Приют странника

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Приют странника » Глава 2. Виварий » Сезон 2. Серия 9. Цирк! Цирк! Цирк!


Сезон 2. Серия 9. Цирк! Цирк! Цирк!

Сообщений 1 страница 15 из 15

1

Время действия: 1947 г., начало февраля.
Место действия: Швейцария, кантон Берн, окрестности клиники Салем Шпиталь, цирк-шапито.   
Действующие лица: Аннибале Мезоджорно (Кит Харингтон), Ринасита (Николь Моле), Виктор Броневский-Зимин (Рэймонд Скиннер), Хонзо Новак (Евгений Королев), Делмар (Юлиас Анк), матушка Джермана (Элеонора Рыткевич),

http://forumuploads.ru/uploads/000d/ad/95/2/71241.jpg

+1

2

– Да ты чего! Да я носил... Я такое! Да ты не знаешь, кого я носил! Что – горы? В Италии тоже горы! Знаешь какие горы в Италии? Местные горы – фигня, местные горы вообще не горы! Ты горы видел? Поправимся – обязательно посмотри настоящие итальянские горы! Я тебе покажу, вот как только выпишут...
Анно пыхтел, кряхтел, но всё-таки тащил. Нельзя было бросать товарища в дороге, а прошлую лавочку они минули метров эдак сто как. Только вперёд, ни шагу назад...
– Cessa il vento, calma è la bufera, torna a casa il fiero partigian, – бодро запел Юг и тут же прикусил язык: не то. Сейчас минуточку. – Kak ono, Biktor? Kak ono? Allor... А. Raaaszvetali yabloni i grushi...
Всё-таки своя песня, итальянская, хоть и на тот же мотив, была казённая очень. Аннибале шёл, терпеливо выжидая, пока Виктор сделает шаг, опираясь на него – и отдыхал сам, пока шаг не был сделан – и улыбался во все зубы, белые и целые, как будто и не воевал. Единственное, что у него целым оставалось все эти годы, так это челюсти. А «Катюша» звучала по-родному. Они её с Потти пели на два голоса, даром что слова в разных языках разные, и как бы ни привыкал Аннибале к своему-итальянскому, а оригинал лучше был. Душевнее. Про девушку...
– Пришли почти! Вот, бравый товарищ лётчик! Сидели бы сейчас как куры на насесте, а так прогулялись! – бусинка пота соскользнула со смуглого виска, и Анно вскинул глаза на шатёр. – Такой родной, как будто в Фоджи ставят. Пришли! Цирк – вот. Здравствуйте, товарищи! Ciao! Senioro, dove due venerabili guerrieri possono ottenere i loro biglietti?
Ой и зря ты на меня так посмотрел, мальчик, ой и зря, – отдуваясь, но очень весело подумал Аннибале, открывая кошелёк. – Думаешь, стала бы какая скотина с советским летчиком по циркам таскаться?
– Due biglietti perla bene corsa. Devo mostrare al mio amico sovietico un vero circo italiano.
Девчоночка в кассе заулыбалась.
Нормально, свои все, девчоночка, все всё понимаем...
– Давай, Виктор, айда внутрь, два шага осталось! Уно, дуэ... Ух! Всё, давай-давай...
Доковыляли. Сели. Анно вытер губы, с опаской глядя на ладонь – но крови не было уже почти что год. Глаза забегали по пестрой ткани и пестрым людям: этого вот он видал, кажется, на прошлой неделе из окон. Этот работает по соседству. А вон тех Анно не знает...
– Ставлю полдничные оладьи: сегодня будет великолепно!
Сцена отозвалась одобрительным скрипом.

[STA]Мы могли быть быстрее[/STA]
[NIC]Аннибале Мезоджорно[/NIC]
[AVA]https://sun9-44.userapi.com/c855620/v855620141/21133b/kxkR3O14gnM.jpg[/AVA]

Отредактировано Кит Харингтон (06-04-2020 17:11:14)

+8

3

http://forumuploads.ru/uploads/000d/ad/95/9/24569.jpg

В общем, они не зря вышли загодя – после то, как слезли с повозки, везущей от корпусов клиники в городок пустые молочные бидоны, Зимин хромал сколько-то удачно шагов сто, пожалуй, не больше. На следующей сотне шагов, уже гораздо менее бодрых, сама затея куда-то выходить начала казаться не такой уж здравой. В смысле, здоровья она точно не добавит – им обоим. Это женщине любимой сказать эдак на ушко по-гусарски лихо «ты будешь моей тростью» – р-романтично аж до закатывания глаз, а вот товарищу… хотя товарищу такое и говорить нет нужды, сам всё понимает, иначе и не товарищ вовсе. Пускай и палка, собственно, была – куда ж без нее! – Аннибале в какой-то момент просто подпёр плечом и обнял… ну, чуть выше ремня, да. Когда доковыляли до лавки в конце долинки, посидели, отдышались, на заходящее солнышко пощурились, Виктор чуть не ляпнул с большевистской прямотой – нахрен, мол, этот цирк, вертаемся. Но не ляпнул, хотя бедро будто клещами выдирало – обидится же парень, вон, как радуется, что сговорил, что вытащил на волю из госпитальной затхлости. Вылизан славный Салем-шпиталь, конечно, до микроба, и всё равно, больница – она больница и есть: замкнутый мирок, нерадостный, если не сказать тоскливый, так что затхлым его назвать – не погрешить против правды.
Ну что… пожмурились на яркое предзакатное небо, покурили, но не век же сидеть на лавке? Хотя «мсье Броневский» бы согласился – посидели б до первых звёздочек, да и обратно. Ан нет, ещё и гордость этого бы не простила собственная, так что поднялись кой-как – и на пяти ногах опять поковыляли… заре навстречу, по, мать их так, тропам горным. Итальянец ещё тарахтел, как невыключенное радио, на исходе очередной сотни шагов запел даже, «Катюшу» затянул, по-своему сперва, а потом и по-русски. «Как оно, как оно, Виктор»… пришлось подсказывать слова побелевшими и непослушными губами – хоть так помогая неугомонному Анни, который уже откровенно тащил на себе бывшего лётчика. Всё лучше, чем шипеть и зеленеть на каждом шаге, а через десяток приваливаться плечом к заледеневшему боку горы на «передохнём».
Не, чтоб я ещё когда в горы, – выдохнул бывший пилот вместе с белым клубом пара – зима тут была совсем настоящая, снегу выше колена обок от тропы, по которой они карабкались, акробаты тоже, без арены. – Выпишут – уеду к морю, в Ниццу, и ходить буду только по ровному, – он потыкал тростью в неряшливо стесанную каменную ступень у ноги, но сколько ни выгадывай секунд – двигать надо, туда, вниз, должно быть легче. – Ладно, давай, а то не успеем, цирк зажигает огни. Ой, ты песня, песенка девúчья…
Пестрый красно-желтый шатер и впрямь светился издалека, будто бумажный фонарик, ветер, хлопавший парусинными полами входа, доносил крики и обрывки музыки. Но дойти до него на последних шагах казалось почти невозможным – точно каждый шаг на счёт, уно-дуэ, сейчас богу душу… как доковыляли, как сели – вообще, словно в тумане. Если Аннибале утёр губы, то Зимин смахнул предательскую влагу с ресниц – смотреть мешала, расплывалось всё. Зато ногу можно вы-ы-ытянуть в проход, о господи. Аж мокрый весь, как мыш, – Виктор повёл плечами, рубашка пакостно липла к спине.
Ну… – негромко сказал он, укладывая трость параллельно ноге, чтоб не торчала и не падала, – что ты про советского друга говорил, я понял, про настоящий итальянский цирк – тоже, билеты – они и в Африке билеты, два, а вот что там про военных было?..
Наконец получилось пристроить ручку палки, прижать её локтем, можно было и на людей посмотреть.
[NIC]Виктор Броневский-Зимин[/NIC]
[STA]Хромая судьба[/STA]
[AVA]http://forumuploads.ru/uploads/000d/ad/95/9/99971.jpg[/AVA]

