым спиралям, и видишь – штурманом стал, не хуже вас, корианских. Он и впрямь был не хуже… ну или совсем незначительно уступал. Будь Алекс нравом менее крут, его бы и назначили главой штурманской службы, потому как он и старше на семь... на восемь лет, опытнее.
Oluhk, k'karee – пришло на ум. Сине-серая, как те самые камни в низкой, стелющейся под ледяными ветрами мэнорской траве. K'karee. Она тоже ядовита, как василиск. Но сам он не боится яда, даже искупавшись в нем, поглощает, смыкая чещуйки, чтобы переработать отраву в целебный для кого-то ausham.
Не составит труда... – раздумчиво повторил Дини, заводя правую руку за голову, чтоб куда-то её деть, чтоб не выдавала, в случае чего, мелкой дрожью пальцев, сейчас впутанных в тяжёлые тёмно-каштановые пряди. – Честно сказать, наоборот. Именно потому, что страхи я знаю в лицо, у меня нет совершенно никакой охоты налетать на них с молодецким гиканьем, доктор, – он сказал это потолку, но... неважно же да? Тем более – через секунду старший навигатор «Стража» уже смотрел прямо в тёплые, тёмные, шоколадные прямо, что всего забавнее, вулканские глаза. – Я бы, по чести, вообще предпочёл ни в какой зловещий критский дворец не лезть. Во всяком случае, точно не сегодня. Даже с таким союзником и стратегическим резервом, как вы, это не делается лихим наскоком.
Но ведь этого всё равно не избежать? – ресницы на миг опустились. – Парадокс: если боишься собственного страха больше, чем страхов, тех, что с бычьими рогами и кольцами в носу – вынужден быть храбрым. Любой ценой. Чего бы это ни стоило.
И всё-таки «мы говорим: «не сегодня», – странно, что эта улыбка была хоть и бледнее, но живее предыдущих, во всяком случае, для самого Неро. – Мы же нынче сонастраиваемся, да? – глазные яблоки шевельнулись под тонкой кожей век в ответ на прикосновение руки к бедру. Почему она упорно казалась обжигающе-горячей, вулканец, что, болен?.. – Я должен ощутить и представить восторг? Что ж, попробуем, пускай «Цвета шушпанчиков словесному описанию не подлежат».
Образ и чувство расцвели одновременно – дух захватило от чистейшей красоты математических построений, вызывающих почти боль своим совершенством, там, где, говорят, живет душа – в солнечном сплетении. Безукоризненность и вечное совершенство не существующего в материи, игра разума под россыпь аккордов, в то время как перед внутренним взором акварельные капли с кисти расплывались причудливыми пятнами на мокрой бумаге: ярко-синяя клякса-фиалка там, ещё одна – в стороне; густо-фиолетовый зигзаг у края, захватывающий всё больше места, ещё один, покороче и будто бы робко сливающийся с первым, ещё один завиток тёмного фиолета с сиреневыми краями, вдогонку к первым; на глубоко-чернильном, очень тёмном фоне – звёздчатая голубизна развёртывающейся, растущей вширь астры, в короне которой – подумать только! – от этого счастливо ёкает и кувыркается сердце – можно, можно просчитать каждый, вроде бы случайно прорастающий зубчик. Переливы хаотично будто бы вплывающих, проникающих друг в друга пятен – от бледно-розового до почти чёрного через пурпур и синь – смыкаются в сферу и бездну... золотые пылинки звезд, раскиданные в притворном хаосе...
Математика – это красота, – мамин голос отдается эхом в залитой солнцем классной комнате.
Это – восторг, доктор, – кажется, у Неро перехватило горло.
[NIC]Неро Дини[/NIC] [STA]«Хрустальный штурман»[/STA]
[AVA]http://sd.uploads.ru/xtiF8.jpg[/AVA]
[SGN]

Со щитом, а может быть, на щите

Космонавигатор. Да, в коляске, а что такого? Голова у него работает, руки на месте, а остальное… по космосу, в конце концов, не пешком путешествуют, и пути в нём прокладывают не пешие. Почему он в допотопной коляске, а не в экзоскелете? Почему вообще не вылечен, при высочайшем-то развитии медицины? Ну… есть нюансы. В результате «какой-то невнятной локальной космической войны» и плена у него вместо обычной последовательности генов в ДНК некая каша, в его генетическую цепочку вмонтированы фрагменты десяти различных видов ксенобиологических существ, и это отнюдь не безобидные зверушки. При малейшем повреждении, влекущим за собой усиленное деление клеток, наступит неконтролируемая мутация организма. Он человек лишь в пропорции один к десяти. Он человек лишь до первой царапины или серьёзного ушиба.
Внешний вид: униформа навигатора Звёздного флота Федерации. На коленях иногда неуставной плед.
С собой: коляска инвалидная http://s7.uploads.ru/t/CKJje.jpg

[/SGN]

Отредактировано Эдвин МакБэйн (16-03-2021 04:48:53)

