Приют странника

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Приют странника » Глава 2. Виварий » Сезон 2. Серия 7. Семнадцать мгновений зимы


Сезон 2. Серия 7. Семнадцать мгновений зимы

Сообщений 1 страница 18 из 18

1

Время действия: 1947 г., начало февраля.
Место действия: Швейцария, клиника Салем Шпиталь, холл.   
Действующие лица: Эдит Спенсер (Лили-Энн Тэйлор), Мортимер Спенсер (Малькольм Рокколини), Гилерми де Карвальу (Рамон Родригез-Кабос), сестра Изабелла (Юлия Звягинцева), сестра Джермана (Элеонора Рыткевич), Ник Бойко (Алекс Герман), Лоран Лефевр (Эдвин МакБэйн).

http://forumuploads.ru/uploads/000d/ad/95/2/71241.jpg

0

2

Мало что Эдит ценила в своей жизни так, как хороший, качественный маскарад. Ей в нем нравилось абсолютно все – и долгий выбор костюма, и свобода, которую дарила маска, становящаяся на недолгое – ах, какое недолгое! – время истинным лицом, и возможность примерить на себя совершенно иную личину, характер и манеру поведения. Но более всего Эдит любила игру в угадайку. Узнать среди толпы своего знакомого, или того самого, с кем назначена встреча. Узнать не по заранее обговоренному костюму – фи, это редкостный моветон, господа! – а по тем мельчайшим деталям, которые он изменить забыл.
Это было сродни танцу. Когда ты стоишь перед партнером, чувствуя сквозь ткань платья, как горячи его ладони и как подрагивают его пальцы в нетерпеливом желании подхватить за талию и закружить, уводя на самый центр зала. Лицо спокойно, но ты отмечаешь, как уже пляшут в глазах искорки танцевального безудержного безумства, как подрагивают уголки губ, удерживая улыбку. И сердце твое начинает биться в такт чужому, и вы дышите в унисон, и всей кожей ожидаете того первого движения, с которого начнется… этот танец, этот вечер, эта жизнь, что продлится, пока играет музыка.
Конечно, в идеале не знать, что за танец тебя ждет. Двигаться под музыку, откликаясь на малейшие движения, а потом – просто намеки на движения партнера. Чувствовать его, как продолжение себя, а потом и вовсе стать одним целым. В таком танце открывается вся суть, в нем невозможно солгать или покривить душой.
Ах, как же она любила такие танцы! Как жаль, что их в ее жизни было так немного. Может, именно поэтому она и выбрала эту работу? Дабы иметь возможность хоть как-то утолять жажду танцев и маскарада, коих в ее обыденной жизни было так немного и без которых она была так… нет, не скучна, но пресна. Как облатка на языке под рождественские гимны, вкус от которой не смыть никаким вином.
Эдит вздохнула, ласковым привычным жестом погладила набалдашник своей трости затянутой в замшевую перчатку ладонью, и откинулась на спинку парковой скамьи, закинув руки за голову. Скамейка стояла на отшибе, и идти до нее пришлось прилично, но зато никто не увидит, как леди Спенсер, совершенно неприлично и вопреки предписаниям врачей, сидит на ней, скрестив ноги по-турецки, и, запрокинув голову, пялится в небо. Но что поделать, ей так лучше всего думалось, а подумать сейчас было о чем.
Это ощущение пришло совсем недавно. Всего пару дней как. И поначалу она подумала, что ей просто показалось. Но с каждым часом, чем больше она задумывалась о происходящем в стенах этого, несомненно, богоугодного заведения, тем сильнее оно становилось. Ощущение грандиозного маскарада, на который ее пригласили, не предупредив. И тот, кто прислал ей это приглашение, скрывается среди пока еще не разгаданной толпы и ждет – угадает? Согласится на предложенный танец? Позволит себя вести или нет? Сорвет маску, или он снова ускользнет, как когда-то?
Уверенности не было, фактов не было, не было ничего, кроме этого ощущения и предчувствия, от которого губы сами расползались в хищной, совсем не положенной благовоспитанной леди предвкушающей улыбке.
Ну что ж, голубчик, посмотрим! Нам не привыкать крутить маскарадный костюм из скатерти и портьер. А маска… Зачем она, если ты моего настоящего лица толком-то и не разглядел. Разглядел бы – сбежал бы намного раньше и не оставил бы о себе столь вещественного напоминания.
Эдит глубоко вдохнула морозный воздух и прищурилась, наблюдая, как сверкают в солнечном свете крохотные снежинки. Если смотреть сквозь ресницы – весь мир словно припорошен золотистым порошком.
Главное – не спешить. Она ждала семь лет, подождет еще немного. Главное не спугнуть. Главное – выждать тот самый момент, когда бедро к бедру, глаза в глаза, рука в руке и пульс на двоих. И тогда их техническая ничья, так или иначе, но разрешиться.
Леди Эдит Спенсер сладко потянулась и спустила на землю ноги. Встала со скамейки, поправила воротник теплой пелерины и неспешно направилась обратно, привычно прихрамывая и опираясь на свою верную спутницу.
Сюзи. У каждой памятной вещи должно быть имя, не так ли, голубчик? Понравится ли оно тебе?
[NIC]Эдит Спенсер[/NIC] [STA]Та женщина[/STA]
[AVA]http://forumuploads.ru/uploads/000d/ad/95/772/13339.jpg[/AVA]

+5

3

Быть отхлестанным розгами, как когда-то за перец, не хотелось. Но не сказать дорогой – золотой, бриллиантовой, во имя Её Величества, да какой угодно – кузине, виконтессе Спенсер из Стерлингшира, было бы верхом... Верхом...
Так и так за ухо оттаскает.
– Кузина!
Восторг и облегчение барона можно было прочесть по лицу с «жесткой верхней губой», но мягким лбом. Она возвращалась с прогулки вместе с «Сюзи»! Значит, до порога ни слова, а после порога... Так, ещё пару шагов навстречу...
– Дорогая кузина, нам очень нужно поговорить!
Мортимер подал локоть, покосился на трость – то ли соперница, то ли орудие наказания за грехи его – и одними губами добавил: «здравствуй, Сюзи». Трость удовлетворенно заблестела. Возможно, сегодня она не будет жаждать его крови.
Так, а теперь выдержать паузу. Мортимер не в пример слабо улыбнулся вежливым юным леди на посту медсестры, улизнул в сторону от уверенно несущегося по коридору мальчика и его воспитательницы, бегущей за ним с отставанием в пять метров, а виконтесса Эдит, леди Спенсер из Стерлингшира, так и шествовала: с Сюзи и вдоль стеночки. И зачем, спрашивается, предки выдумали этикет и подставление локтя...

[NIC]Мортимер Спенсер[/NIC] [STA]И целого мира мало[/STA] [AVA]http://forumuploads.ru/uploads/000d/ad/95/2/81532.jpg[/AVA]

Отредактировано Малькольм Рокколини (01-04-2020 16:25:12)