Отредактировано Рэймонд Скиннер (07-04-2020 03:12:22)

+4

4

https://sun9-8.userapi.com/c855120/v855120548/2274c4/zrWgqUHicgI.jpg

Красная рубашка с распахнутым воротом, черные брюки, высокие черные сапоги. Если задуматься, он был похож то ли на актера в театре, то ли на дешевую шлюху откуда-то из старых районов Кальяри, как шутит один из их клоунов. Шутник, конечно, вечно ходил с подбитой мордой, но это его не спасало – язык у этого придурка был подвешен хорошо, но не тем концом.
Шпрехштальмейстер объявлял его одним из первых, чтобы остальные почувствовали настроение публики. Сначала – Ромашка, второй придурочный (но только на арене) клоун, который разогревал зрителей, потом Ханзо, потом Рина, которой вечно не терпится выбежать вперед, а там и до дрессировщика дело доходит, и до остальных. Еще бы оркестр нормальный был, а не те два недобитка, которые таскались с цирком, впрочем, как и он сам, и тот тигрище со сломанным хвостом, и собачки, жравшие вместе с ними подножный корм, и три кошки, каждая из которых крыс таскала, как деликатес…
– Под куполом – Хонзо Новак, для которого нет непреодолимых преград! Он может пройти по нитке, натянутой между куполами собора Парижской Богоматери, и танцевать на ленте, которую завязывают девушки, чтобы плясать вокруг майского столба!..
Вдох. Выдох. Как говорит Рина, закрыть глаза и не смотреть вниз, а тело умное, тело само знает, как двигаться. Вдох. Выдох.
В луче прожектора рубашка, наверное, горит, как огонь – он специально подбирал ткань из тех, которые остались нетронутыми, смотрел, как она будет переливаться в свете любых ламп и фонарей; поверх нее – немного кривовато (с высоты все равно не различить) пришитые стразы, которые сверкают во все стороны маленькими огоньками, и два веера в руках, которые, как крылья, то и дело вспархивают по разные стороны.
Закрыть глаза. Носком на канат, он толстый, по такому не только ходить можно, а даже бегать – и Хонзо подскакивает на месте, вертится волчком, как балерина в музыкальной шкатулке, как-то поймав ритм, в котором играет музыка. Дотанцевать до середины каната, там, где провисание чувствуется сильнее всего – и замереть, и веерами-крыльями по бокам взвиться, как настоящими, пока под ногами дрожит канат.
А теперь назад, развернуться, фуэте – почти правильное, только не на пуантах, а на пальцах, упасть, зацепившись коленями за канат – и голос Рины с ее «Страховка? Да кому нужна страховка!» почти слышен в ушах, и если не открывать глаза, то арена под самыми руками, только коснись ее, а не в почти десяти метрах внизу.
Не думать.
Качнуться вперед, назад, выгнуться спиной почти до хруста – и, распрямившись, снова на канат, пока не дышат зрители, пока сам не веришь, что под ногами надежная опора.
Не открывать глаза.
И вперед, снова под музыку – шаг, качнуться в сторону, мол, падаю-падаю, и веера бьются о воздух, и вот-вот взлетишь, и купола нет, и каната нет, и ты – просто разноцветная птица на тонкой веточке…

…Хонзо замер на второй площадке, все так же не поднимая ресницы. Увидь его сейчас кто – последовал бы скандал, мол, как так, на канате вслепую, с ума, что ли, сошел, а если на арену, костей же не соберут, без страховки же.
Вытянутым носком нащупал лестницу, соскользнул вниз, тут же распахивая глаза, поклонился, как учили – изящно, низко, прогибаясь так, что волосами почти взметнул опилки из-под ног. Веера порхнули за спину, заткнутые за тонкий-тонкий пояс.
А сейчас – летающая девочка, наша невесомая Ринасита, единственная и неповторимая!..
Музыка привычно сменилась; Хонзо ввалился за кулисы, цепляя оставленную загодя чашку с водой, прополоскал рот, сплюнул прямо под ноги, оставляя чуть потемневшее пятно опилок. Две минуты на то, чтобы прийти в себя, а потом шест в зубы и обратно на арену, с другим «нижним» Рина не срабатывалась пока достаточно для того, чтобы работать на шесте.
Привычно, как и после любой физнагрузки, болела голова – ровно под теми швами, которые закрывали раскроенный череп, но не настолько сильно, чтобы он не мог выполнять свои трюки. В этот раз не понадобились даже опиаты, которыми его иногда поил антрепренер, Родари, требовавший, чтобы его звали только по имени. Но звать его «Аугустьо», как тот требовал, Хонзо попросту не мог. Не хватало какой-то внутренней уверенности, что ли.