+3

23

Крит. Именно на Крите был лабиринт, выстроенный для существа, которое там скрывалось, именно с Крита бежал, спасаясь от преследования, тот, кто решился взлететь в небо… и именно его крылья разлетелись тающим воском, теряя перья, искусно собранные одно к другому. Как его звали? Как один из научных кораблей Вулкана, возглавляемый человеком.
Дедал.
Как это было? Обжигал ли кожу воск, срывающийся с ненадежных креплений, или он просто стал слишком мягким, чтобы порывы ветра могли его удержать? Или, может быть, не хватило подъемной силы, и выдыхающийся ученик – или сын – просто не смог добраться до надежной земли? Нет, это был всего лишь миф, законы физики не позволили бы даже взлететь такому нелепому механизму; но почему тогда казалось, что этот расплавленный воск течет вместо крови, обжигая изнутри? Обсидиан, воск, щекочущие гортань жесткие маховые перья хищных птиц, похожих на lanka-gar, но летающих днем, а не ночью. Или нет? Или lanka-gar были другие, а эти были va'khen? У него были не самые хорошие отметки в сравнительной зоологии, да и сколько той было, семестр, половинка?
Кажется, воск обжег кожу, когда он понял, что прослушал слова, только чужим, неслышным обычно страхом полоснуло – как прежде эмоцией пережитой когда-то паники – по полностью раскрытому сознанию, и снова – спряталось, стянутое под замок, в прочную-прочную клетку из тритания и самой крепкой кости, которую только можно было найти.
У всех этих слов было значение. У каждого – даже не одно, но все они сливались в один фон, шум, не-звук-не-знак – «остановись, ты слишком близко к черте, я не готов пустить тебя дальше, стой». И он остановился. Замер, не проваливаясь глубже, но заставляя песок принять ненужную уже белую, белую-белую краску, так и не вместившую в себя те цвета, которым не было имени. Третье веко, обычно неподвижное, скользнуло по глазам, смывая невидимый песок, забившийся в них.
– Не сегодня, – эхом повторил он, щурясь на невидимые здесь три ока, одно из которых – Неваса – ласкало бело-голубым светом смугловатую кожу. – Nash-veh olau du, все в порядке. Настройка важна, с ней нам с вами будет проще продолжать.
Белым – сероватым, но белым в своей основе – медленно опускался пепел, закрывая собой кипящую лаву. Что сгорело? Что обратилось в эту легкую, невесомую пыль? Воск ли? Перья ли, скрепленные им когда-то? Или просто обсидиан не выдержал жара, тоже став золой, пеплом, угольями, раскаленными добела? Ему нельзя было ближе к солнцу, если горели крылья Дедала – то тот, кто следовал за ним, не перенес бы этого огня.
Восторг обрушился ледяной водой, похрустывающими льдинками на зубах, заставляя забыться чужим восхищением, почти экстатическим, кричаще-немым; С’Андарак захлебнулся даже на мгновение, тут же пропуская сквозь себя этот невероятный всплеск, оставляя только отпечаток, самое-самое эхо, пронесшееся по нему так, словно это была не со-настройка, а полноценный мелдинг, отозвавшийся в огненной крови потоком холода. Замерли рудиментарные связки, и странный звук мурлыкания стих, не порождаемый больше дыханием.
– Идеально, Неро. Вы великолепно визуализируете и определяете свои эмоциональные состояния… не будь я уверен в том, что в вашей крови нет меди, я бы сказал, что вы, должно быть, воспитанник одного из самых влиятельных домов Вулкана, – его словно вытолкнуло из той пропасти, в которую он уже сорвался. Подняло, завертело в вихре, чтобы вернуть обратно, к грани, от которой следовало отойти. И рука, которая поднялась выше, чтобы накрыть ладонь, снова находя точки, уже не должна была быть такой чувствительной, пусть и кололо до сих пор пальцы. – Следующее чувство – разочарование.
Чутье, поднявшееся до этого на дыбы, снова легло у ног послушным, но игривым сехлатом, который все еще ждал – может быть, хозяин позовет его носить игрушку или бегать? Но нет; воск застывал медленно, становясь все менее прозрачным, и непроизвольное движение пальцев, чуть дрогнувших от почти реального ощущения перьев под ними, не должно было остаться замеченным.[NIC]С’Андарак[/NIC][STA]ходит страшная правда[/STA]

+4

24

От морозно-мятного привкуса чистейшего восторга, восхищения беспримесной, над-личной красотой, неизменно совершенством своим практически причиняющую боль, ещё сладко тянуло сердце – как разлукой с самым драгоценным и любимым. Мальчик Кай, увидевший в льдинках вечность, да? Не просто слово, её обозначающее, а саму Вечность в бесконечной игре мельчайших кристалликов, бликующих гранями в кружении неостановимого танца. Белоснежное, грандиозное, монолитное – и неуловимо цветное во всем спектре мыслимых и немыслимых оттенков ледяных пластинок, этот монолит составляющих. Мальчик Кай, который не в сказке-то заворожён этим навсегда, никакие Герды не спасут, да и от чего спасать, от красоты?.. 
Неро перевёл дыхание – его каждый раз спирало, как впервые – моргнул, чтобы вновь видеть обыденное, быть просто человеком, а не частью вселенской гармонии. Это умение видеть её мешало возненавидеть дворцы Атлокана, танец девушки в белом, и… избыть ненависть, дать ей прогореть.   
О, а ведь парнишка только что преподнёс развесистый комплимент! – Неро одним взмахом ресниц сморгнул ещё несколько изумительно прекрасных образов разом, возвращаясь в «сейчас». – Даже просто приравнять человека к вулканцу хоть в чём-то – означает польстить человеку, а уж причислить к воспитаннику влиятельных Домов Т’Хаси…
В моей крови действительно нет меди, – это прозвучало почти смиренно и с сожалением… это «почти» передавала мягкая, почтительная, но улыбка. – Что же до эмоций... Редкий шушпанчик владеет приёмами высшей алгебры и оверквотинга – однако… я корианец, я умею чувствовать. Не слишком ценю собственные эмоции, как материю мимолетную, правда, но тем не менее. А анализировать и визуализировать меня учили с младенчества, странно было бы, если б я так и не освоил этот навык в отношении, так сказать, внутреннего мира, как микрокосма.
Хорошо, что оставил одну руку свободной – на неё снова легли чуткие пальцы, едва заметно дрогнули, приноравливаясь. Вдруг подумалось, что физиологически для вулканца это все равно что на не совсем исправный электроприбор руку класть – мало того, что вибрирует под ладонью, греет, пахнет палёным пластиком и раскаленной латунью, так ещё и током может шибануть внезапно, несмотря на вроде бы надёжный кожух.
Хотя этот остроухий и сам только что вибрировал… жаль, что перестал. С мурлыканьем как-то уютнее – неважно чьим, кошачьим или вулканским.
Все мы немножко кыси, да, доктор? – в синих глазах звёздочкой мелькнула насмешливая искра.
Когда шушпанчика спаивают, он не может отказаться? – вкрадчиво и лукаво мурлыкнул сам Неро, пряча её под ресницами. – Разочарование, да, я помню... сейчас.
   