+5

4

http://forumuploads.ru/uploads/000d/ad/95/772/12658.jpg

Признаться, Эдит несколько увлеклась своими размышлениями и непрошеными воспоминаниями.  Настолько, что не сразу поняла, что успела не только вернуться в главный корпус, но и сдать в заботливые руки свою пелерину и даже отправиться знакомым уже до мелочей маршрутом в сторону малой гостиной, где в это время подавали поистине волшебный пунш – самое то после долгой прогулки на свежем морозном воздухе. Да что там – даже появление голубчика-кузена проскользнуло мимо ее восприятия.
Эдит только головой покачала, когда внезапно обнаружила его подле себя, старательно подстраивающего свой размашистый и порывистый шаг под ее.
Стареет, видимо. Сентиментальное погружение в себя становится все более привычным. Того и гляди – заведет кота и огромные пяльцы, на которых будет мелким стеклянным бисером вышивать что-нибудь библейское. Сотворение Адама, например. Или искушение Евы Змием. И, несомненно, с соблюдением всех мелких деталей, за исключением анатомических. Ибо какая благовоспитанная леди опустится до каких-то там маловажных деталей? Тем более анатомических.
Эдит настолько живо представила себя в накрахмаленном белом чепце, вышивающую, подслеповато щурясь и неодобрительно поджав губы, двух бесполых пупсов, что ей нестерпимо захотелось сотворить что-то вот эдакое, надежно разбивающее этот жуткий образ. Например, пропрыгать на одной ножке или вызвать на дуэль какого-нибудь чопорного джентльмена.
Чопорных джентльменов поблизости не наблюдалось, а разнывшееся бедро тактично намекало, что идея с прыжками тоже, мягко говоря, не фонтан. Приходилось довольствоваться тем, что имелось.
Эдит на ходу перебросила трость из правой руки в левую, и уцепилась за выставленный крендельком локоть, притягивая кузена поближе к себе.
Есть новости от Евы, голубчик?
Что не говори, а в теплых семейных отношениях есть несомненные плюсы. К примеру, вести праздные беседы, совершенно неинформативные и даже скучные для праздных чужих ушей, но интересные для себя. И хотя она виделась с женой брата совсем недавно – на Рождество, она уже успела соскучится и по ней, и по очаровательной Элли и по крошке Майлзу. Ах, какую замечательную снежную баталию устроили они втроем в парке поместья! Предаваясь этим прекрасным воспоминаниям, они добрались до гостиной и заняли столик у окна, который Эдит уже могла называть своим. Опустившись в любезно пододвинутое Мортимером кресло и попросив принести пунша на двоих, леди Спенсер откинулась на удобную высокую спинку, вытянув ногу так, чтобы бедро поменьше о себе напоминало.
Ну-с, Тигра Тим, что у нас плохого?
Это место неспроста было ее любимым. Оно давало великолепный обзор на всю гостиную, позволяя ненавязчиво наблюдать за всеми, кто в нее входил и выходил. А также было в некотором отдалении от остальных гостей, давая возможность вести разговор тет-а-тет, не опасаясь быть услышанными.
В Салем Шпиталь трудно было бы найти более подходящую и безопасную норку для несомненно важного, не терпящего, по мнению Тима, отлагательств разговора.
[NIC]Эдит Спенсер[/NIC] [STA]Та женщина[/STA]
[AVA]http://forumuploads.ru/uploads/000d/ad/95/772/13339.jpg[/AVA]

Отредактировано Лили Энн Тейлор (06-04-2020 21:29:48)

+2

5

Наверное, если бы о Гилерми Матеуше Педро де Элькантра Жоан-Карлосе Хавьере де Паула Леокадио де Карвальу писали книгу, она бы называлась «Почувствуй себя тенью»: держаться в тени, сливаться с тенями, выходить из теней, возвращаться в тени, плести заговоры, интриги – и не расставаться с сутаной.
Поначалу сложнее всего было именно свыкнуться с нею, такой на первых порах неуклюжей и неловкой. Это теперь она стала второй кожей, ещё одним, да нет же, первым и самым действенным оружием в борьбе с этим миром!
Ну скажите, кто заподозрит, что этот образчик благочестия способен быть не тем, чем он кажется, смиренный такой и уравновешенный...
А вообще, если б о Гилерми Матеуше Педро де так далее и тому подобное де Карвальу писали книгу, она б называлась «Почувствуй себя идиотом». Серьёзно.
Если бы Матеуш получил хоть какой-нибудь намёк от заказчиков, он бы имел возможность хоть что-то делать. Наблюдения, выводы. Проводить параллели. Не вслушиваться в собственную интуицию, а искать логические обоснования, почему ему нужен именно этот (а может, вон тот?) человек.
Привычно соблюдая внешнюю невозмутимость, ни на йоту не отступая от привычных ритуалов, Гилерми внутри сходил с ума. Вчера даже видел сон наяву: как он подходит к одному из врачей, обладателю густой шевелюры, со спины, касается пальцами волос на его затылке, и голова мужчины раскрывается перед ним, как ноты на пюпитре. И начинает звучать музыка, кошмарная, грозная, страстная, сминающая весь мир, и становится понятно, вот это – тот самый человек...
Проснувшись, Матеуш не смог вспомнить даже, какого цвета были волосы врача из сна.
Эх!.. Вот бы обрести наяву способность видеть мысли людей!..
И как-то чувствовать их заранее, чтобы не удивляться, например, входя в гостиную.
Вoa noite, о, desculpe-me, добрый вечер! Синьора Спенсер, синьор Мортимер, – вежливые улыбки, светские поклоны, всё, как и положено носителю сутаны.
Первое оружие в действии, да.
[NIC]Матеуш де Карвальу[/NIC] [STA]Ad maiorem Dei gloriam inque hominum salutem[/STA]
[AVA]https://sun9-50.userapi.com/c857420/v857420430/1c00ef/GCI0V7kPqYw.jpg[/AVA]

+4

6

—..и тогда он сообщил, что на тех частотах, которые засекли в Новом Сассексе, передают не то, о чем рассказывал лорд Мейстон, и даже не то, о чем упоминала леди Азалия, вдова покойного Фельдлера, которая, как ты помнишь, состояла в очень близких отношениях с господином секретарем, но и, более того, уже год как была отстранена от Ее Величества за...
Глаза Мортимера, наконец распутавшего эту задачку двухмесячной давности, ещё посветились и потухли. Он же разгадал. Он же додумался. Он же спросил у лорда Мейстона, о котором отзывалась нелестно экономка леди Азалии, которая состояла в отношениях... А, к черту! К черту!
– А, Ева. Ева хорошо.
Мортимер нахмурился, вспоминая:
– Два дня назад прислала открытку с рождественским фото. Майлз на нём опять не удался. Ева жалуется, что Снуффи жуёт её гольфы, говорит, опять подорожало мыло, экономка тратит на него бешеные деньги. Что-то подсказывает мне, что дело не в мыле, а в экономке. Но, в конце концов, разве у нас недостаточно денег, чтобы оплатить завышенные чеки? Хотя это оскорбительно. А Элли шлёт тебе воздушный поцелуй, она уже в пансионе, учится... Здравствуйте, мистер де Карвальу.
Язык завернулся в трубочку, губы завязались бантиком. Ну не любил Мортимер, не любил иезуитов! И если жесткая верхняя губа это скрадывала, то жест выдавал с потрохами. Он честно постарался не прятаться за сестру, но галантно отодвинул для неё кресло, а сам сел подальше. По правую руку. Нельзя же загораживать кузине обзор и мешать ей вести тактические... Стратегические... Мортимер не до конца понимал, в чем разница между тактикой и стратегией в данном случае, но кузине видней.
Мистер из Латинской Америки – а Мортимер узнал бы чистого испанца, нет, Матеуш де ктоонтама не был испанцем! – был максимально некстати.
– А плохого у нас, дорогая кузина, цены на мыло и печальная картина в целом.
И Мортимер поиграл выразительно бровями. Для острастки. Выгнать бы ещё этого мистера, он бы сейчас такое рассказал! Даже леди Амалия с её рассказами меркнет перед его гениальной, невероятной догадкой... А ещё приёмник сломался. В очередной раз.

[NIC]Мортимер Спенсер[/NIC] [STA]И целого мира мало[/STA] [AVA]http://forumuploads.ru/uploads/000d/ad/95/2/81532.jpg[/AVA]

+5

7

И не говори, голубчик, – сочувственно покивала головой Эдит. – Цены на мыло – поистине ужасают. Куда только смотрит парламент? – она положила ладонь Мортимеру на запястье и ласково сжала, призывая успокоиться и еще немного потерпеть.
Не нужно было служить Ее Величеству, чтобы понять - кузена буквально распирает от еще не высказанного ей Самого Важного. Достаточно было быть хорошей сестрой. А сестрой Эдит была хорошей, пусть и всего лишь двоюродной. И чем дольше Тигра Тим будет вынужден хранить это Самое Важное в себе, тем сильнее будет его недовольство их внезапным гостем в частности и всем миром в целом. А Эдит не любила, когда у кузена портилось настроение и он расстраивался.
Жаль, очень жаль, что нельзя попросту взять и развернуть Матеуша де Карвальу восвояси – в работе своей Эдит достигла поистине даосского просветления в понимании того, что случайности не случайны. И уж если святой отец решил нарушить их уединение – на то была причина. Осталось только понять, какая.
Ну и, если быть совсем уж честной и не лукавить с собой – отец де Карвальу ей, пусть и чисто эстетически, но нравился. Ну была у леди Спенсер маленькая и такая женская слабость к красивым мужчинам в черных сутанах и белых воротничках – единственному, ради чего вообще имело смысл связываться с католичеством в любом его проявлении, по ее скромному суждению.
Boa noite, santo pai. Que reunião agradável, - она доброжелательно улыбнулась предположительно все же святому отцу и кивнула на пустующее кресло по левую от себя руку. – Sente-se, por favor. Мы, как люди исключительно светские, совершенно не сильны в понимании душ излюбленных творений Божьих, и ваш совет был бы как никогда кстати. Как вы считаете – может ли необходимость признаться в собственном  бедственном финансовом положении страшить сильнее нежели воровство? Оправдывает ли его стремление сохранить лицо перед остальными, или же это пестование гордыни? И как следует поступить доброму католику - лишить нерадивого слугу места – несомненно, с соответствующими проступку рекомендациями, разоблачить и добиться покаяния, или же оставить все в руках Божьих и закрыть глаза – ведь потеря не так уж и велика, и во всем остальном к человеку нареканий нет? Кстати, здесь подают чудеснейший пунш. Настоятельно рекомендую попробовать, если еще не успели.
[NIC]Эдит Спенсер[/NIC] [STA]Та женщина[/STA]
[AVA]http://forumuploads.ru/uploads/000d/ad/95/772/13339.jpg[/AVA]