Одежда

https://sun9-31.userapi.com/c205620/v205620449/d4424/55rMxmoYUqY.jpg

[NIC]Хонзо Новак[/NIC][STA]канатоходец над городом[/STA][AVA]https://sun9-56.userapi.com/c855524/v855524258/219840/tygJ_p__XKg.jpg[/AVA]

Отредактировано Евгений Королев (07-04-2020 15:53:11)

+8

5

На минуту свет погас, а когда прожекторы ударили в центр манежа – свет рассыпался на сотни солнечных зайчиков, отразившись от зеркального шара, сверкающего в движении под тонкими и маленькими ступнями худенькой девчушки в алом. Она вскинула руки вверх, подбрасывая в воздух четыре булавы и жонглируя ими, в то время как шар приближался ко входу за кулисы. Спрыгнув вниз, девочка резким движением руки перехватила падающие булавы, отдавая их униформисту, быстро толкнула за кулисы шар и взяла за руку Хонзо, выводя его в центр манежа.
На улыбающемся личике сияла только радостное предчувствие трудного, но интересного дня. Ринасита кивнула напарнику – можно ли мечтать о лучшем, при такой слаженности.
Плечевой перш – труднейший трюк. Особая согласованность между нижним и верхней, нельзя держать перш пассивно, надо знать, чувствовать, когда толкнуть, спружинить, двинуться в едином ритме.
И она удерживается в этом сложном прыжке, взлетая с перша на метнувшуюся в воздухе трапецию. Левой рукой – за канат, правая – в лёгком взмахе приветствует зрителей.
Ни слова. Только поклон, низкий и толчок… Крик тревоги в зале, но Ринасита уже зацепилась коленями, в сложнейшем швунге раскручивая трапецию. Кувырок, три витка, кувырок, три витка обратно, толчок – и ленты с потолка держат ее прочными петлями.
Растяжка на лентах. Сальто. Танец, удивительный и чарующий танец, а ленты поднимаются почти под купол. Ринасита ненавидит страховку. Раскрутиться в плоскости, уйти в шпагат, потом на обмотку…
И под барабанную дробь – обрыв. Лента летит вниз. Тонкая фигурка в алом – тоже. И вырывается из гибких оков полотен, прыгая и замирая на канате. Пробежка по нему, пока зрители выдыхают после обрыва, сальто, ещё одно, снова верёвочная лесенка вверх, к трапециям под куполом тряпичного шатра. И лететь с одной – на другую, лететь и сверкать алым трико, расшитом блёстками и стеклышками. Прыжок на канат, с каната – на опилки манежа, касаясь босыми ножками их холодной, ещё не прижатой влаги.
Наша Ринасита, синьоры, – звучат слова Аугустьо, и девчушка, так же улыбаясь, убегает за кулисы. Ей одной позволено не выходить на поклон.
И она этим пользуется. Не до зала сейчас. В лицо летит пригоршня ледяной воды, и Рина снова улыбается:
Хонзо, ты удивительный партнёр, – она обнимает его, растрепывая волосы. – Ещё одно представление, да?
А внутри всё переворачивается. Санкар не пришел – на бортике манежа не было платка. Значит, что-то пошло не так…
[NIC]Ринасита[/NIC]
[STA]И ты жива, как жизнь сама[/STA]
[AVA]http://forumuploads.ru/uploads/000d/ad/95/2/244181.jpg[/AVA]

+5

6

Кисти разминаются уже привычным движением. Следом за ними идут стопы, колени с локтями пробуются на плавность и интенсивность сгиба... Самое трудное – делать это на воздухе, когда тело слишком порывистое, резкое и совсем не то, что в воде. Но в воде он уже репетировал утром, сейчас же, стоя за кулисами, почти перед самым номером, хватит и малого.
Делмар поправляет костюм, смотрится в полированный бок какой-то приныканной за кулисами хреновины и мысленно, уже по которому разу, прокручивает в голове движения и их последовательность.
Осталось лишь дождаться, когда позовут.
Вот на арену выкатили аквариум, хороший, удобный – два на два и «ещё чуток» метра, а не полтора, как было в самом начале и в котором с его ростом было невозможно полностью разогнуться. Пристыковали ступеньки под громкий голос шпрехшталмейстера, дразнящего публику в своей извечной манере.
Делмар выходит на арену, почти вылетает! Привычно приветствует зал, особенно первые ряды, что ещё не теряются в темноте. О лицах же остальных можно только догадываться. Ловким движением разувается перед ступеньками, касаясь их босыми ногами лишь на мгновение, прежде чем перемахнуть через край своей прозрачной «клетки».
Вода налита почти до самых бортов, швы у аквариума на этот раз герметичны и не пропускают ни капли, видно, того пьянчугу наконец заменили, или он, в кои-то веки, собирал инвентарь трезвым.
Крышка плотно опускается сверху, и Делмар начинает считать. Под водой не слышно ни музыку, ни шум зала, ни то, как посетителям предлагают делать ставки на то, сколько он продержится под водой. Единственный звук, что ему доступен – это стук собственного сердца, отбивающий в груди ритм.
И под этот ритм юноша начинает свой танец. Право слово, кому было бы интересно смотреть на то, как он просто сидит под водой, задержав дыхание? Тем более, что ему вполне по силам немного усложнить задачу.
Тонкие полоски на шее почти не видны на коже, а сияющая в лучах освещения паеточная чешуя на костюме идеально отвлекает внимание своим серебром.
Он движется так, словно костей внутри нет, гнётся и вьётся, как лента, как морской угорь. Каждое движение рассчитано так, чтобы не одна из секций зрительного зала не была вынуждена лицезреть его спину слишком долго. К каждому надо развернуться лицом, каждому показать мелькающие по восточному руки, крутануться на пальцах, делая выверенные шаги.
Тук-тук, тук-тук, тук-тук...
У него есть только его собственный оркестр из крови, сердца и вен, но большего и не надо.
Внутренний отсчёт подходит к концу. Юноша замирает и кланяется под водой, сгибаясь так, что кажется – ещё чуть-чуть и завяжется в узел. Вовремя, как всегда. Кислорода в воде и запаса в лёгких как раз хватило.
Крышку убирают, и Делмар хватается за края, выталкивает себя на воздух, пружиня стопами о площадку лестницы, не глядя, всовывает ноги в обувь и, совершив всё, что от него требовалось, прощается ещё одним поклоном, порывистым шагом уходя за кулисы.
Сегодня у него никаких больше номеров не будет и можно расслабиться, вдыхая слишком сухой по сравнению с водой воздух. Заходя в гримёрку, он недовольно выдохнул через зубы: Нина, ещё одна танцовщица, а также ассистентка при фокусах и просто неугомонная сплетница, оглядывалась по сторонам, ища кому бы «присесть на уши». А заметив его, девушка целенаправленно и с настойчивостью бронепоезда двинулась в сторону юноши.
О, Мур-мур! – девичьи руки без капли стеснения обвили его за плечи, и Нина расплылась в предвкушающей улыбке, как всегда коверкая имя. – А я такое узнала! Слушай...
Делмар прикрыл глаза ненадолго, и под звонкий щебет медленно принялся считать вдохи и выдохи.
...как думаешь, это правда? – девушка аж на носочки привстала, заглядывая ему в лицо и едва не тычась губами.
Все спят с хозяином. Или говорят, что спят, – юноша аккуратно сомкнул пальцы на плечах девушки и отстранил от себя.
Не все! Есть те, кто не спят! Я слышала...
Или они просто так говорят, – новый поток сплетен стоило оборвать в самом начале, чтобы не выслушивать снова подробности чужого «грязного белья».
Девушка обиделась и демонстративно надулась. Увы, молчать хоть сколько-то продолжительное время она не могла, поэтому усыпанное веснушками лицо снова озарила улыбка.
А ты спишь? – медно-рыжие косички подпрыгнули от движения, когда Нина снова заинтересованно качнулась вперёд.
Сплю, – удержать невозмутимое выражение на лице оказалось не просто, но задуманная шалость того стоила. – Все спят.
Девушка торжествующе набрала воздуха сверкая глазами, но тут заметила появившуюся усмешку на лице собеседника и осеклась.
Мар! Ты опять издеваешься, да? Я имела в виду, с хозяином спишь?
Оставлю это на волю твоей фантазии! – при виде того, как недовольно скуксилось лицо рыжей танцовщицы, Делмар рассмеялся, чувствуя, как от смеха карябает шею изнутри того подобия жабр, что помогали ему дышать под водой. – А теперь прости, у меня ещё есть дела. Удачи на выступлении.
[AVA]https://sun9-33.userapi.com/c854220/v854220061/21f356/7lWUDxl_0-g.jpg[/AVA] [NIC]Делмар[/NIC][STA]Ихтиандр[/STA]