…Вернувшись с полдника, он опять залезает голыми коленками на подоконник. Отсюда, из широкого окна в коридоре, напротив нижнего холла их отделения – как на ладони – высокие, кованые ворота санаторной зоны Понте, по верхней арке решётки идут вывернутые наизнанку ажурные буквы названия. Повозившись, Нерино устраивается удобнее – усаживается в глубокой оконной нише, подобрав ноги и прижавшись спиной к прохладной боковине рамы.
Он занимает этот наблюдательный пост с самого завтрака, а к этому часу, далеко за полдень, у него уже давным-давно мучительно ноет где-то внутри, щёкотно и больно сворачивается от нетерпения. Он так долго ждёт, что огромная радость, с позавчерашнего вечера трепетавшая под ложечкой, теперь устала трепетать и спряталась. Хочется домой. До чего же хочется домой!.. Ни о чём больше невозможно думать.
С утра всё сильнее и сильнее становится вяжущий вкус ожидания. Хотя кажется, что сильнее уже некуда – рот сводит горькой оскоминой, будто наелся зелёного терновника. Скоро? Ну скоро? Почему они не могут приехать так долго?.. Время не движется вообще. Июньское солнце, едва-едва перевалившее зенит, к небосводу просто приклеено. Даже кучевые облака, кажется, по небу ползут те же самые, что и в девять утра. А ведь вон как ветер раскачивает верхушки пиний!
Тихое шарканье лёгких шажков. После того как во время обеда прямо из столовой мама забрала белоголовую плаксу-Ивонку, в отделении остались только они, двое смуглых мальчиков, он – Неро, да коротко стриженый, лопоухий, кареглазый Алмаз. Этому славному и обычно весёлому шестилетке сейчас так же тоскливо и одиноко, но ему труднее ждать – он маленький. Подойдя к окну, он жалостно вытягивает тонкую шею:
– Можно к тебе?
– Залезай.
Неро помогает ему вскарабкаться – за резинку шортиков ярко-апельсинового цвета подтаскивает худенького и совсем лёгкого пацанёнка вверх. Усаживаясь на пятки, Алмазик сначала свою несерьёзную обувку роняет, а вслед за тем и сам нечаянно съезжает с подоконника, так что старшему парнишке снова приходится подтягивать его за штаны, и придерживать, чтоб не свалился. Наконец мальчуган занимает место на другом конце рамы. Копируя позу Неро, он смотрит в окно, а потом говорит робко и доверчиво:
– А я ночью лягушку видел. Такая маленькая, жёлтенькая. Она на стекле сидела и не падала. Честно. У ней пальчики тоненькие, длинные-длинные. А на концах у них такие лепёшечки. Ну, такие… липкие.
– Присоски?
– Ага, присоски. Она у нас в спальне, на окне сидела. А потом ко мне на одеяло – прыг! А потом… – мальчишка растерянно хлопает ресницами, – Потом не помню.
– Тебе приснилось, Алмазик. Ночью же темно. Как ты мог её увидеть? И здесь не водятся лягушки. Здесь бор. Тебе приснилось.
– Наверно, приснилось, – не споря, соглашается Алмаз, и помолчав, спрашивает: – А почему ты гулять не идёшь?
– Не хочется. – Неро обнимает колени, вздёрнутые до самого подбородка, глядя на освещённую солнцем парковую дорожку.
Нельзя никуда уходить. Алмазик маленький, он не понимает. Надо дождаться маму с папой здесь. Уйдёшь гулять, а вдруг будет, как зимой? Тогда тоже домой собирался. А за неделю до Нового года вместо дома его на два с половиной месяца отправили обратно в больничный корпус. Он ревел две недели, не переставая, да потом ещё две недели с перерывами. После, уже к весне, его опять перевели сюда, чтобы оставить на следующий четырёхмесячный заезд.
Если ещё раз так… – Неро зябко поводит плечами, его запястья даже покрываются гусиной кожей, словно к ним прикоснулся качающий сосны ветер, пробившийся в щель рамы остро-холодной струёй. Нет, только не это, пожалуйста!.. Пожалуйста, ну пожалуйста, заберите меня отсюда скорее!..
– Папка?.. – тихо и неуверенно бормочет Алмазик, глаз не сводивший с ворот, и радостно взвизгивает: – Ой, там папка! И мама!
Действительно, за тонкими чёрными копьями парковой решётки только что сел флаер-такси. Отсюда не слышно, как хлопают его дверцы, но видно, как из салона выходят двое и идут по дорожке к зданию. Уши малыша Алмаза от возбуждения загораются красными лопушками. Он кубарем скатывается с окна, и несётся к лестнице, на бегу теряя великоватые сандалеты.
Мужчина и женщина быстрым шагом проходят к парадному входу. Не покидающий нагретого подоконника Неро, отвлёкшись на бегущего малыша, не успевает хорошенько их рассмотреть.
Зато сквозь двойные стёкла ему видно – почти прямо внизу, в самом начале широкой, обсаженной жасмином аллеи, в каких-нибудь восьми или десяти шагах от стены корпуса, к старинной чугунной скамье, чёрной, с массивными завитушками, подходит красивая молодая женщина. Марико, воспитательница их группы. В правой руке у неё – плетёный кузовок, из тех, что продают в киосках на территории парка, а на левой руке мисс Марико держит дочурку. Любопытно вертится на маминых руках двухлетняя глазастая кроха в смешной панамке, голубом батистовом платьице, в голубых же туфельках с беленькими носочками.
Конечно, Неро знает и её – капризуля Айша частенько проводила целые дни в их игровой. Ребята обожали возиться с ней – катали на маленьком педальном мобильчике, строили дома для принесённой ею с собой куклы, играли в прятки – малышка так забавно подпрыгивала, встряхивая ладошками и смеясь, когда кого-то находила! А если Айша начинала кукситься, уставая от игр среди дня, мать, бывало, укладывала её прямо в общей спальне на пустующую кроватку.
А теперь все кровати во всех спальнях свободны. Всех детей уже разобрали родители. Всех, кроме него, Неро.
Давно, уже вторую неделю дома курчавая Николь – большеротая, подвижная, нахальная, как мартышка. Её хоть и оставили тогда, зимой, вместе с ним на второй срок, так ведь и забрали намного раньше, и мама к ней приезжала каждый день – хорошо ей, местной… задавака она противная! Наверняка это она прикарманила его коммуникатор, теперь даже домой не позвонить!..
Когда же, ну когда приедут за мной?..
Ещё вчера вечером увезли на Аринану пухленькую черноглазую Лию, которая была настолько слабенькой в начале весны, когда сюда попала, что её носатая бабушка, похожая на бабу-Ягу, всюду носила внучку на руках, и черноволосая головка девочки то и дело никла на бабушкино плечо. Теперь-то Лиечка бегает так, что не угонишься. Уж бабка-то точно не может её догнать и только бунчит издалека…
Сегодня, сразу после завтрака улетел на Бойус-Ца коренастый задира-Лекс, с которым они сперва дрались каждый день, а потом подружились – не разлить водой. Это после того, как однажды на пару после отбоя стащили полный чайник кипятку с сестринского поста… весело было.
А вдруг за мной вообще не приедут?..
Даже троих приютских детей с Млоны уже увезли. Перед самым обедом приехала какая-то толстая тётенька, собрала их возле себя, как наседка цыплят, и увела к многоместному флаеру, зависшему за воротами.
Все уже дома, или летят домой. Все, кроме меня. – Неро, не удержавшись, взглядывает в конец коридора, где звенит захлёбывающийся от счастья голосок – забирают домой на дальний, почти неосвоенный Тукум Алмазика. Он вскарабкался к отцу на руки, и, мешая слова всех известных Неро языков, а порой вставляя незнакомые, тараторит что-то. Гладит отца по щеке, ладошками поворачивает папину голову к себе и смеётся, забывая, о чём рассказывал. Вышедшая из кабинета доктора черноволосая мама гладит его самого по спинке, мальчик смеётся ещё счастливее, и все трое уходят, спускаются по лестнице. Алмазик даже не посмотрел на Неро на прощание из-за отцовского плеча.
Мама, папа, приезжайте же! Я тут больше не могу!..
Идущие по дорожке родители Алмаза оживлённо разговаривают о чём-то. Отец так и не спускает сынишку с рук до самого флаера, усаживает его на заднее сиденье, сам садится рядом. Серебристое обтекаемое яйцо такси взлетает.
Марико устроила Айшу у себя на коленях, и, придвинув лукошко, кормит малышку только что собранной на полянке спелой земляникой. Не торопясь, по ягодке. С готовностью, жадно, как голодный птенец, Айша открывает маленький круглый ротик. Ягоды перезрели так, что и мордашка девочки, и пальцы женщины уже перепачканы соком.
Ну и ладно! В Монте-Фьоре земляника, ясное дело, вкуснее! Даже сравнивать нечего!
Я хочу домой! Пожалуйста, ну пожалуйста, заберите меня! Я хочу домой!
Там бабушка с дедушкой ждут, и скучают, наверное! И у бабушкиной Пушинки родились котята, трое, и так нужно поскорее их увидеть! И ещё впереди почти все каникулы, и Дино купили новый велосипед, он даст покататься…
Ой, как же я хочу домо-о-ой!..
Опустевшее отделение начинают потихоньку прибирать: нянечки снимают бельё с постелей, выносят и складывают в отпертую подсобку скатанные голые, некрасивые матрасы, выметают разноцветный мусор из спален. Они никуда не спешат в этот жаркий день летнего солнцестояния, самый долгий день в году. Старенькая тётя Кармен уже моет пол в начале коридора, совсем близко. Мокрая тряпка, намотанная на швабру, оставляет на крапчатом светлом мраморе широкие восьмёрки и полосы из мелких-мелких блестящих капелек.
Со злостью Неро вытирает глаза.
Нельзя плакать! Что я, девчонка?! Папа велел не плакать, когда приезжал в прошлый раз. Да-а, когда это было! Целых три месяца назад…
Он не был дома целый год. Он просто не может больше ждать.
Скорей бы, скорей!.. Неужели родители передумали забирать меня домой?.. Может, я им больше не нужен, такой больной?..
Но я же поправился, совсем поправился!..
Почему же их так долго нет?..
А что, если меня забыли?.. Почему же их до сих пор нет?! Я же последний остался. Скоро? Ну скоро?..
Мадемуазель Марико, тоже по-девчоночьи чумазая от красного сока, держа притомившуюся на солнцепёке Айшу в кольце рук, выбирает в горстку оставшиеся ягоды со дна кузовка. Тщательно обрывает крохотные листочки вокруг цветоножек, обдувает их, и, улыбаясь и приговаривая, ссыпает последние, самые сладкие, земляничины в ротик ребёнка… 