+3

8

Синьора Эдит Спенсер.
Синьор Мортимер Спенсер.
Эдит Спенсер...
Мортимер...
Ар-р-р-р-раскрытая книга, грозная музыка...
И улыбка.
И сутана: когда так смиренно улыбается иезуит, даже совершенно незнакомые с ним, с этим иезуитом, люди вполне могут догадаться, что тут что-то не чисто...
Нет! Не могут. Не должны. Чтобы никто не почуял ни даже намёка на бессильное рычание Матеуша. Иезуит, понимаете ли. Скромно опущенный взгляд, непроглядно-чёрная, идеально чистая, ни ворсинки лишней, сутана... в её черноте безвозвратно растворились ощутимые даже в движении воздуха волны недовольства Мортимера.
Матеуш едва-едва заметно взмахнул длинными ресницами, кивая ещё раз – смиренно кивая! – на ответное приветствие синьора Спенсера.
Боже! О, сделай так, чтобы этот сноб и зазнайка ни-ка-ко-го отношения не имел к тем, кого необходимо неведомым образом вычислить Гилерми.
Как вы считаете... – о, синьора не сочла зазорным снизойти до обращения к Матеушу.
Ну-ну.
Он слушает. Он само внимание. Он понимающе кивает при упоминании бедственного положения, он негодующе сдвигает брови на слове «воровство».
Он уверен и даже более чем уверен, что синьора Спенсер давным-давно уже приняла то решение, которое именно она считает нужным. Матеуш на её месте устроил бы скандал «нерадивому слуге», да такой, чтоб звенело по всему миру... ах да! Это же вовсе не один из слуг Эдит проштрафился, конечно же, как только Гилерми мог подумать, что в её окружении вдруг отыскался шельмец и вор...
Скорее всего, от него ждут, что он сейчас елейным голоском примется убеждать синьору передать хозяину того нерадивого совет оставить всё в руках Божьих...
Не дождутся.
Синьора, всё в руках Божьих. И, раз вы сейчас задаёте мне этот вопрос, это происходит лишь потому, что господь наш стремится испытать наши души на крепость и проверить их чистоту. «Всякого человека, поскольку он человек, следует любить ради Бога, а Бога - ради Него Самого», как говорил Блаженный Августин. А если мы любим, мы должны и прощать. Однако Генрих Гейне говорил так: «Бог простит меня, это его профессия». Так не получается ли, что мы здесь, на земле, прощая братьям своим их прегрешения, берём на себя обязанности Бога?.. я бы предпочёл отрубить вору руку. Заклеймить его.
И – опустить глаза так, чтоб не было заметно, что он фотографирует в памяти реакцию Спенсеров.
Пауза.
Пауза короткая, потому что он должен успеть заговорить до того, как Мортимер или Эдит что-то скажут:
Но в наши дни так уже не поступают. Однако имеются не менее действенные способы, вы их уже называли. Единственное, я бы не стал добиваться раскаяния. Лишняя трата нервов и сил. Нам, добрым католикам, к вящей славе Божьей, следует чтить восьмую заповедь: не укради. И помогать осознать всю глубину их падения тем, кто уже оступился.
Вот теперь можно и посмотреть в глаза синьоре Спенсер.
И слушать интуицию: Может быть, Эдит знает того, кто знает, в ком таится то, что ищет Матеуш?
Спросить напрямую нельзя.
Намекнуть... как?
Ах, да! Вы уже не первая хвалите местный пунш! Если всё в руках Божьих, то, может быть, эта встреча – знак того, чтобы мы встретились и ещё раз? Вдруг у нас есть, что сказать друг другу за дегустацией результата здешних традиций...
[NIC]Матеуш де Карвальу[/NIC] [STA]Ad maiorem Dei gloriam inque hominum salutem[/STA]
[AVA]https://sun9-50.userapi.com/c857420/v857420430/1c00ef/GCI0V7kPqYw.jpg[/AVA]

+4

9

пост написан совместно с Лораном)

Ах, Лоран, Лоран, бедный мальчик!
Надо бы так о нём думать, надо бы желать его пожалеть...
Джермана мысленно фыркнула: так ли он беден, этот мальчик! Нуждается ли он в жалости!
Нет уж. Ей всегда казалось, что для таких, как он, отмеченных Богом, самое обидное, что только могут придумать окружающие – это и есть жалость.
Как же ей хотелось от души залить жарким ядом колкостей всех этих жеманных кумушек обоих полов, нацепляющих скорбные маски при одном только звуке перемещений Лефевра! Собственно, она это постоянно и практиковала, когда он не слышал. Искренне каялась в грехе злословия, но ничего не могла с собой поделать.
В наши дни редко можно встретить сильного мужчину.
Что поделать, если на некоторых из них нужно сначала посмотреть под другим углом, чтобы как следует оценить всю их силу.
Кряп-шкреп... кряп-шкреп, – щёлкал разболтавшийся болтик где-то рядом с левым задним колесом. Странно вот, пока были на улице, его не было слышно. Может, потому, что сестра Джермана позволила себе слишком громко смеяться?
Может быть, не стоило провоцировать Лорана вспоминать столько анекдотов... но как, как она могла отказаться услышать из его уст, его красивым поставленным голосом вот хотя бы этот древний-древний, вероятно, родившийся на свет одновременно с первым же увеселительным заведением анекдот! Как известно, не согрешишь – не покаешься.
А ещё, а ещё я вспомнил! Погоди, сейчас, кха-кха-кха, – Лоран сделал героическое усилие, задавив хохот после Джерманиного неимоверно скромного и проникновенного  «Сегодня вас поимела сестра Мария» (в том, что она осмелилась его – и не только! – рассказать, монахиня уже покаялась, Господь всё видит). – В общем, три монашки в возрасте рассказывают о своих детях, оставленных в миру. Значит, первая говорит: «У меня сын стал священником, его называют «Ваше преподобие». А вторая тут же: «А мой сын стал епископом, и его величают «Ваше преосвященство!». А третья молчит, молчит, молчит...
Лоран и сам замолчал, войдя в роль престарелой монахини. Джермана даже затаила дыхание, ожидая финала:
Две первых толкают ее локтями, мол, что же ты, давай, хвались! И третья так мечтательно: «Мой сын греховный, работает в стрип-баре. Но когда он идет по подиуму, вокруг кричат ему: «О-о-о, Бо-о-о-оже!…».
Джермана едва сумела удержаться на ногах – и немало ей помогла в этом коляска Лорана. И его крепкая рука на плече.
Обессиленно приваливаясь грудью к спинке «персонального транспорта» Лефевра, Джермана хохотала и хохотала, хохотала и хохотала, и белый клобук сдвигался и от попыток удержать переставал быть белым, и снежинки в испуге таяли, едва касаясь её дыхания.
О Боже!.. Нет-нет-нет, Лоран, я нет, я не тебе, я не... о-о-о-о!.. О Бо-о-о-оже!.. О, мьсье Лефевр, как вы прекрасны! Как вы неподражаемы! О-о-о, о-о-о!.. О, нам точно пора в дом, точно-точно...
Мама, я замёрз или хочу кушать?.. – изменив голос на «маленького мальчика», тут же спросил Лоран.
Летом бы Джермана позволила себе сесть на землю прямо рядом с коляской Лефевра. Упасть и покатиться в экстазе по мягкой пыли и сочной зелени.
Но зима, но снег, но рясу и так уже пора стирать... вместе с ризой. И хитоном.
И вообще!
Ты, сын мой, и замёрз, – она поправила широкий шарф Лорана, сбившийся от холода, – и кушать хочешь. Нет-нет-нет, возражения не принимаются, в дом, в тепло и к столу!
Наверно, тогда коляска и издала первые «кряп-шкрябы».
Странным образом внутри дома Лоран, как всегда – как это лучше назвать? Наверное, цепенел. Начинал сразу говорить в разы тише, и лицо его теряло почти всю живость... Джермана могла лишь догадываться, почему он позволяет своей внутренней силе проявляться на полную только при ней, только когда никто более не слышит, не видит...
Она – монахиня. Она тоже, как он, вроде бы, и живёт в этом мире, но, в то же время, живёт по своим законам, отдельным, многим непонятным, ведь это же всем всегда кажется, что уж они-то понимают, как именно живут монашки (вот оттуда и все эти тонны анекдотов, один другого пошлее).
И как живут инвалиды.
Вот нет бы не замечать! Нет бы приложить буквально два грамма усилий – помогать преодолевать ступеньки и подавать высоко расположенные предметы – так нет же, куда проще спрятаться за маской скорбного сочувствия.
Может быть, потому Лоран Лефевр и становился по-настоящему сильным мужчиной рядом с сестрой Джерманой.
Да, она каждый день подходила к нему с одной и той же фразой: «Привет, Лоран! Я сестра Джермана, мы вчера договорились сегодня встретиться». Это же так несложно. Не сложнее, чем помочь с тарелками за столом или закатить коляску по пандусу.
Странным образом только в доме Джермана, наконец, заметила, что они, и правда, загулялись и изрядно замёрзли.
Зато теперь – тепло! Да! Тепло! Надо поскорее куда-нибудь к живому огню...
Ах, да! Вы уже не первая хвалите местный пунш! – донёсся ещё один знакомый голос.
Ха!
Вот они все, сколько бы их там ни разговаривало, и попались.
Пунш, пунш, пунш, ты слышишь это слово, Лоран? Ты слышишь? Ты знаешь, ведь первый пунш варили в Индии, и он так назывался, «паанш», потому что это слово означало «пять», пять элементов, из которых он состоял, ром, сахар, чай, горячая вода и лимонный сок! – Джермана ловко вывернула коляску и покатила её пошустрее, кряп-кряп-кряп. – Но здесь, я уже видела, готовят не барбадосский пунш, не плантаторский... здесь! Здесь в сухое красное вино от души насыпают разных пряностей и апельсиновых корок, разогревают всё, накрывают решёткой, и на решётке укладывают огромный кусок сахара, пропитанного ромом!.. И поджигают! И ром подливают. И так, пока, одно из двух, либо кусок сахара весь не расплавится, либо ром весь не выпьется!. Поехали-ка, посмотрим, присоединимся, кто там собрался пунш варить... Добрый день, господа! И дама!