Отредактировано Юлиас Анк (11-04-2020 06:39:36)

+6

7

– А не любят у нас военных. Не любят.
Анно морщится, трёт-теребит брови, лохматые-лохматые, как у дворовой собаки, и делает движение ушами: оно не даёт нахмуриться. Ой и зря ты спросил, друг... Мог, конечно, спрашивать. Полное право имеешь спрашивать.
– Это по памяти нестарой. Цирк, понимаешь, последний оплот свободы, цирк все любят... О, гляди, гляди, какой пафосный мужичонка! Prego, signoro, iniziare! Prego! Bravo!
Iniziare la danza della pace. Цирк – прибежище беглецов, храбрецов, подлецов и партизан. Кто он – этот мужчина в парике с накрахмаленной рожей, подлец или храбрец? Беглец или герой? Раньше это, бывало, уживалось в одном человеке.
– А вот этот, в ярко-красном, impossibile uomo, мог бы быть партизаном, – шепчет Анно, накренясь к уху Виктора. Его глаза не отрываются от сцены и горят этой красной рубашкой, как не горели до этого несколько лет подряд. – Мог бы, мог бы... Он ловкий. У нас были ребята вроде него. Один даже хотел потом уйти в циркачи.
Говорить «не дожил» не хочется и бессмысленно. Анно откидывается на спинку кресла и смотрит, как не смотрел никогда раньше. Если он закроет глаза, образ мужчины в ярко-красном и чёрном будет отплясывать на канатиках под сетчаткой, прямо по глазному нерву.
У него под потолком – бездна. У него под потолком – свобода. Свобода сорваться в любой момент на глазах у толпы и свобода плясать так, как никогда не спляшет ни один Аннибале в мире. Потому стоймя редкое, старое, и сам Анно чертовски стар и разваливается на хрипах каждое воскресенье и после спирта.
А мужчина в красном свободен. Нет, Анно не хотел бы, чтобы он был партизаном. Пускай не будет. Это такая неволя, пуще регулярной армии...
Анно распахивает глаза во всю ширь: слишком ярко, они устали, но после госпитальных стен ярко-красный не на кресте или простыне – это счастье. Если прикрыть глаза, сквозь ресницы канат ещё тоньше, канатоходец ещё смелее. Lo ballerino celeste, bravo! Per favore, continua!
Убегает с каната. С губ, как в детстве, рвётся разочарованный вздох – и прицел тут же меняется, как не менялся когда-то: снова пафосный мужичонко открывает парад.
Давай, не тяни бамбино за пелёнку, что там у тебя?
А сейчас – летающая девочка, наша невесомая Ринасита...
Единственная и неповторимая. Да. Больше такой Ринаситы нет.
Они не виделись с сорок пятого, когда его догнал туберкулёз. Той Ринаситы, конечно, не осталось, она, верно, не пережила войну. Но на сцене сейчас взлетит чья-то другая Ринасита, и жизнь продолжается, а партизаны – нет...
Или да.
– Виктор... Виктор, она же рыженькая, да?
Анно щурится, привставая. На него шикают сзади, он всё равно привстает – и тут же садится, усмиряя бешеный пульс. Ринасита. Маленькая сеньорина Ринасита, цветочек партотряда из-под маленькой солнечной Лючеры, золотая девочка тринадцати лет. Господи, кто её пустил на трапеции, она же убьётся!
Анно-Анно, ну как убьётся, – руки подсовываются на всякий случай под тощий зад и прижимаются костями под штанами. – Ну как убьётся, такой цветочек никак не может убиться... Ах, у неё нет страховки! Анно! Ох, её страхует тот в красном? Боже правый, боже!
Никакого удовольствия от номера. Потеют ладони. Это Ринасита? Это не Ринасита? Руки знакомые, фигурка изменилась – так сколько лет прошло. Трапеции какие-то, salto mortale, l'inferno lo sa che è cosa... Что ей сказать? «Привет, цветочек, помнишь такого меня – Мезоджорно с позывным il Sud?
С краснорубашечником за неё можно быть спокойным. Он её чутко ведёт так, что аж кулаки чешутся: кто это ребёнка так за талию? И что, что для страховки! Но мужик что надо, молодец мужик...
Та Ринасита? Не та?
На сцене уже давно странный мальчик пускает пузыри в аквариум. Аннибале, ёрзая и стараясь не кашлять на самом интересом для остальных, косится на занавески.
Как бы туда... Это самое... И Виктора не бросить?..
– Витторио... – и цоп легонько друга за рукав. – Я ненадолго. Тут ещё толпа, в общем, это... Кажется, я её знаю. Скоро приду.
И на цыпочках, пригибаясь и тяжело дыша в тишине, Анно пробрался к дверце, ведущей за сцену, и осторожно в неё заглянул.
– Allora... Buona serata! Рosso vedere la bella Rinasita? Sono lо suo vecchio amico...