Так ярко. Так до сих пор ярко, отчетливо, осязаемо, больно. Снова тянет под ложечкой, но уже по-другому, противоположно – очень личным, потаенным – сбоем, разрывом с тем, что правильно и дỏлжно. Будто выматывается из сердца ком чёрной паутинистой пряжи – и все никак не вымотается до конца. И даже глубокий вздох не приносит покоя… первый не приносит, а второй уже ровнее и тише.
П-простите, шушпанчик может мастурбировать, пока у него не отнимут зеркало. Я, кажется, упал слишком глубоко в самокопания, – штурману действительно стыдно, и даже самоиронией этого не скрыть. – На Коре прочна связь родителей и детей, знаете?.. Вы познакомились с первым моим монстром из-под кровати.

[NIC]Неро Дини[/NIC] [STA]«Хрустальный штурман»[/STA]
[AVA]http://sd.uploads.ru/xtiF8.jpg[/AVA]
[SGN]

Со щитом, а может быть, на щите

Космонавигатор. Да, в коляске, а что такого? Голова у него работает, руки на месте, а остальное… по космосу, в конце концов, не пешком путешествуют, и пути в нём прокладывают не пешие. Почему он в допотопной коляске, а не в экзоскелете? Почему вообще не вылечен, при высочайшем-то развитии медицины? Ну… есть нюансы. В результате «какой-то невнятной локальной космической войны» и плена у него вместо обычной последовательности генов в ДНК некая каша, в его генетическую цепочку вмонтированы фрагменты десяти различных видов ксенобиологических существ, и это отнюдь не безобидные зверушки. При малейшем повреждении, влекущим за собой усиленное деление клеток, наступит неконтролируемая мутация организма. Он человек лишь в пропорции один к десяти. Он человек лишь до первой царапины или серьёзного ушиба.
Внешний вид: униформа навигатора Звёздного флота Федерации. На коленях иногда неуставной плед.
С собой: коляска инвалидная http://s7.uploads.ru/t/CKJje.jpg

[/SGN]

Отредактировано Эдвин МакБэйн (11-05-2021 04:05:46)

+2

25

Тонкие двусторонние кисти – с одной стороны тончайшая прямая, с другой нежнейшая пуховка – были в его пальцах не раз. Каждая визуализация заставляла искать нужные образы, которые позволили бы сплести идеальную гармонию до того, как она превратится в ничто; хрупкие, превращающиеся в бесполезный мусор кисточки, которые нельзя было сжимать слишком сильно, учили держать пальцы невесомо и мягко, почти ласково; он восстанавливал техники по описаниям, которые почти сгладились, почти стерлись, высеченные когда-то на века, с податливого песчаника, в который превратился нерушимый когда-то гранит памяти Вулкана.
Тонкая кисточка – пуховка, а за ней и несколько коротких, обрезанных прядочек собственных волос – коснулась чужого разума, снова вбирая цвет. Если сейчас приноровиться, махнуть так, чтобы капли раскрасили ту не-белизну, то получится найти нужный оттенок… почти как красный, нагретый до того, что начинает излучать тепло. Или наоборот, слишком холодный, чтобы гореть бело-голубым пламенем. Да, правильный цвет, правильное ощущение от чутья, которое притихло, устроилось все-таки довольным клубком где-то под ребрами, то и дело вскидываясь довольной кошкой.
– Чем ярче переживание, визуализирующее эмоцию, тем легче с ним работать и тем полнее проходит подстройка, – кисть чуть дрогнула, снова почти лаская чужие пальцы. Жест, который был бы недопустимым, если бы сам С’Андарак не замечал, что это стабилизирует связь. – При этом я не знаю, какой образ вы представляете – только эмоциональную составляющую, по которой и проходит настройка. Вы можете интерпретировать базовые понятия так, что пси-ноль или полный пси-плюс, к которым относятся бетазоиды, не сможет различить, почему был взят именно он, но для полуслепого самое лучшее направление – на свет. И чем ярче свет, тем легче идти… в лабиринте ведь можно и закрыть глаза, не так ли?
Фраза про монстров прозвучала так, словно Неро извинялся. Это было странно – и, впрочем, вполне объяснимо, потому что глубина эмоций была такой, словно не лессировкой прошлись по тонкой, почти прозрачной бумаге, а размахнулись – и выплеснули непросветную, плотнейшую тушь, покрывшую и лист, и кисть, и руку, что ее держала. Только вот подобное случалось далеко не впервые – и всегда на отрицательных эмоциях, вязких, словно смола, непроницаемых покровах, которые уравнивали всякие весы так, чтобы обе чаши были внизу.
– Чтобы познать шушпанчика, надо самому стать шушпанчиком, – словесная игра продолжалась, и это давало надежду на то, что все пройдет нормально. Игра. Мячик, перекидываемый детьми. Осмысленная непродуктивная деятельность, где мотив – не достижение результата, а процесс этого достижения. И, как сказал бы человеческий наставник, обучавший различать перепады эмоций и их различия и сходства у людей, эта игра не была необходимостью, но стала таковой. – Что же до связи взрослых и детей… боюсь, я могу со-ощутить ее важность для вас, но не осознать, в чем причина столь высокой ее ценности. Для любого психически здорового вулканца ребенок – неважно, свой или нет – будет являться наивысшим приоритетом в выборе объекта защиты и заботы. Вероятно, это связано с тем, что до повсеместного принятия учения Сурака первыми в любой схватке гибли дети, как наиболее слабые члены общества. Сейчас же это осталось инстинктом, слабо подавляемым у почти абсолютного большинства. Ваше переживание… было связано с родителями? Вы можете не отвечать, если не желаете этого, но мне было бы интересно узнать. Тем более – от вас, поскольку вы способны описать и четко воссоздать эмоциональное состояние. Но пока вам лучше отстраниться от этого; насколько я могу ощутить, переживание было для вас достаточно болезненным, а я не хочу причинить вам неудобств больше, чем будет необходимо в самом крайнем варианте.
Огонь внутри почти успокоился, воск, сформированный в неясную груду, скрывал под собой что-то важное, но неразличимое пока под непрозрачной пеленой. Кажется, С’Андарак даже мог ощутить, как медленно успокаивается телепатия, вышедшая из-под контроля; все же ему следовало быть осторожнее, не провоцируя ни себя, ни Неро. У этого могли бы последствия, которых стоило бы избежать.
– На Вулкане нет того, что в стандарте называется «детским домом». Нет слова, означающего ребенка, у которого нет семьи. При изучении стандарта нам объясняют, что такое возможно, но для вулканца это подобно тому, как вам объясняли бы, что звезда вашей планеты – Коры, кажется, – может потухнуть в любой момент. В вулканском есть лишь одно слово, связанное с ребенком, не относящимся к семье, и оно означает – принять в семью, после чего такой ребенок становится равен кровному… и неотделим от новой семьи.
Может быть, ему лишь показалось, но там, за завесой эмоций, где клубился разум, столь четкий и выверенный, что мог бы быть примером для любого вулканца, кажется, было что-то еще. Но что? Он не мог понять, а проникать глубже сейчас было бы опасно и абсолютно некорректно. Подобное требовало согласия принимающей стороны, согласия полностью осознанного, иначе любая попытка сопротивления могла перемолоть сознание самого С’Андарака в месиво, по сравнению с которым смерть была бы чудесным исходом.[NIC]С’Андарак[/NIC][STA]ходит страшная правда[/STA]