За кадром звучали анекдоты: :)

«Мужик увидел надпись на дверях женского монастыря: «Секс с молодыми монашками — 500 у.е.». Постучал, открыла прелестная монашка, приняла деньги и говорит:
– Я пока приготовлюсь, а вы пройдите, пожалуйста, по коридору в последнюю дверь направо.
Мужик быстро прошмыгнул к указанной двери, открыл, снова попал на улицу, дверь за ним закрылась. Обернулся и видит на двери табличку: «Сегодня вас поимела сестра Мария». (сестра Джермана)

Монашка звонит в пожарную часть:
– Срочно приезжайте! Ко мне в окно кельи пытается влезть мужчина.
– Может вам лучше обратиться в милицию?
– Какая милиция? Зачем милиция? Ему лестница нужна!!! (Лоран Лефевр)

– Что такое сама невинность?
– Монашка, работающая на заводе по производству презервативов и думавшая, что это спальные мешочки для тараканов! (Лоран Лефевр)

Пьяный мужик валяется в луже напротив женского монастыря. Монашки вылезли в окна и прикалываются над ним.
Мужик усилием воли поднимает морду из лужи и орет:
– Да я завтра просплюсь приду и весь ваш монастырь перетр*хаю!
На следующий день проспался и стало ему стыдно. Собрался и пошел к монастырю:
– Простите, пожалуйста, перебрал вчера, не ведал что говорил!
Монашки, хором:
– Вали отсюда, трепло! (сестра Джермана)

Молоденькая монашка обращается к настоятельнице:
– Матушка, я согрешила. Что делать?
– Съешь лимон.
– Вы думаете, поможет?
– Помочь не поможет, но у тебя хотя бы не будет такая довольная физиономия! (Лоран Лефевр)

Священник едет на машине, видит идущую вдоль дороги монашку и предлагает ее подвезти до монастыря. Монашка садится в машину. Поп всю дорогу посматривает на монашку и вдруг кладет ей руку на коленку.
Монашка:
– Отец, вспомните 129-й псалом.
– Извините, сестра, но ведь плоть так слаба…
Священник убирает руку, но через некоторое время снова трогает монашку за коленку.
Монашка:
– Отец, вспомните 129-й псалом.
Священник снова извиняется. Так продолжается несколько раз. Наконец они прибывают в монастырь. Там священник смотрит в Библию, находит 129-й псалом и читает: "Ищи выше, и обретешь ты победу!"
МОРАЛЬ для женщин: если не хочешь остаться неудовлетворенной, выражайся яснее.
МОРАЛЬ для мужчин: запомни раз и навсегда: женщины никогда не говорят ДА прямо. (сестра Джермана)

Монашку отправили в командировку по делам монастыря. Села она в поезд, на следующей станции к ней в купе подсаживается шикарная, элегантная дама. Монашка смотрит во все глаза, затем спрашивает:
– Скажите, пожалуйста, сколько стоит Ваша шляпка?
– Шляпка,— отвечает дама,— одна ночь любви.
– Скажите, пожалуйста, сколько стоит Ваша шубка?
– Шубка, три ночи любви.
– Скажите, пожалуйста, сколько стоит Ваше колье?
– Колье, пять ночей любви.
Приезжает монашка в монастырь. Поздно вечером стук в дверь. Открывает монашка дверь и говорит:
– Идите Вы…, отец Афанасий, со своими карамельками! (сестра Джермана)

Трое монашек делятся переживаниями. Одна из них говорит:
– А я нашла во время приборки у настоятеля пачку порножурналов!
– Ах! А что ты с ними сделала?
– Конечно же, бросила их на помойку!
Вторая монашка перебивает:
– Это что! Вот я во время приборки у настоятеля нашла целую кучу презервативов!
– И как ты поступила?
– О, я взяла булавку и проколола их все до единого!
Третья монашка падает в обморок… (Лоран Лефевр)

Две монашки едут на машине по сельской местности. У них заканчивается бензин. К счастью, недалеко оказалась заправка, куда они добрались пешком. Подходят в кассу и говорят:
– Мы тут заглохли неподалеку, бензин кончился. Налейте нам в канистру.
Продавец:
– Канистры у нас закончились. Могу предложить только утку больничную. После операции досталась, как сувенир на память.
– Ну давайте хоть в утку! А то ж мы никак до заправки не доедем.
Налил он им бензина в утку, возвращаются они пешком к машине, заливают в бачок из утки. Тут мимо проезжает какой-то мужик на машине, останавливается, открывает стекло и со взглядом, полным уважения, говорит:
– О-о-о, сестры, мне бы вашу веру! (Лоран Лефевр)


[NIC]матушка Джермана[/NIC] [AVA]http://forumuploads.ru/uploads/000d/ad/95/2/406149.jpg[/AVA]