[STA]Мы могли быть быстрее[/STA]
[NIC]Аннибале Мезоджорно[/NIC]
[AVA]https://sun9-44.userapi.com/c855620/v855620141/21133b/kxkR3O14gnM.jpg[/AVA]

+6

8

Не любят военных, – раздумчиво повторил «мсье Броневский», осторожно, чтоб палку проклятую не уронить, притираясь лопатками к спинке кресла. – Эх вы, итальянцы... – пробормотал он со снисходительной укоризной. – Европа, Европа...
Ему самому, в этой самой Европе и живущему больше двух лет как, но все еще глубоко советскому человеку, было не понять – как так, родную армию – и не любить, к людям в погонах относиться... ну, будто они предатели родины, ей-богу, и враги народа. А кто ж страну-то защищает, голубчики? – недоумевал Виктор, слушая иной раз своих соседей в парижском предместье, но, привычно опуская глаза и подпираясь тростью, благоразумно и мрачновато помалкивал: не лезть же в чужой монастырь со своим уставом. Сам он служил честно... пока мог, и погиб бы честно за свою страну, повернись судьба совсем немного иначе, и… будь его МИГ, как ни странно, чуть хуже, а сам он чуть менее живуч. Но об этом сейчас опять думать... не надо, а? Ну не время сейчас, у людей, вон, праздник, цирк, они улыбаются радостно, над выходками клоуна смеются до слёз, хлопают в ладоши, выкрикивают что-то в ответ на немецком, когда красноносый чудак в шахматноклеточных штанах и башмачищах что-то у зрителей спрашивает с такой горестной рожей, будто кошелёк потерял, в придачу с фамильным кольцом бабушки любимой.
Зимин за две недели тут настолько пообвыкся, что даже от взлаивающей немецкой речи вздрагивать перестал... хм, ну ладно, через раз от возгласов на ней дёргался. Да и темпераментное тарахтение над ухом Аннибале по-итальянски, однако, что удивительно, почти понятное, честно говоря, здорово всё-таки помогало сделать момент совсем уж радостным.
Вот, вроде же и не первый раз в цирке, но... это же всегда восторг совершенно детский, сладкий, шипучий, будто уличный лимонад в довоенной Москве, незатейливый в своей искренности. К тому же и рот было от чего разинуть – выпорхнувший на арену impossibile uomo и «пафосный мужичонка» весь будто горел. Вот уж точно – балаган, смешение всего и вся: по фамилии вроде как чех, а по виду – ну до чего ж цыганист! Так и вспомнился табор, остановившийся на окраине уездного городка, на громадной луговине между леском и рекой, с шатрами, повозками, лошадками, кострами вечером, юбками и подушками цветастыми, пахнущими то ли затхлостью, то ли сеном… семилетнего Витюшу мать домой всю неделю дозваться не могла – все дни там пропадал с новыми дружками – чумазыми ребятишками. А всего-то носатая старуха с внуками в калитку Зиминых зашла – хлебца попросить с дороги… – бывший лётчик и глаз не отводил от канатного плясуна, и улыбался размягчённо тому далёкому июню.
Партизан… да, смелый мужик, вышел бы из него партизан. Как и цыган. Рубаха алая, штаны с сапогами в облипочку – ух-х!.. Только кучерявых-то в таборе навалом, а рыжих поди найди!.. – канат вибрировал, будто струна, веера трепетали, как дыхание смотревших снизу. Ахал народ удивительно единодушно, хлопал тоже, Виктор не отставал.
Во силён, а! – радостно блеснул он глазами, такими же тёмными, как у соседа по креслу и палате. – О, гляди, это же снова он, да, с девочкой? Пташка какая. Сядь, и, да, она рыженькая. Они все тут рыжие, что ли?..
Она на куколку походила – на куколку из музыкальной шкатулки, с поднятой балетно ножкой и в коротенькой юбочке из гофрированной бумаги. Хотя порхала по всему цирку на лентах, что твоя бабочка, всё равно сходство со статичной, лишь вращающейся размеренно под курлыкающую мелодию фигуркой на крышке яркой коробочки почему-то не уходило. Зимин прищурился, пытаясь понять, отчего так, вслед убегающей с арены девушке… девочке даже, и проворонил второй, деликатный оклик синьора Мезоджорно, откликнулся не сразу:
А?.. А куда ты? Ладно, иди, только не теряйся, я ж один не дойду…
Толпа, толпа, а скрылся ушлый итальянец раньше, чем начался следующий номер – даже при том, что на манеж выкатывали масштабный такой реквизит – аквариум, ну надо же! Зимин аж головой покачал – не ожидал, вот это номер! Костюм у парня, который в него влез, был таким же чешуйчатым, как зеркальный шар под куполом, бросавший яркие блики на канатоходца, а сам …подводный гимнаст гибкостью не уступал тем вьюнам, которых так непросто было выловить в той самой речке Быстрице, поившей когда-то и табор, и лошадей, и самого Витьку Зимина в жаркий полдень.
[NIC]Виктор Броневский-Зимин[/NIC]
[STA]Хромая судьба[/STA]
[AVA]http://forumuploads.ru/uploads/000d/ad/95/9/99971.jpg[/AVA]

Отредактировано Рэймонд Скиннер (20-04-2020 04:59:49)