+3

26

Да бог его знает, почему так волновало лёгкое подрагивание чужой руки, накрывшей собственную. Бог-то, может, и знает, а вот некто Неро Дини – пока нет, но отрицать это волнение нельзя. Что есть, то есть, как говорится, и стоит, конечно, разобраться, что оно, почему и зачем. Потом только, не сейчас. Сейчас – тот самый момент, кроме которого и нет ничего, а в нём… а в нём неожиданно снова плеснуло разочарование – не такое сильное и яркое, конечно, как давеча, но такого же чистого тона.
Меня учили визуализировать, – чуть поморщившись, ответил штурман сдержанно без малейшего хвастовства – учили же, правда, с младенчества, так что всего лишь сухая констатация факта, – научили, как видите. Это же необходимый для любого навигатора навык. – Неро смолк, не нарочно прогружая паузу – просто вчувствовался в прикосновения прохладных на самом деле пальцевых подушечек, которые почему-то ощущались горячими прежде, и на выдохе после долгого вздоха брякнул: – Так, значит, вы не видели самих образов? – разочарование затянуло душу заметнее. – Жаль. Я же показывал сокровенное, личное, а получается – зря.
Несвоевременность – вечная драма, да-да. Когда просили вывернуться наизнанку и явить переживания – корёжило, а когда таки вывернулся, сам, добровольно – никому нафиг не надо. Ему в самом деле было обидно – далеко не каждому он бы показал самое значимое, пусть и болезненное, самую свою сердцевину. Это дорогого стоило, вон, с доктором Адамсом даже в голову ни разу не пришло так открываться. И вот – снова он сам, Нерино, Неро, Неро Армандо, его переживания, его жизнь никому не нужны, он опять – всего лишь набор анализов, пусть и эмоциональных. А ведь на миг показалось, что может быть иначе, что хоть кому-то, кроме, пожалуй, гуарри, нужен конкретный, единственный на свете человек со всей его жизнью, а не «случай» и не «пациент N»... – глухая тоска напомнила о себе, как незалеченный зуб, на который попало холодное.
Вулканец говорил что-то об обычаях своей расы, навигатор заинтересованно моргал, не очень-то слушая, если честно. Вернее – пропускал мимо настоящего внимания уже известное, не желая сам обижать психолога: пусть говорит, если считает это важным и неизвестным людям... беда прям, какие вулканцы уникальные в отношении к детям. Ну-ну. А вот сглотнуть хотелось… встала досада комом в горле, чего уж там. 
А, стоп! Что-то он все же спросил, да неужели? – Дини моргнул еще раз – глаза подозрительно щипало – и бледно улыбнулся:
На Коре тоже нет детских приютов, доктор, осиротевших детишек забирают в семьи, все же так или иначе свои и родня, – он невольно шевельнул рукой, словно она устала, затекла. – Но мои родители, видите ли, немножко вулканцы, и считают, что общее благо выше и важнее, чем... чем многое. Чем детские капризы, например, – спокойный взгляд в тёмно-карие глаза, и все же что-то в нём еще тлело, а за обтекаемыми фразами крылось живое и… неукрощённое. – Они просто считали меня достаточно …сознательным, чтобы понимать это, когда я ещё таким не был.
Когда мне они были нужны больше, чем кому-либо ещё. Когда их присутствие рядом было важнее любых общих дел, которые спокойно подождали бы один важный день. Самый важный для меня.
Каждый шушпанчик оборудован множеством шушпалец и тентаклей, – Неро скупо улыбнулся, досадуя уже на себя: так разнюниться вдруг – и с чего, и перед кем?.. – Люди же – существа эмоционально путанные, вот уж где тентаклисто, – привычка обуздывать себя и стряхивать эмоции сделала свое дело, и голос уже звучал нейтрально-дружелюбно: – Дальше у нас предвкушение, да?
[NIC]Неро Дини[/NIC] [STA]«Хрустальный штурман»[/STA]
[AVA]http://sd.uploads.ru/xtiF8.jpg[/AVA]
[SGN]

Со щитом, а может быть, на щите

Космонавигатор. Да, в коляске, а что такого? Голова у него работает, руки на месте, а остальное… по космосу, в конце концов, не пешком путешествуют, и пути в нём прокладывают не пешие. Почему он в допотопной коляске, а не в экзоскелете? Почему вообще не вылечен, при высочайшем-то развитии медицины? Ну… есть нюансы. В результате «какой-то невнятной локальной космической войны» и плена у него вместо обычной последовательности генов в ДНК некая каша, в его генетическую цепочку вмонтированы фрагменты десяти различных видов ксенобиологических существ, и это отнюдь не безобидные зверушки. При малейшем повреждении, влекущим за собой усиленное деление клеток, наступит неконтролируемая мутация организма. Он человек лишь в пропорции один к десяти. Он человек лишь до первой царапины или серьёзного ушиба.
Внешний вид: униформа навигатора Звёздного флота Федерации. На коленях иногда неуставной плед.
С собой: коляска инвалидная http://s7.uploads.ru/t/CKJje.jpg