+5

10

Как давно он не смеялся вот так – беззаботно и звонко? Да, может, так отчаянно беззаботно, не имея ничего, кроме этой волшебной, золотисто-снежной минуты, кристально чистого и хрустально-хрупкого мгновения, он не смеялся никогда. Осыпавшиеся откуда-то с еловых ветвей снежинки щекотали нос, мороз пощипывал губы, слезинки от смеха, кажется, смерзались на ресницах, делая мир еще более кружевным и радужным. Пожалуй, впервые южанин Лоран, не выносивший холода, готов был согласиться, что зима может быть живым и веселым временем. Живым и веселым, как рассыпчатый и мелодичный смех идущей позади женщины. Словно тысячи серебряных бубенцов… Как давно он не слышал его? Да целую вечность! Целую темную, серо-черную, безнадежную, промозгло-стылую вечность, которую сейчас получилось забыть.
Удивительно, но беззаботности, веселью и смеху не мешали ни коляска, оставляющая борозды от колес на прогребенных аккуратнейше, но все равно заснеженных дорожках, ни меховая куртка, ни одеяло, укутывающее по-прежнему бесчувственные ноги, ни кусачий шарф, намотанный до носа, ни белая ряса матушки Джерманы, спускавшаяся из-под приталенной каракулевой шубки до самых носков ее белых зимних ботиночек – вся эта «амуниция», как иногда именовал одежду дедушка Анри, стала снова заметна лишь по возвращении – в гардеробной, когда пришлось от нее избавляться, а седенькая старушка из местных неодобрительно качала головой и поджимала губы: они, мол, выглядели неподобающе довольными для монашки и тяжелобольного – разрумянившись и давясь запоздалыми смешками.
А вот я еще не рассказал… – разминая в пальцах, замерзших и в перчатках, номерок, спохватился месье Лефевр, и громко фыркнул, покосившись на суровую гардеробщицу – вообще, на матушку, на его, Лорана, родную строгую матушку она походила куда больше, чем та, которая вот только что назвала его «сын мой». В ответ на его поддразнивание, ага.
Иго-го...* – не осталась Джермана в долгу и сейчас, сказав это почти одними губами.
А ему-то каково не заржать?! Француз фыркнул еще раз, разворачивая коляску, пока озорница в рясе подкалывала чепец, проглотил щекотавшее гортань хихиканье и притих под очередным укоризненным взором «повелительницы крючков и вешалок». Будто ему не тридцать четыре, а снова четырнадцать, ей-богу, и он привел домой одноклассницу, чтобы помочь ей с заданием по рисованию. Ну и. подумаешь, борода, подумаешь, апостольник, чепец и крест. Какая разница, если у нее щеки вон как жарко горят, а у него в отросших темных прядях капельки от растаявшего снега – на морозе он не лепился, рассыпался алмазной пылью, едва покинув женские руки в варежках и его – в перчатках.     
Этот день был сущим подарком, яркой игрушкой с чудесами, которые начались с того, что вот эта, только что взахлеб смеявшаяся молодая женщина, закутанная в безупречно-белое так, что видны только нежное лицо с по-детски пухлыми губами и высоким лбом да ухоженные кисти рук, подошла к нему и сказала запросто: «Мы вчера договаривались, что встретимся сегодня».
Как так? – Лоран был настолько поражен, что свел брови и могло бы показаться, что он сердится, если бы не растерянный, совсем опустевший взгляд – когда это вчера? Он же только сегодня очнулся, вчера он был без сознания... Вконец потерявшись и оробев, (все-таки он добрый католик, а тут – даже не «сестра», а «матушка» Джермана), он так и не спросил того, что само просилось на язык, только моргал и таращился, безропотно позволяя помочь себе в одевании ста одежек перед прогулкой. Он решил, что эту странность, от которой неприятно затянуло под ложечкой, будто туда воткнулся острый стальной крючок, лучше обдумать после и одному, не в суете.
А потом… черт знает, как началось все. Кажется, первый анекдот рассказал все-таки он, чтоб отдышаться и отряхнуться, когда оба устали швырять, рассыпая, друг на друга пригоршни снега… и вот. До сих пор внутри пузырится смех.
Пунш! – синие глаза возбужденно сверкнули. – Пунш, серьезно, настоящий? С ума сойти, как будто и не было никакой войны – пряности, ром, сахар, апельсины! – рот наполнился слюной так, что бывший скульптор чуть не захлебнулся, а желудок привычно свело спазмом: – И я действительно голоден… так голоден! – взгляд, и правда, стал совсем волчьим.
[AVA]http://sa.uploads.ru/ileWr.jpg[/AVA]
[NIC]Лоран Лефевр[/NIC]
[STA]Всего один день[/STA]

Про «Иго-го»

Приходит крестьянин к попу и говорит:
– Ну что, батюшка? За мою работу ты обещал расплатится рожью.
– Иди в амбар, там монахиня, она тебе даст.
Приходит крестьянин в амбар, увидел монашку и говорит:
– Давай!
Монахиня (растерянно):
– Ты что, меня батюшка убьет!
– Он разрешил, спроси у него!
Монахиня кричит:
– Батюшка, ты велел?
– Дай, дай!
Монашка становится раком, ну и крестьянин ее *бет.
Батюшка в шоке от увиденного, кричит монахине:
– Дура, ржи, ржи!
Монахиня:
– Иго-го, иго-го…

Отредактировано Эдвин МакБэйн (22-05-2020 03:53:16)

+4

11

Не думайте, что Я пришел принести мир на землю; не мир пришел Я принести, но меч,* – ирония в ее голосе была, что хрупкая снежинка. Вроде как вот же она, во всем своем геометрическом совершенстве искрит на солнце, а поймай ее ладонью, чтобы рассмотреть поближе – и нет ее. Истаяла, испарилась, едва коснувшись кожи, и даже следа после себя не оставила. – И враги человеку – домашние его**.
Эдит задумчиво рассматривала столь несвоевременного, но весьма любопытного гостя. Тигра Тим искренне не любил иезуитов, не в последнюю очередь, как подозревала сама Эдит, именно за искреннюю готовность отсекать руки налево и направо. Сама же она относилась к ним с опасливым интересом. Примерно как к лесной гадюке – тварюшка опасная, ядовитая, но завораживающе прекрасная. Причем не только пестрой узорчатой шкуркой – святому отцу невероятно шла его сутана, делая его тоньше-звонче и одновременно весомее-значимым, а белый воротничок облагораживал лицо добавляя ему некую, непостижимую далеким от религиозности умишкам, одухотворенность – но и тем, как же чуждо работали осененные саном головы. Эдит знала за собой эту слабость, но относилась к ней с философским спокойствием и некоторой житейской практичностью: кому-то, чтобы полюбоваться на диковинных зверушек, необходимо тащиться в зоопарк, ей же достаточно сходить в церковь. Как любила говаривать тетушка Лизбет: дешево и сердито.
Как же непросто быть добрым католиком в наше весьма недоброе время, santo pai, – она вздохнула, и слегка поморщившись, чуть передвинула ногу. Всем были хороши ее долгие променады, вот только после частенько приходилось пристраивать эту чертову конечность то так, то эдак, выискивая положение, в котором бедро поменьше ныло. – Я бы повысила плату, как раз в размере невеликой потери, и посмотрела, что будет дальше. Падающего – подтолкни, как было сказано одним весьма неглупым человеком. И уж если выбирать... Лучше я буду наблюдать, как человек поднимается со дна, нежели втаптывать его еще глубже, в несколько призрачной надежде на осознание. Com licença, santo pai. Как видите, добрая католичка из меня, как из задницы утюг. – Губы дрогнули в немного подначивающей улыбке, обрисовав не левой щеке лукавую ямочку. – Но во всем есть свои плюсы. Добрая католичка, несомненно, последовала бы Божьему промыслу с надлежащим смирением. Я же соглашусь на эту встречу с искренней радостью. Надеюсь, это приглашение на свидание, а не на исповедь, santo pai?
Случайности и впрямь не случайны. Если святой отец считает, что им есть что сказать друг другу – то почему бы его не выслушать? Эдит никогда не откажется от приглашения на танец. Только танцевать они будут на ее и только на ее условиях. В конце концов, женщина она, или где? Имеет право на маленькие капризы. И не думайте бросить вести и сбежать, santo pai. Во-первых – не по мужски, а во-вторых... кто ж вам позволит?
О, месье Лефевр, матушка Джермана! Как приятно видеть, что полку любителей долгих прогулок и ценителей настоящего пунша прибыло! – она снова передвинула ногу, ненавязчиво освобождая коляске место у стола. – Голубушка, надеюсь вы в полной мере насладились сегодняшним утром? Я вот просто обожаю такой вот легкий, щиплющий щеки морозец. А вы, голубчик, не стесняйтесь и спокойно утоляйте свой голод. Пунш здесь – истиная амброзия, но и еда весьма неплоха. А эклеры... – она закатила глаза и прижала руку к груди. – Кто-то на кухне продал душу дьяволу за умение делать такие эклеры, не иначе. Воздушные, слоистые, с нежнейшим тающим во рту кремом. Голубчик, – она повернулась к кузену, и положила руку ему на запястье. – Тебе также следует их попробовать.
Эдит легонько пожала Мортимеру запястье, молчаливо сетуя за столь внезапное столпотворение у выбранного ею столика. Она и вправду хотела поговорить с ним наедине, наслаждаясь пуншем после длинной прогулки. Но если судьба сводит тебя со столь разношерстной компанией, все что остается - расслабиться и получить удовольствие.