+4

9

– С тобой, как всегда, было чудесно, – после выступления казалось даже, что в шапито ничуть не холодно, несмотря на закутавшуюся в уже порядком подранную, но, похоже, любимую шаль Нину. Ханзо улыбнулся, касаясь губами макушки Рины, отступил на шаг, шутливо раскланялся уже перед ней, по старой привычке благодаря не только зрителей, но и напарницу, и, пока разгоряченное тело не успело остыть, отошел в сторону и содрал с себя рубашку, обтираясь ледяным полотенцем. Кто-то, кажется, говорил, что надо снегом, а не переводить чистую воду, которую еще натопить бы нормально, но он никак не мог вспомнить, кто именно, а значит, это было до того, как на его черепушке поселилась почти что носочная штопка, и вспоминать было практически бесполезно.
Впрочем, день еще был не закончен, и наброшенная на плечи более-менее чистая рубашка, которую он заблаговременно бросил на самодельную стойку для реквизита Рины, на несколько секунд примирила его с действительностью. Теперь бы еще найти вторую красную, в которую надо будет влезть к самому вечеру, когда пойдет второе выступление, проверить веера, проверить шест, Нине дать втык, чтобы не протрепалась три часа подряд вместо того, чтобы кормить и облагораживать к вечеру собак…
– Allora… Buona serata! Рosso vedere la bella Rinasita? Sono lо suo vecchio amico… – итальянский скользнул по краю слуха, когда Ханзо, уже почти остывший, переплетал волосы; распущенными они были хороши на манеже, но никак не в повседневной жизни. Он понял, кажется, только приветствие, что-то про «красавицу Ринаситу» и друга, впрочем, таких «друзей» на каждом выступлении находилось хорошо, если с десяток, и вдвойне хорошо, если их не приходилось потом разгонять першем или кнутом, которым обычно щелкали собакам на арене (лошади у них были рабочие, а не для дрессировки, и менять уже не сильно молодых, но мощных меринов, таскавших фургоны с вещами, зверьми и самим шатром не было никакого смысла).
– Я не знаю итальянский, – привычно отозвался он, разворачиваясь к довольно симпатичному, хоть и тощему похлеще самих артистов, мужчине. Вряд ли этот попытается что-то сделать их воздушной танцовщице, можно и позвать, но лучше посторожить, мало ли что в голову этому взбредет. – Английский, немецкий, немного французский, русский, чешский. Я позову ее, пусть сама решит, хочет ли вас видеть…
Ришка, как он звал ее мысленно, уже, скорее всего, улетела куда-то вглубь, наверное, в свой вагончик, оставленный специально так, чтобы можно было с легкостью добраться до него, не выходя в довольно прохладную ночь. Переоденется, отдышится – и хорошо, что после антракта у них не повторяется выход, это вечером, на длинном представлении, придется прямо за сценой раздеваться и быстро-быстро обсушиваться.
– Дел… Делмар! Пригляди, пожалуйста, за нашим… гостем, – и, притянув не успевшего отбиться Мура, которого так и тянуло окрестить то ли Муркой, то ли, по ассоциации с уже кошками, Мими, он шагнул в сторону. Почему именно так, Хонзо тоже не мог сказать — память выпадала кусками, иногда отказываясь выдавать какие-то элементарные вещи.
А Ришка и правда успела убежать, и он, надеясь, что не ворвется к ней в середине переодевания (среди своих это, конечно, не было так уж и редко, но все же стоило проявлять хоть какое-то уважение), направился к ближайшему, небольшому фургончику, который обычно тянул пожилой уже мохнатый пони, в перерывах между выступлениями катавший детей вокруг шапито.
– Рина! – и короткий стук в незапертую дверь. – Рина, тут очередной твой… друг пришел, поговорить хочет, но этот хоть тощий, как жердь, хоть и глаза бешеные. Гнать его или поговоришь?
[NIC]Хонзо Новак[/NIC][STA]канатоходец над городом[/STA][AVA]https://sun9-56.userapi.com/c855524/v855524258/219840/tygJ_p__XKg.jpg[/AVA]

Отредактировано Евгений Королев (20-04-2020 17:04:01)

+4

10

Козы прыгают по скалам, легко, привычно и быстро. Подстроиться под них – с непривычки не так уж легко, но не ей. На разбитых в кровь ногах нет живого места, но это не так важно, Рина наскоро перематывает их уже высохшими и почти истертыми кусками холста. Ди обещал вырезать чоппини, как только сможет сидеть после ранения, но пока босиком. Пока – вслед за ними, с камня – на камень, по тончайшим веткам и стволам, по изящным веревкам, сплетенным наскоро из обрывков, рвущихся под руками. Но иначе пройти нельзя, все дороги здесь перекрыты «чернорубашечниками» или «жабами», а их стоит опасаться. Заподозрить ее в чем-то трудно, таких девчонок в каждом селении хватает, она не раз так уже спасалась от сильно приставучих патрулей.
– Живу с бабушкой и пасу коз, Русинья сбежала, я искала, хорошая коза, но с норовом, синьоре, ка-а-ак даст по горам, а я ищу, заплутала, – обычно после такого отпускали.
Больше настораживали те, чьи взгляды были липкими и мерзкими, рядом с такими она умело прикидывалась деревенской блаженной. Но не лучше были и слишком подозрительные, они могли и отвести в село, а там… Там выручало только то, что пока жители быстро соображали, и у Ринаситы находились то «дедушка», то «бабушка», готовые приютить «внучку», пока военные не уйдут.

После войны, когда казалось, что все закончилось, многим не нашлось места в Италии и в мире. В том мире, за который они платили жизнями, кровью, за который рисковали каждую секунду, Их отбросили и пытались уничтожить, травили, стараясь стереть с лица земли тех, кто мог бы обличить провокаторов и преступников.
И тогда… Тихий стук квартирных хозяев в дверь с «синьоре, здесь ваш старый друг» – и аресты. Или просто – удар или выстрел, Так погибли многие из тех, кто остался в цирке. Униформисты – на них не смотрят, не приглядываются, не замечают. Ее искать некому. И снова взгляд на пансионат. Там – брат и эта странная девушка, из которой – не лги себе, глупышка – куда лучшая Эстер Консуэло. А ты… Ринасита, Рина Ришка-Маришка, осколок отряда, который надо защищать. Санкар, что случилось, почему ты не пришел, не оставил платок? Ладно, Рина не ждет зеленого, означающего, что документы у него, но и белый «пока ищу»... Вместо циркового алого костюма – мальчишеский, потертый и поношенный, пальтишко, перелатанное со всех сторон, не выдает девичью фигурку, зато в нем тепло – здесь морозы, не Италия.
Рина, тут очередной твой… друг пришел, поговорить хочет, но этот хоть тощий, как жердь, хоть и глаза бешеные. Гнать его или поговоришь? – Ханзо, верный друг и защитник. Ты так и не понимаешь, почему таким ужасом вспыхивают глаза при фразе «друг хочет видеть», тебя мы защитили, ты не помнишь…
Я… Поговорю, пойдем, – если просто очередной «как вы прекрасны, я влюблен, я молю о свидании», то справится и сама. Если же… Нет, Санкар не мог. Если не верить ему, то не стоит верить в то, что они смогут разрушить, разорвать этот круг. Им нужны документы, и пока что именно у этого инженера-индуса больше всего шансов подобраться к ним. – Пока что это первый.
Они вернулись к цирку, из которого доносился звонкий лай собак. Рина сразу заметила фигуру, в которой было что-то знакомое. То ли манера гордо вскидывать голову, то ли – курчавый затылок, то ли – вот это неуловимое «сжаться на звук шагов и повернуться, чуть метнувшись в сторону». Да. Оно. Так до сих пор вздрагивают и кидаются те, кто был в отряде, «братишки». И лицо… Такое знакомое, с горящими огоньками ясных глаз, такое же худое, как тогда, в горах, когда они столкнулись двумя отрядами, и она разносила орзотто с солониной и чесноком, горячее и ароматное. Тогда не хватало мисок, ели по двое-трое из одной, подхватывая душистые распаренные зерна кто наскоро вырезанной ложкой из терновника, кто – корочкой сухаря.
Юг! – и не думая ни о чём, она бросается к нему. Живой! Исхудавший, но живой, и те страшные синие тени на лице почти ушли. Горы укрывали партизан, но брали свою страшную дань, высасывая жизнь и тепло, заставляя захлебываться кровавым кашлем. «Камни выпили жизнь» – неужели они отпустили, неужели он здесь, живой! – El Sud, compagno, amico! Sei vivo! Da dove vieni?*
Она смеялась, на какую-то секунду забыв обо всем, даже холодный ветер не ощущался. И на ту же секунду мелькнула мысль – а обнимет ли она так брата? А увидит ли еще кого-то из тех, по чьим судьбам страшным огненным сирокко прошлась война, выжигая их из памяти? Скольких ты хоронила, Рина? Скольких – не довелось даже узнать, где они сейчас? Отпусти с ладони, как задутый огонек свечи, пусть ветра Италии поют о них, поют им тихо…
И звенит в ушах:
Ninna nanna, ninna oh,
questo bimbo a chi lo do?
Lo darò alla Befana
che lo tiene una settimana.
Lo darò all’Uomo Nero
che lo tiene un anno intero.
Lo darò all’Uomo Bianco
che lo tiene finché è stanco.
Lo darò al Saggio Folletto
che lo renda Uomo perfetto!
**
Lo ha reso Uomo perfetto, – тихо и почти неслышно. – Dove sei stato, ragazzo? Tutti questi anni…***
И, словно растерявшись, смотрит на Ханзо:
Это друг. Он из наших!