[/SGN]

Отредактировано Эдвин МакБэйн (25-05-2021 04:00:16)

+1

27

Эмоция, зазвеневшая, как резонирующая струна, звучала протяжным и почти неслышным гулом — словно и правда дергалось что-то внутри самого Неро; она отзывалась даже после того, как основной окрас был снят, и С’Андарак вряд ли отчетливо понимал, что и почему происходит. Он не мог осознать, почему каждое из его слов воспринималось именно так. Может быть, этот человек и правда хотел показать ему что-то — но передача образов с таким уровнем контакта было невозможна. Обида и разочарование затихали, почти смытые спокойствием и равнодушием, которые этот человек умел показывать просто великолепно. Да, ему было место среди высочайших домов Вулкана.
— Прошу прощения, если я чем-то обидел вас, — С’Андарак прикрыл глаза, снова вслушиваясь в чужие чувства. — Если вы хотели показать мне что-то важное — мне нужно более глубокое погружение. Оно дозволительно только с вашего разрешения, и, если вы позволите, я могу прикоснуться к вашему сознанию — исключительно с вашего пожелания и допуска.
Наверное, от лица отхлынула кровь — настолько внезапно холодно стало скулам, словно их обдало ледяным ветром, прилетевшим откуда-то из неясного золотого света; короткие движения пальцев — всего лишь поиск удобных точек! — вряд ли бы кто перепутал с тремором, почти не подконтрольным сознанию; все это: и завуалированное предложение Неро, и его странная почти-обида — не должны были значить того, что значили для вулканца. Не должны были. Может быть, память, забранная Солярисом, хоть немного осталась в нем? Может быть, там было хоть что-нибудь из прошлого?
Нет, не было. Иначе тот обратил бы внимание на то, как жадно расширились зрачки, когда взгляд корианца подернулся легким туманом, ощутимым и зримым для него. Впрочем, это и было неважно — сейчас и здесь, пока тонкая кисточка летала по бумаге, выбирая все новые и новые цвета, которые должны были стать картиной, уникальной и неповторимой, не было вообще ничего важного. Только сам Неро, только синева, штормовая, готовая взъяриться волной, вздымая вверх грязные клочья ядовитой пены… Ядовитая медная синева, ультрамарин, берлинская лазурь, ночное небо, циан, высветленные вспышкой изнутри до прозрачной почти голубизны — и вновь потемневшие предгрозовым сумраком.
— Если бы я не видел вас сейчас… впрочем, я повторяюсь, Неро. Мы можем продолжить, если вам комфортно, или же, если желаете, я проникну чуть глубже — на уровень визуального восприятия — и вы покажете мне все, что пожелаете, отдельно от нашего сеанса. После отлета «Стража» вы вряд ли встретите меня еще раз, и потому подобное для вас не принесет никакого вреда, вне зависимости от того, что вы покажете. Абсолютная тайна всего, что происходит в этом помещении, включая, разумеется, ментальные проявления, — С’Андарак сказал бы иначе, если бы Неро что-нибудь помнил. Но эта тишина, прозрачная, постепенно становящаяся затишьем перед бурей, заставляла говорить, высекая из воска неясный силуэт, пока еще не обретший четких очертаний. — Быть союзником в войне означает и стояние за спиной, чтобы подавать стрелы, и бытие самой этой стрелой, и луком, и любым орудием, которое вонзится в цель, направляемое не только вашими руками, но и своим разумом. Если вы были готовы довериться мне, то я позволю себе попробовать оправдать это доверие.
…которое однажды уже сломал, и до сих пор не можешь простить себя, — тихо шепнуло изнутри. — Хочешь повторить это? Чтобы снова увидеть, как то, чего не было, смотрит в зрачки, сыто усмехаясь всеми клыками?
— Шушпанчики — не эльфы, но живут вечно и вечно юны. Обычно про вулканцев говорят обратное — наша юность, хоть и известна своей краткостью, но чаще всего даже и не видна за контролем, который делает из нас — нас самих. Но это, пожалуй, известно вам не хуже, чем мне самому, не так ли? И да, если вы пожелаете — предвкушение, все верно.
Все же руки перестали плясать — застыли, заключая ладонь Неро в подобие клетки, готовой распахнуться в любой момент. Безопасность от того, что ждет снаружи, но не удержание внутри; обещание этой безопасности, если она будет нужна и желанна.[NIC]С’Андарак[/NIC][STA]ходит страшная правда[/STA]

+5

28

Есть такой прием видеомонтажа – уход в белое, когда яркий, очень яркий свет обесцвечивает картинку, забирает в себя все краски, растворяет их. Может быть, именно в те, только что так четко увиденные нескончаемые солнечные часы самого длинного дня из детства и выросло это умение – стряхивать эмоции, как росу с листа? А может, и нет, ведь все дети это умеют – жить в бесконечном «сейчас»: вот только что слёзы ручьем и боль от разбитой коленки, и тут же, через секунду, мальчишка или девчонка хохочут-заливаются, напрочь забыв о ссадинах. Взрослым этому учиться заново приходится зачастую – переживать каждый момент, как единственный и потому бесценный.
Ну что вы, простите вы меня, я... – Неро чуть заметно свёл брови, а щеки сами уже легонько онемели стыдом, – я не очень разбираюсь в видах телепатии. То есть знаю не больше того, что можно прочесть в открытых культурологических курсах по расам, обладающим этой способностью, – пальцы навигатора крепче сжали тёмно-каштановые, влажноватые от вспотевшей ладони пряди на собственном затылке – почти до боли. – Я вообще не вправе на вас обижаться, osu.
Совершенно не вправе – штурман будто очнулся, недоумевая: э, да что это сейчас было, что за помрачение нашло вообще? Несправедливо же обижаться на того, кто не оправдывает чьих-то ожиданий, о которых понятия не имеет, нечестно. Откуда бы этому вулканскому парнишке знать, что у одного скрытного корианского василиска, который ему по возрасту чуть ли не в отцы годится, нечто эдакое под панцирем зашевелилось?
С пожелания и допуска, – повторил Неро, то ли напоминая это себе, то ли пробуя ещё раз, уже всерьёз, на вкус саму идею – дать этот допуск С’Андараку, не всплывающими фрагментами аккуратно выбранных воспоминаний, а... спонтанно, как бог на душу положит. – Хотел ли я показать важное? – он всерьёз размышлял вслух, вот уже совсем ,без дураков, без желания отвязаться, отбыть время сеанса, заполнив его той псевдоискренней болтовнёй, какую от него так хотели слышать. Той самой пеной, незаменимой для того, чтобы спрятать в ней то настоящее, что показывать не было никакого желания. Никому. Никому до этого часа. – Да, внезапно, хотел, – судя по тону, факт сей и самого навигатора изрядно удивлял.
Неро умолк на вздох, не отнимая руки, но глядя не на психолога теперь, позволяя взгляду скользить по обработанному самой природой камню дальней стены, слушал вулканца вроде бы рассеянно, на самом деле не упуская ни слова. Беглая и лёгкая улыбка скользнула по губам корианца, и он, шевельнув рукой, слабо пожал державшую её руку C’Aндарака.
Перманентное сатори сопровождает шушпанчика всю жизнь, – слегка фыркнув, отозвался наконец Дини, вновь как будто бы даже ласково взглянув в глаза цвета тёмного шоколада. – Вы озвучили моё понимание дружбы, доктор, только что. И знали бы вы, какое количество неглупого, в общем, народу, отнюдь не вулканского, пыталось мне доказать, что «подносить стрелы» – это вовсе не дружеский поступок, медвежья услуга, что друг должен быть суров и справедлив, указывать на ошибки, не отходя от кассы, потому что «Платон мне друг, но истина…», – улыбка стала совсем тёплой, даже с трудноуловимым оттенком лукавства: – Вам не нужна истина, доктор? Вам нужен я и вы предлагаете мне дружбу?     
Неро шевельнулся, выпуская волосы из пальцев, и вторая рука тоже выскользнула из-под ладони вулканца – навигатор приподнялся на локтях. В этом положении неудобно было смотреть в глаза, но сейчас этого и не требовалось, слова лучше подбирались вот так, словно прочитанные на двери напротив изножья кровати.
Есть такой приём в видеомонтаже – уход в чёрное, затемнение, когда краски мира постепенно пропадают, поглощённые тьмой. Забыть непереносимое в своей яркости, поглотить, пропустить внутрь себя, впитать под зеркально-чёрную чешую, – этому Неро учился после детства, учился до сих пор, уже достигнув мастерства. И как же много сил нужно, чтоб снова полыхнуло этими цветами, опять увидевшими свет!.. 
Иногда сильная воля ломает саму себя, – сказал штурман негромко. – Допускаю, что мне нужна возможность её расслабить. Вообще – она мне лет... много как нужна. Но я ж умею того... терпеть и сублимировать, – он усмехнулся и качнул головой почти досадливо: – Вот... есть человек, который мне хочет помочь – реально хочет. И я знаю, что если я доктору Адамсу всё вот такое выложу – он будет счастлив. Но я не могу. Я – не могу. А с вами… мы попробуем, только, если можно, не сегодня, – лишь сейчас зрачки встретились со зрачками. – Но обязательно, – ресницы опустились, Неро явно устал. – Можно мне ещё попить? А я пока подумаю о предвкушении.