[NIC]Эдит Спенсер[/NIC] [STA]Та женщина[/STA]
[AVA]http://forumuploads.ru/uploads/000d/ad/95/772/13339.jpg[/AVA]

_______________________________
*Евангелие от Матфея 10.34
**Евангелие от Матфея 10.36

Отредактировано Лили Энн Тейлор (28-05-2020 02:18:33)

+4

12

Он выдохнул – с присвистом, тяжело, так, что захотелось снова зайтись приступом кашля, но сдержался. Легкие и без того горели, как будто он снова наглотался дыма, а тело болело, как всегда после ночи, душной и почти лишенной воздуха для него.
Героин помогал пока что, снимал приступы, но доктор запретил увеличивать дозу, сказал, что нельзя так делать. Эрих пытался попросить – может быть, есть хоть какой-то способ, может быть…
Доктор запретил. И даже понизил дозу, сказал, что может быть, получится снять отек в легких – тогда он чуть не задохнулся, зато утром позволили принять обычную, которая почти позволила дышать свободно.
Почти.
Он все-таки закашлялся, а когда смог вдохнуть – заметил, как открылась дверь, впуская внутрь кого-то из медсестер с таким желанным шприцем в руках, что на секунду Эрих даже подумал, что он оказался в раю. Душу бы продал за героин, если бы внезапно медсестра оказалась чертом, а не ангелом, которого сейчас выззолачивало поднявшееся над гористым горизонтом солнце.
– Герр Лоренц, вам изменили препарат. Доктор Бернард просил сообщить ему, если вы заметите какие-либо негативные последствия… или позовите любую из медсестер, – когда оба кубика чуть прозрачной жидкости уже оказались в вене, Эрих понял, что в этот раз цвет введенного вещества отличался. – Герр Лоренц, вы поняли?
– Да, Эльза. Спасибо, – запоминать медсестер было легко. У одной – родинка над губой, у другой волосы вьются, у третьей глаза карие с рыжим отблеском… Да и немного их тут было, он видел не больше полусотни, а его ведь учили держать в памяти гораздо больше. Запоминать, использовать и сохранять при необходимости, чтобы потом можно было повести за собой всю эту огромную массу людей.
Когда сдавливающий горло и грудь кашель исчез, он закрыл глаза, впервые за последние несколько месяцев вдыхая полными легкими, и даже попытался было вспомнить, как правильно было разрабатывать голос – но уже на втором повторе гаммы снова зашелся кашлем. Слишком рано? Препарат не подействовал?
Голова кружилась. Казалось, что его качает на волнах, и каждый раз, когда он открывал глаза, качка останавливалась, снова делая мир стабильным и незыблемым. Он поднялся с кровати – и даже не получил еще один приступ, которые последние время не давали даже особо сменить позу, если он не хотел опять загнуться, почти не имея возможности вдохнуть; сделал несколько шагов, опираясь на стену, а затем заметил, что может выпрямиться.
Интересно, как давно он не пытался говорить нормально, а не полушепотом? И стоит ли, потому что кружится все вокруг, кружится-кружится, и перед ним – звезды, огромные звезды, туманности, танцующие кометы, и если оглянуться, он окажется на прекраснейшем корабле, который проходит сквозь все эти звезды, как сквозь пену морскую…
…сам обращаясь – пеной.
Он улыбнулся, впервые за все те же несколько месяцев не чувствуя разрастающегося внутри спрута с щекотно-режущими щупальцами, и распрямился, по старой привычке пытаясь прищелкнуть каблуками.
Вдох. Выдох.
Боли – не было.
Был воздух, который не надо было втягивать в себя так, словно в глотку вставлена тонкая-тонкая трубочка, свистящая и каждый миг готовая предать его ради очередного приступа. И пахло чем-то вкусным с первого этажа, куда можно было спуститься прямо сквозь эти звезды, эти прекрасные звезды, одна из которых опустилась ему на ладонь, да так и осталась там, согревая пальцы тонкими лучиками.
Считать ли это негативными последствиями? Звезды ведь были такими красивыми, такими теплыми, как будто за окном не зима царила, а уютная и ласковая осень в золотом Зальцбурге с его алыми-рыжими кленами, обнимавшими за плечи так мягко, как старый платок, который мать иногда накидывала на него, когда они гуляли по парку и маленький еще Рик замерзал из-за ветра с Зальцаха…
…клены над головой шумели звездочками-листьями, когда он прошел сквозь туманность, оставившую на коже искорки нерожденных созвездий.
– Простите, дамы и господа, дозволено ли будет присоединиться к вашей компании? – и одна из звездочек, подмигнув, опустилась прямо на висок незнакомого мужчины, кажется, из хирургического отделения, а вторая, чуть покружившись, застыла на плече фрау… кажется, Спенсер?
Да, фрау Эдит Спенсер, он уже видел ее до этого, только вот выскрести из себя хотя бы пару слов не смог… какой позор для того, чьи речи когда-то вели за собой толпы.
Но мама будет им гордиться. Мама ведь всегда гордилась своим маленьким Рико, верно? И он не подведет ее. Он выйдет отсюда и снова будет служить родной Германии.
Чтобы мама гордилась.[NIC]Эрих Хилько Лоренц[/NIC][STA]миром правят слова[/STA][AVA]http://forumuploads.ru/uploads/000d/ad/95/656/131081.jpg[/AVA][SGN]оставайся, мальчик, с нами - будешь нашим королем[/SGN]

+5

13

Пор фавор – это Мортимер знал.
Он нахмурил солидно брови и сделался приятным и, несомненно, вкусно пахнущим приложением к креслу с Эдит: дорогая кузина ведёт игру. На непонятном языке, даже когда это Английский и немецкий... Всё равно непонятно.
И почему... Отрубить руку? Он всегда знал, что иезуиты садисты. Конечно, садисты. В Сен-Жермене, когда он бывал там последний раз в 46-ом, один местный историк рассказывал о лепрозории, где... Признаться, только памятью и отличался Мортимер в хорошую сторону.
Нужно срочно выучить португальский.
Матерь божья.

Мортимер шумно выдохнул, поёрзав, и снова постарался отогнать от себя лишнее внимание этого хитроумного латиноса в белом воротничке. Свидание так свидание, Эдит видней...
Так. Погодите. Речь всё ещё про его экономку?
Быть плохим хозяином своему дому было... горько. Горько, но Евангелие Мортимер узнал и скромно опустил глаза:
Хорошо. Пусть так. Обсуждай своего бестолкового брата, Эдит, я потерплю.
Последнее время Мортимер всё чаще понимал, что он... Ну, не слишком хорош в разведке. Но до причин ему ещё предстояло дойти.
– Добрейшего утра, матушка Джермана! Bonsoir, monsieur Lefebvre! Comment aimez-vous la promenade?
В искреннем восторге, почти с нежностью глядя на монахиню с ее калечным подопечным, Мортимер подорвался – нет, конечно, просто поднялся, пристойно-торопливо поднялся из своего кресла, придвигая его монахине, а она подвозила господина Лефевра с другой стороны, и всё уходила, у-хо-ди-ла...
Замяв неловкость, Мортимер наклонился к кузине и галантно спросил:
– Позвольте, я поухаживаю за собравшимися. Кому принести пунш? Падре, вы не откажетесь?
Я даже готов принести ему эклеры. Я тоже иногда полезен, Эдит, честно, просто не сейчас, не на португальском, не с иезуитами... Я просто схожу за эклерами, хорошо?
В светлом полу на месте господина Лефевра на миг отразилась темная знакомая фигура: худая, как спичка, но та же. С его, Мортимера, плечами, и с монахиней за спиной.
Какое нелицеприятное наваждение, – дернул бровью Мортимер. – Почти как падре иезуит.