_____________________________________________________________
*Юг, товарищ! Ты жив! Откуда ты? (ит.)

**Колыбельная, колыбельная о…
кому я малыша отдам?
Я отдам его Бефане,
которая будет с ним неделю.
Я отдам его Черному Человеку,
который будет с ним целый год.
Я отдам его Белому Человеку,
который будет с ним, пока не утомится.
Я отдам его мудрому Эльфу,
пусть сделает его идеальным человеком! (ит.)

***Он сделал его идеальным человеком... Где ты был, мальчик? Все эти годы… (ит.)

[NIC]Ринасита[/NIC]
[STA]И ты жива, как жизнь сама[/STA]
[AVA]http://forumuploads.ru/uploads/000d/ad/95/2/244181.jpg[/AVA]

+4

11

Всё, что успел сделать Делмар – это цапануть чьё-то сиротливо брошенное полотенце, прежде чем его бесцеремонно цапанули за плечо и поставили рядом с незнакомцем.
Ожидать от собратьев по цирку хоть какого-то понимания личного пространства бесполезно, и было бы наивно рассчитывать на что-то подобное. Те могли и в вагончик залететь в разгар чего-нибудь «интересного» и, не смущаясь, полюбопытствовать: «А чем это ты там занимаешься?».
Дел… Делмар! Пригляди, пожалуйста, за нашим… гостем.
Юноша демонстративно закатил глаза к потолку с немым вопросом «За что мне всё это?» – и перевёл оценивающий взгляд на упомянутого гостя, попутно накидывая на мокрые волосы полотенце.
Вот так всегда, только ты с арены, а тебе уже находят над кем побыть нянькой. Вот и обсыхай сейчас, думая, заговорить ли с незнакомцем о чём-то, и если да, то с чего начать?
Сome я... – наскоро пытаясь подобрать слова из того скромного словарного запаса на итальянском, который ему был доступен, Делмар лишь надеялся, что его смогут хотя бы примерно понять. – posso vostra... – «скрасить» или «развлечь»? – far divertire... – Как звучит «ожидание»? Что-то про атт...ат... – attesa синьор?
Честное слово, лучше бы просто молчал, а не пытался, ломая звучание и собственный язык, проявлять вежливость и спрашивать «Как он может скрасить ожидание» гостя. А так оставалось лишь надеяться, что прозвучало не как «я ваш дом труба шатал»!
И как же прекрасно, что ничего выдумывать не пришлось. Быстрый и едва различимый звук лёгкой поступи ознаменовал окончание навязанной вахты рядом с тут же впившимся в появившуюся девушку взглядом посетителем.
«Вот и чудесно», – впитавшее влагу с волос полотенце перекочевало на шею, вновь увлажнив только начавшую сохнуть ткань воротника. Переодеваться лучше, пожалуй, где-нибудь подальше, а то ещё куда припрягут!
Отыскав взглядом стойку, на которую перед выступлением скинул одежду, Делмар, не тратя время, просто сгрёб её, как лежала, закинул на локоть, и вот прямо так, в ещё влажном костюме и с мокрым полотенцем на шее скользнул по направлению к выходу. Февральский «холод» его не пугал, доводилось и не в таких условиях плавать... а тут всего лишь до вагончика пробежаться. Зато там никто больше трогать не будет.
Тем более, что воздух на улице не такой сухой, как в помещениях под куполом.
А у себя можно будет открыть окно, набрать в ведро снега, растопить, запереться... и наконец перестать чувствовать, как воздух царапает изнутри горло, словно само тело, чем дальше, тем больше отвергает простую человеческую жизнь на земле.
Сейчас бы в речку какую-нибудь, или водоём... или в тот же сугроб.
Его как-то зарывали в сугроб. На несколько суток, он точно не помнит, на сколько... Проверяли, как долго продержится организм. Да и вообще много на что проверяли.
Ладонь накрыла предплечье рядом с локтём под чешуйчатой тканью, чуть дрогнули и сжались пальцы.
«Нет. Забудь. Прошлое – в прошлом».
Вот только обманывать себя самого гиблая затея, это любой подтвердит. А память... она ведь самый идеальный палач.
[AVA]https://sun9-33.userapi.com/c854220/v854220061/21f356/7lWUDxl_0-g.jpg[/AVA] [NIC] Делмар[/NIC][STA]Ихтиандр[/STA]

Отредактировано Юлиас Анк (23-04-2020 08:43:07)