[NIC]Неро Дини[/NIC] [STA]«Хрустальный штурман»[/STA]
[AVA]http://sd.uploads.ru/xtiF8.jpg[/AVA]
[SGN]

Со щитом, а может быть, на щите

Космонавигатор. Да, в коляске, а что такого? Голова у него работает, руки на месте, а остальное… по космосу, в конце концов, не пешком путешествуют, и пути в нём прокладывают не пешие. Почему он в допотопной коляске, а не в экзоскелете? Почему вообще не вылечен, при высочайшем-то развитии медицины? Ну… есть нюансы. В результате «какой-то невнятной локальной космической войны» и плена у него вместо обычной последовательности генов в ДНК некая каша, в его генетическую цепочку вмонтированы фрагменты десяти различных видов ксенобиологических существ, и это отнюдь не безобидные зверушки. При малейшем повреждении, влекущим за собой усиленное деление клеток, наступит неконтролируемая мутация организма. Он человек лишь в пропорции один к десяти. Он человек лишь до первой царапины или серьёзного ушиба.
Внешний вид: униформа навигатора Звёздного флота Федерации. На коленях иногда неуставной плед.
С собой: коляска инвалидная http://s7.uploads.ru/t/CKJje.jpg

[/SGN]

Отредактировано Эдвин МакБэйн (31-05-2021 17:24:02)

+3

29

Как расплавленной магмой могла течь любовь, сметающая все на своем пути и превращающаяся в страсть обладания, в похоть, во вскипающую лаву, выжигавшую все на своем пути; как поднималась откуда-то изнутри ярость, черная, застилающая глаза вязкой зеленоватой нефтью, липкой, не дававшей вдохнуть; как любая эмоция — любая, даже самая светлая, заполняла его полностью, не оставляя больше места ни для чего, даже для него самого…
…так вспыхнула радость, горькая-горькая, как неправильно заваренный чай в бьющей ключом кипящей воде; горечь на корне языка, сладость на самом кончике, терпкая, раскрывающаяся цветком, высушенным и мертвым, но таким ласковым в этой воде, что цвета, смешанные и выдержанные, то и дело пытались выскользнуть из сознания, развеиваясь паром.
— О телепатии я могу рассказать вам позже, за пределами подобных встреч… или в их рамках, если вы пожелаете услышать это именно здесь, — он позволил себе улыбнуться чуть шире, и руки его почти не дрожали, ощущая уверенное уже-спокойствие с той стороны. — Вряд ли, конечно, я сделаю это сильно подробнее, чем общерасовые лекции, однако показать и объяснить разницу между уровнями со-переживания и со-ощущения должно выйти легко. Ваш разум, Неро, позволяет ожидать куда большего, чем те результаты, которые обычно показывают люди.
…это тоже было комплиментом. Может быть, чересчур несдержанным, может быть, слишком резким или неверным для человека, но кисть, сорвавшаяся с бумаги, плеснула краску прямо в воздух, заискрившийся переливом цветов.
Нужно было отстраниться от всего этого — от скользящей по перспективе комнаты-кельи-кабинета глизали, от растекшейся по ободку зрачков гуаши, от золотой туши, залившей вспышкой искрящегося света все, куда падал теплый отблик от светящихся точек на стенах… Нужно было не видеть, спрятать в ресницах, как прятался там же восход каждой из трех звезд Вулкана. Не слышать, не ощущать, как под пальцами бьется неразличимый для других, но такой четкий для него пульс — чуть ускорившийся и снова замедливший отсчет.
Выдох. Вдох. Забивший легкие алый песок Вулкана кольнул гортань и с шелестом растворился в зеленой крови, не давая странной, слишком яркой цветности обрести объем и звук.
— Я предлагаю… — фраза застряла в горле, ободранном песком, и пришлось еще раз выдохнуть, чуть более шумно, прочищая дыхательные пути, — я предлагаю вам помощь там, где она будет необходима, и свое молчание там, где она будет не нужна. И разумеется, молчание обо всем, что вы посчитаете нужным мне сказать — включая действия и бездействия, которые прямо или косвенно могут повлечь вред вам или другим.
Фразу «или мне» он исключил специально — в конце концов, он не был капелланом, который имел право давать подобную клятву, но сама его роль была чем-то к этому близка, если бы были капелланы богов, позволяющих то, что ему приходилось делать. Божество полевой хирургии… пожалуй, именно такому существу, близкому к тому, что делал он сам, пусть и на физическом уровне, а не в сознаниях, он мог бы поклоняться, если бы родился на несколько десятков веков раньше; но это было уже неважно.
Кисть, обернувшаяся скальпелем, ласково коснулась над яремной веной, и кровь — пока еще не малахит, всего лишь полупрозрачная бирюза — разводами повисла перед глазами, когда он поднялся, отстраняясь на шаг, как в танце или в бою. Пальцы, еще хранившие чужое тепло, не шевельнулись больше необходимого, хотя это стремление, почти инстинктивное, и владело им — двинуться, вернуться обратно, касаться, со-ощущать.
— Прошлое — это отражение в глазах шушпанчика, и к нему мы тоже вернемся в тот момент, когда вы будете готовы. И к прошлому, и к шушпанчикам, и ко всему, что вам будет необходимо сказать. Но все же предвкушение, да, вы абсолютно правы, — развернуться спиной было легче. Не ожидать удара — еще легче, хоть и казалось в этом снова горьковато-неправильное, когда не ждешь его только от тех, кто уже стоял рядом с оружием ли в руках или с приборами.
Но это тоже должно было стать неважно. Важен был репликатор, код на котором опять набирался наощупь. Важен был Неро. Все остальное не имело никакого значения.[NIC]С’Андарак[/NIC][STA]ходит страшная правда[/STA]