[NIC]Мортимер Спенсер[/NIC] [STA]И целого мира мало[/STA] [AVA]http://forumuploads.ru/uploads/000d/ad/95/2/81532.jpg[/AVA]

+5

14

В благословенном домашнем тепле жизнь обретала черты совершенно лёгкие, непринуждённые. Ну и что, что это если и дом, то временный. Зато какая тёплая дружеская компания собралась за одним столом.
Ну и что, что особым теплом в этой компании веет лишь от камина, а за глянцевой улыбкой госпожи Спенсер притаилось дуло револьвера.
Без разницы, что шестизарядный крошка Браунинг греет потайной кармашек самой Джерманы...
Зато господин Мортимер такой душечка!
Эклеры? Какая прелесть! – Джермана сдержалась и не поаплодировала описанию лакомства.
Уж если её организм вовсе даже не тактично намекал, что до пунша не мешало бы употребить что-то более серьёзное, то можно представить, как вымотался Лоран!
Господин Спенсер, Мортимер, будет ли это слишком большой наглостью с моей стороны, если я попрошу вас принести парочку стейков медиум-вэл... – Джермана скосила глаза на Лорана и, поняв, что в нём легко поместятся оба, поправилась:
А лучше троечку стейков? Мы так славно погуляли, но теперь нас надо спасать! А эклеры... что ж, пусть к их созданию и причастен сам дьявол, мы осеним их крестным знамением и будем спокойны за свои души...
После того, как в лице Лефевра Джермана уловила что-то тёплое, теплее камина, её так и подмывало задать госпоже Спенсер всего три вопроса.
Да, велика опасность, что над компанией грянет дуэт их с Лораном хохота, но...
Госпожа Спенсер, Эдит... – только не ржать! Не ржать, задавая вопрос! – Эдит, не сочтите вопиющей бестактностью, но... – НЕ РЖАТЬ!!! – ...но сколько стоит ваш платок?..
[NIC]матушка Джермана[/NIC] [AVA]http://forumuploads.ru/uploads/000d/ad/95/2/406149.jpg[/AVA]

+3

15

Всех этих людей Лоран совершенно точно видел впервые в жизни, ну, кроме матушки Джерманы, конечно. Впрочем, и знакомство с монахиней, как ни сложно в это стало поверить теперь, продолжалось, на самом-то деле, не больше пары часов. Остальные… они, наверное, тоже были людьми во всех отношениях приятными, но пока такое количество чужих оказалось перебором, пожалуй, нагоняло неловкость и смущение. Француз сглотнул голодную слюну, и заставил себя вслушаться в то, что говорила очень красивому темнокудрому священнику некрасивая, но импозантная и раскованная дама. Смысл ее речи по большей части ускользал, не только потому, что сложно вникнуть в давно идущую беседу, прямого отношения к ним с матушкой не имеющую: пальцы к тому же стыли почти до боли – это Лоран взялся за холодные еще, заледеневшие, практически, на морозе обручи из нержавеющей стали у колес своего инвалидного кресла, чтобы откатиться куда-то в уголок гостиной и не мешать. И как только управляются с этой колымагой?.. – бывший скульптор не мог пожаловаться на неловкость рук обычно, а тут… что ж, он ведь сегодня впервые в жизни в нее сел, нельзя же за те самые два часа обрести навык, верно? Тем более, матушка-хохотушка сама катила его на улице, да и много ли нарулишь в перчатках.
Брови подпольщика, а после беглеца из концлагеря сосредоточенно сдвинулись от старания, он закусил губу и даже мельком подумал – ну вот только не хватало, как в детстве, высунуть и закусить кончик языка, когда перо так противно царапало бумагу, не желая правильно, если уж не красиво, выводить буквы, а чернила капали с него, оставляя ужасные кляксы. Однако Лоран был ребенком тихим, но упорным, таким же и во взрослом состоянии остался, и коляска, норовисто вильнув пару раз маленькими задними колесами, с лязгом стукнувшись разок ручкой о стену возле двери – хорошо, что не о саму дверь! – покоренно встала в выбранном уголке.
Да, здравствуйте, месье, мадам, святой отец, – отозвался он с застенчивой улыбкой, слегка стыдясь того, что его английский не так хорош, как французский темноволосого мужчины в уютном свитере, который так дружелюбно к нему обратился и смотрел так по-доброму. – Спасибо, прогулка вполне удалась. Правда, немного холодно...
Француз подышал в собранные ковшиком пальцы – еще озябшие, но не ледяные. Все же оттаяли, пока возился, если теперь выпить горячего – совсем согреются. А уж если поесть... – он с благодарностью взглянул на матушку Джерману, так же непринужденно попросившую принести уходящего... джентльмена, несомненно, англичан сразу видно, не только пунш и эклеры, но и чего-то посущественнее. При упоминании о стейках от голода почти затошнило, а желудок резануло, будто ножом. Пришлось прикрыть глаза и прислониться затылком к стене, пережидая головокружение. Зато так можно было слушать внимательнее.     
Там, на воздухе, под елями, на заметенных дорожках, определенно, было веселее и свободнее. Да что там, сам бы никогда не подумал, что у него, как с полным знанием дела говорили и мадам Лефевр, и ее ближайшие подруги, «скромного мальчика», в памяти хранится себе та-а-акой запас анекдотов абсолютно неприличных, которые он – подумать только! – рассказывал не просто женщине, а монахине! – только сейчас на бледных щеках Лефевра проступило нечто вроде румянца, но совсем не оттого, что он начал согреваться. Пусть эту краску стыда непросто было увидеть сквозь отросшую бороду, уши определенно наливались цветом. Возможно, потому еще Лоран с таким жаром поздоровался с тем, кто поздоровался с компанией первым – так учтиво и располагающе, потому с такой готовностью улыбнулся ему, словно подхватывая эстафету расположенности от того, кого старшая женщина назвала «голубчик»:
Конечно, присоединяйтесь, месье. Здесь тепло, уютно, приятная беседа и намечается угощение. Присядете? – и колесный француз, протянув руку, пожал подлокотник стоящего рядом с ним и опустевшего пока кресла.
И вот как, как, скажите, можно было удержаться и не фыркнуть невоспитанно после вопроса озорной матушки Джерманы?.. Глаза сами блеснули смехом, а губы шепнули только ей, почти беззвучно:
Да идите вы с вашими карамельками, да-а?..   
[AVA]http://sa.uploads.ru/ileWr.jpg[/AVA]
[NIC]Лоран Лефевр[/NIC]
[STA]Всего один день[/STA]

Отредактировано Эдвин МакБэйн (29-07-2020 04:13:23)

+3

16

Очи долу, побольше смирения, поменьше дьявольской страсти в улыбке:
Если б не это, – развести руками, всем своим видом говоря «да священник я, священник!», – если б не мой сан, у меня было бы право называть вещи своими именами, и свидание с прекрасной синьориной так и называлось бы свиданием... но увы, увы. «Даже боги не могут изменять прошлое», как говорил ещё в конце пятого века до нашей эры один драматург, помнится мне, Агафоном звали... и богам это не под силу, и я не могу снова стать мирянином, чтобы встречу и беседу с такой очаровательной женщиной назвать свиданием!
И поднять ресницы, и дать увидеть, что где-то там, в непроглядной бездонной черноте под дьявольскую музыку танцуют ангелы.
Падшие. Ну так и что теперь.
Это же им так улыбается такая холёная красавица.
Это их не выпустит наружу... по крайней мере, пока не выпустит чёрная, ни ворсинки, сутана.
Но как вы могли подумать, что я смею приглашать вас на исповедь? Нет. О, нет. Всего лишь... беседа. Разговор.
Ей же приятно, что на неё обращают внимание мужчины, даже когда они как шпрехшталмейстеры в цирке – вроде бы, одно из главных действующих лиц, но в то же время, ничего не значит...
Не известно, до чего бы успели они договориться в этот раз, но к теплу и ароматам кухни вынесло матушку Джерману и её подопечного. А едва успели обменяться приветствиями, как компания стала обширнее ещё на одного человека... как его? Лоренц? Ещё один пациент...
...а если он – тот, кто нужен Гилерми?
А если Лефевр?
А если...
Как хорошо, что бессильного мысленного рычания никто не слышит!
Аррррр...
[NIC]Матеуш де Карвальу[/NIC] [STA]Ad maiorem Dei gloriam inque hominum salutem[/STA]
[AVA]https://sun9-50.userapi.com/c857420/v857420430/1c00ef/GCI0V7kPqYw.jpg[/AVA]

+3

17

Звездочка улыбнулась, качаясь на чуть двинувшемся аккуратном локоне, и подмигнула лучиками. Эрих даже чуть смутился, вспоминая, что с этим человеком он точно еще не пересекался – иначе мог бы вспомнить его имя и лицо, и наклонил голову, пряча это смущение на самом дне зрачков. Ему не подобало проявлять подобные чувства, даже когда он не стоял больше на трибуне или в прокуренном клубе, захватывая внимание тех, кто слушал его; на какое-то мгновение показалось даже, что он чувствует привкус «Царицы Савской» на языке. Мама курила их до тех пор, пока не начали урезать нормы; мама пахла сигаретами, порохом и ландышами.

Мама улыбается, стягивая концы цветастого платка на груди. Ее рука пахнет порохом и немного гарью, а в ладони Эриха дрожит парабеллум, тяжелый парабеллум, в котором осталось шесть патронов.
Мама улыбается.
– Ты ведь умеешь стрелять, Рико? – и небольшие морщинки у глаз разбегаются зальцбургским солнышком. – Пристрели ее.
Девчонка, мелкая совсем, лет пять, наверное, поскуливает, уже не орет даже, обеими ладошками зажимая простреленную лодыжку. Как щенок почти.
– Она не убежит, – и платок не вспархивает вверх под ветром с Зальцаха, потому что он тяжелый, и ветер тоже – тяжелый и душный, и жарко, как же жарко в июле, и то, что сороковой год, ничуть этого не меняет. И в тридцать девятом было так же, и в тридцать восьмом… Эрих помнит – тогда клены в Ленерпарке даже высохли немного, и пожелтели в июле, а не в октябре.
– Стреляй, Рико, – и голос мамин – тоже тяжелый, как парабеллум, и теплый, как летний ветер. – Стреляй.
Спусковой крючок тугой, и отдача ощутимо бьет в плечо. Девчонка заходится псиным каким-то воем, всхлипывает, снова воет.
Второй выстрел разносит ей голову.
– Ты потратил на патрон больше, чем следовало… но ты молодец, мой маленький Рико. Мама гордится тобой.
Дышать – тяжело.
Это не слезы, нет.
Мама ведь рада…

– Благодарю, – кресло казалось удобным, а остальные собеседники, практически не обратившие внимания, никогда не были особым предметом интереса. Разве что фрау Эдит, которая казалась точкой фокуса части событий, могла бы быть примечательна для него – но фрау пока не желала с ним общаться, значит, можно было сосредоточиться на другом. – Мое имя – Эрих. Эрих Хилько Лоренц, но можете звать просто Эрихом. Или Рико, если это будет привычнее. Ваш акцент… французский, верно?
Рука, которой он коснулся случайно, была холодной, и в голове сама собой сложилась сначала одна фраза на чужом и слишком певучем, несмотря на его собственный южный акцент, языке.
– Quel temps fait-il dehors? Malheureusement, je ne suis pas sorti des murs de Salem Spital depuis un certain temps. Je vois que tu es gelé… laissez-moi aider?* – а еще можно было уйти в себя, пока сознание привычно отрабатывало алгоритм, знакомый до дрожи в коленях. Познакомиться, установить контакт на границе «знакомцев» и «друзей», а затем уже обрабатывать зачастую довольно открытого к посторонним веяниям человека.
Хорошо, что мама не видит, как он улыбается одному из Blutfeinde**, мама бы расстроилась. Мама не всегда понимала, что обманом можно добиться куда большего, чем одной лишь грубой силой, пусть и заключенной в изящные очертания пистолета.
Звездочка снова качнулась, и кленовые листья, почему-то осыпавшие пол у его ног, начали таять, становясь точками далеких-далеких туманностей и алых галактик.
_________
* Какова погода снаружи? К сожалению, я не был за стенами Салем Шпиталь довольно долгое время. Я вижу, вы замерзли... позволите помочь?
** Кровные враги (характерное отношение немцев к французам и наоборот, примерно с 1870 до 1965 годов; почти официально термин использовался в пропагандистской деятельности обеих стран).
[NIC]Эрих Хилько Лоренц[/NIC][STA]миром правят слова[/STA][AVA]http://forumuploads.ru/uploads/000d/ad/95/656/131081.jpg[/AVA][SGN]оставайся, мальчик, с нами - будешь нашим королем[/SGN]

+2

18

А ведь они с кузеном хотели просто посидеть в уголке, сплетничая и попивая пунш. Воистину – неисповедимы пути Господни и непостижимы замыслы Его. Осталось только выяснить, зачем Он собрал за ее столом такую разношерстную компанию, от которой Тигра Тим столь поспешно, пусть и под благовидным предлогом, но сбежал. Эдит проводила его сочувствующим взглядом и пообещала себе, что обязательно вытащит его на прогулку – да хотя бы после обеда – и уделит ему все свое внимание. Она любила кузена и не любила, когда он дулся.
Платок? – переспросила Эдит, переводя взгляд на сестру во Христе и удивленно приподняла брови. – Какой? Ах, вы, должно быть имеете в виду этот...
Она развязала платок на шее и, аккуратно взяв его за концы, встряхнула, разворачивая. Платок был ужасен. Вернее, тонкая шелковая ткань цвета крема-брюле и кружевная отделка были выше всяких похвал, но... Но все портила вышивка. Изначально она задумывалась, как букет хризантем. Но вышивальщице явно не доставало ни мастерства, ни терпения на столь сложную задумку. Стежки были слишком тугие, стягивая ткань и заставляя ее морщинится, выбранная игла – слишком толстой, нити накладывались одна на другую, из-за чего лепестки лохматились и то тут, то там топорщились грубыми буграми. Да и сама идея вышивать шерстяной нитью по шелку была, мягко говоря, странной.
Он бесценен, – Эдит нежно улыбнулась. – И стоил, – она бросила на матушку Джерману лукавый взгляд из под ресниц, – не одну ночь любви.
Платок этот вышила Элли. Племянница обладала удивительным талантом к музыке, но совершенно была лишена способностей к рукоделию. Девочка неделю ночами вышивала, сохраняя подарок в тайне, исколола все пальцы, и чуть ли не плакала от обиды, что те, обычно такие послушные, когда нужно было извлекать звуки из скрипки, сейчас казались чуть ли не деревянными. Когда она со слезами на глазах рассказала, что не сможет подарить тетушке, что хотела – так ужасно все получилось, Эдит погладила ее по голове, взяла за руку и отправилась искать мусорное ведро, куда в сердцах отправилась выстраданная работа. А потом они сидели на террасе дома Мортимера, пили чай, болтали и смеялись. Элли, то и дело поглядывала на платок у тетушки на шее, каждый раз расплываясь в счастливой улыбке. Ведь ее тетушка и вправду – лучшая и самая замечательная.
Эдит снова повязала платок на шею, ласково погладив аккуратный узел.
В мирской жизни, santo pai, вы были бы тем еще ловеласом и дамским угодником, – глаза ее весело заблестели. – Но как вам будет угодно. Прогулка так прогулка. Может быть, завтра поутру? Погода обещает быть такой же замечательной как и сегодня.
Она снова оглядела собравшуюся у ее стола компанию и откинулась на спинку кресла.
Должна признаться, господа, так и подмывает предложить вам поиграть в фанты! Или в «Правду или вызов». Пошалить, одним словом. Это все из-за вас, santo pai! Вы заставили меня почувствовать себя совсем девочкой!

[NIC]Эдит Спенсер[/NIC] [STA]Та женщина[/STA]
[AVA]http://forumuploads.ru/uploads/000d/ad/95/772/13339.jpg[/AVA]

+2

Быстрый ответ

Напишите ваше сообщение и нажмите «Отправить»



Вы здесь » Приют странника » Глава 2. Виварий » Сезон 2. Серия 7. Семнадцать мгновений зимы