+3

30

Какие-то реплики психолога, уже отзвучавшие, раскрывали смысл с задержкой – ещё один признак утомления, очевидный: навигатор откровенно опаздывал реагировать. Наверное, оно, запаздывание, не стало бы настолько заметным, если б он просто принял к сведению некоторые слова вулканца, но ведь это было бы неблагодарностью, верно? Не ответить, показаться (и оказаться, что особенно скверно) неблагодарным – куда хуже, чем выглядеть тормозом, поэтому Неро сморгнул негу спонтанной микро-медитации, секундное зависание разума без чувств и мыслей, и отозвался даже вполне энергично: 
Естественно, я пожелаю! – вторая рука подтянулась тоже, и подогнулась, давая опору верхней части корпуса, штурман приподнялся на локтях. – Как можно отказаться от такой шикарной возможности узнать об интересном из первых рук, увидеть изнутри, как оно работает. Вы же мне уникальные знания предлагаете, потому что лично окрашенные, уникальный опыт. От такого не отказываются.
Дошел следующий смысл (с непозволительной задержкой) – и ещё секунду корианец сосредоточенно щурился на не шибко выравненную противоположную стену цвета песка на туманном рассвете, подбирая слова, потом всё-таки качнул головой и едва ли не поморщился.
Вы льстите мне, доктор, – наверное, правильнее было бы смягчить это замечание улыбкой, и тогда бы оно даже за шутку сошло, но Дини не улыбнулся, смотрел на С’Андарака вдумчиво, но рассеянно, – безбожно льстите. Вернее, приписываете мне не мои заслуги. Разум… да, он неплох, для человека – очень неплох, но его емкость – всего лишь случайно доставшийся дар, выигрыш в генетическую лотерею, а за его тренированность с младенчества, «разношенность», так скажем, следует благодарить родителей и воспитателей. Единственное, пожалуй, именно моё достижение – то, что я им охотно и умело пользуюсь, не даю покрыться пылью, зарасти паутиной в углу.
Попробовал один раз, но жизнь праздного латонского туриста, наблюдающего за морскими волнами, чайками, круговращением загорелых и не очень тел вокруг пестрых пляжных зонтиков, обернулась такой ледяной, беспросветной до воя тоской, что «как вспомню, так вздрогну». Даже не фигурально – Неро и впрямь шибануло ознобом по загривку, стоило только мелькнуть перед глазами этой картинке беспечного и бесконечного праздника жизни. Нет, избави боже! – навигатор торопливо мигнул, меняя кадры на экране внутреннего зрения, и снова чуть нахмурился: вулканец сказал важное, очень важное. Похоже, такое не говорят просто пациентам? – пауза затягивалась, придавая ещё больший вес сказанному и пока не сказанному, словно сгущая нежно-золотистый воздух, превращая его в сироп.
Кактусов шушпанчики не едят, у них другие способы, да? Вы же понимаете, osu, что от такого предложения я тоже не откажусь? – тихо спросил штурман уже у сандараковой спины. – Вы предлагаете мне исповедь, но исповедь взаимную, я верно понял? – вот теперь тень улыбки прошла в потеплевшем на пару мгновений взгляде, психолог этого не увидел бы, даже обернувшись. – Знаете, странно, – Неро говорил ровно, раздумчиво и абсолютно откровенно. – Я могу доверить, допустим, Барони, или дяде... мистеру Мори все, но не это. Это не страх, это не недоверие. Это... не знаю. Причем, полагаю, не будь мы с ними знакомы так близко – все бы как раз получилось. Это нечто из того же ряда, что в юности я матери не мог, например, сказать, что влюблен. Не мог рассказать о самом факте, не мог рассказать, как и в кого. Вернее – не хотел. Хотя мама знала обо мне все. То есть вообще все. Кроме этого, – пауза на вдох – и ещё одно точное признание: – Это было моим сокровищем, моим светом и моей тьмой, хотелось укрыть его от всех, – следующая пауза была не дольше, но плотнее, незаметно для себя севший штурман безумно сверлил глазами стену, потом снова качнул головой – устало. – Вообще смешно: мне хочется, чтоб мои тайные... желания, удовольствия и страхи были только моими, чтоб о них не знали. Но вот они только мои – и чот как-то тяжеловато. – Он почти зло усмехнулся: – «Лиловый шар», блин... нечто закапсулированное, что можно отдать очень аккуратно и на время. Катра… наверное, я всё-таки действительно чем-то близок вулканцам.
И поднятый взгляд встретился со взглядом психолога.   
[NIC]Неро Дини[/NIC] [STA]«Хрустальный штурман»[/STA]
[AVA]http://sd.uploads.ru/xtiF8.jpg[/AVA]
[SGN]

Со щитом, а может быть, на щите

Космонавигатор. Да, в коляске, а что такого? Голова у него работает, руки на месте, а остальное… по космосу, в конце концов, не пешком путешествуют, и пути в нём прокладывают не пешие. Почему он в допотопной коляске, а не в экзоскелете? Почему вообще не вылечен, при высочайшем-то развитии медицины? Ну… есть нюансы. В результате «какой-то невнятной локальной космической войны» и плена у него вместо обычной последовательности генов в ДНК некая каша, в его генетическую цепочку вмонтированы фрагменты десяти различных видов ксенобиологических существ, и это отнюдь не безобидные зверушки. При малейшем повреждении, влекущим за собой усиленное деление клеток, наступит неконтролируемая мутация организма. Он человек лишь в пропорции один к десяти. Он человек лишь до первой царапины или серьёзного ушиба.
Внешний вид: униформа навигатора Звёздного флота Федерации. На коленях иногда неуставной плед.
С собой: коляска инвалидная http://s7.uploads.ru/t/CKJje.jpg

[/SGN]

Отредактировано Эдвин МакБэйн (21-06-2021 02:44:05)

+3

Быстрый ответ

Напишите ваше сообщение и нажмите «Отправить»



Вы здесь » Приют странника » Глава 4. Четыреста капель валерьянки и салат! » Сезон 4. Серия 165. Ниже уровня пены