+4

12

У... Да конечно, жду, куда я денусь, – Анно проводил взглядом мужчину, кажется, того, который плясал под потолком в красном, но сменившего рубашку. – Куда я денусь.
Не знает итальянского, а всё понял. Туда же.
В нос набился залежалый запах тряпок, как на антресолях, мозолей, земли утоптанной и дёгтя, которым копыта мажут. Анно даже дыхание задержал: так щекотался этот деготь в ноздри, как на конюшне, и солома в тюках торчала за реквизитом. То ли еще одна стена, то ли корм для лошадок. Славный цирк.
– Horosho... А, – это не он знает русский, это тот канатоходец, а мальчик-рыба только блымкает глазами большущими. И слава богу, Анно тоже по-русски не говорит. – И ты тоже не. А кто у вас говорит по-итальянски вообще в этом вашем итальянском цирке?
Как-то нервно. Поправляя золотую ниточку, выползшую из шва шатра, Аннибале ловит в себе маленький пузырёк отчаяния и безжалостно давит: Ринасита это, Ринасита, иначе не может быть. Канатоходец за ней пошел, она скоро будет.
Но чем дольше нет канатоходца, тем сильнее желание вырвать с корнем эту ниточку и пойти отсюда подальше в палату. Там есть звоночек для Адама, он принесёт спирт и домино, а потом тазик, и перед ним уже почти не стыдно.
Анно приглаживает ниточку вдоль по шву, прижимает подушечной пальца, и на жуткий немецкий «Süden» звонким девичьим голоском едва не вскрикивает, обернувшись.
Пальтишко, ручки, штанишки как на игрушке, глазища зелёные-зелёные, как полоса на куполе, как кипарисы древнего Рима, не иначе – точно, кипариса, и он сейчас сам как кипарис, Пиноккио Пиноккиом...
– Rinascita!
Ринасита, цветочек! – Анно сгребает её в охапку и внезапно жалеет так остро, что не слушался доктора и не нарастил мышц, как у настоящего силача. Её бы спрятать сейчас, целиком, в большое широкое плечо, и держать одной большой ладонью за лопатки, а у Анно только тощая грудина и рост на три пальца выше, чем у его девочки. Или это коленки так подогнулись от счастья?
И всё. И обнять, и non visto per secoli, и diavolo, опять её можно одной рукой обхватить за всю талию, её не кормят?
– Rinasita, sorellina, la gattina piccola, chi ti ha lasciato sotto la cupola? Тот сеньор на арене – ваш антрепренёр? Maria Beata, ты который год вот такое? Вот как сегодня? Ухх... Я там чуть не поседел!
И, пока она как-то растеряно пытается отойти, обнять покрепче, прижать поближе и подержать, промаргиваясь.
– Я так не радовался даже матушкиному ризотто в сорок пятом. Я был... Тут я был, в Альпах, куда я. Знаешь, как страшно в поезде, когда под стрелками сам всякое винтил...
Неаполь помнит. Анно дернул плечом, осторожно отставив Ринаситу: тяжело долго её держать этим «покрепче», сесть бы... Как там Виктор-то? Ладно, ладно.
– Да, я ему сказал. Он это... Аggiornato? È nostro? Quanti dei nostri provati ragazzi sono e perché sei qui? – Анно нахмурился. – Там в зале мой товарищ из госпиталя, советский лётчик. Мне от него нельзя надолго, мы по одному обратно не дойдём. У него ноги... И я ещё шатаюсь, se bene...

[STA]Мы могли быть быстрее[/STA]
[NIC]Аннибале Мезоджорно[/NIC]
[AVA]https://sun9-44.userapi.com/c855620/v855620141/21133b/kxkR3O14gnM.jpg[/AVA]

+5

13

Это сложилось как-то само собой: Джермана не любила цирк.
Никогда.
Никакой.
С самого раннего детства и до сего дня боялась клоунов, не понимала, что может быть смешного в людях со странными пропорциями тел, уродливыми лицами, нелепой одеждой, страшными, неестественными голосами.
С того же раннего детства жалела цирковых зверей.
Оно дело, когда собака на цепи сторожит дом или ходит с хозяином на охоту. У них, у собак, всё определяет порода, хрупкую левретку не сажают на цепь у порога, ирландского волкодава не тащат в болото уток пугать... но когда псов разных пород наряжают в одинаковые накрахмаленные пачки и выводят на арену изображать танцующих барышень – это издевательство над самой природой. И все эти кошки, от огромных львов и до каких-нибудь сиамок, они родились быть свободными охотницами или домашними мурчательницами, а не ходить по брёвнам и прыгать в горящие кольца...
А когда её Пепе, черноглазый вихрь под куполом, танцующий со смертью, прямо на глазах у Джерманы завершил штрабат на полметра ниже, чем нужно, она впервые задумалась о судьбе монахини.
И перестала ходить в цирк.
И ни за что не пришла бы сюда, если бы не Сальвадор Дель Боско – дядя Тото с вестями от мамы.
Дядя Тото, наверное, был единственной реально существующей ниточкой, связывающей Джерману с её прошлым. Со светлыми днями, когда впереди была вся жизнь, и была эта жизнь изумительна и полна чудес и свершений. И помогал идти к ней Дель Боско, главный берейтор цирка.
Сегодня он передал Джермане письмо и шаль.
Надо было взять – поблагодарить, передать ответный конверт – и сразу уходить. Но...
Но под куполом плясал на канате... нет-нет-нет, это не может быть Пепе, прах Джузеппе Джемелли развеян над далёким морем в далёком прошлом, но...
Но. Но!..
Джермана досмотрела выступление до конца.
И только когда на сцене появилась девочка-куколка, поняла: прошлое осталось в прошлом. Можно дышать полной грудью. Жить дальше.
И не любить этот чёртов цирк!
А слёзы, текущие по щекам, – нестрашно. Это слёзы освобождения от боли.
Тёплая, невесомая и тонюсенькая, но такая жаркая, Джермана это точно знала, шаль, которую передала мама, чтобы дочка не мёрзла в суровой далёкой стране, отменно справлялась и с функцией осушения слёз.
Невесомо опустившись на ближайшее свободное место, Джермана спрятала мокрое лицо в пушистую паутинку.
[NIC]матушка Джермана[/NIC] [AVA]http://forumuploads.ru/uploads/000d/ad/95/2/406149.jpg[/AVA]

Отредактировано Элеонора Рыткевич (24-07-2020 19:18:29)

+3

14

Ещё пару номеров – последних – прошли весело-задорно, смотреть не пересмотреть, не оторвёшься. Фокусник с бесконечными лентами из цилиндра – и как лентами, и в ленту связанными шелковыми платками – алыми, оранжевыми, лимонно-желтыми, зелеными, рассыпавшимися в стаю порхающих на опилки арены лоскутков от дуновения волшебника в лоснящемся отворотами фраке, джигитовка тощеньких пареньков в малахаях с лисьими хвостами… татаро-монголы, что ли, типа? – Броневский снисходительно фыркал, тем не менее одобрительно погладывая на скалившего зубы наездника, скакавшего на широком конском крупе и его такую же мехоносную «подружку»… как там ее… «кыз»»?.. 
А потом шпрехталмейстер, по обычаю важный и выпячивающий грудь в манишке, как вреднющий индюк соседки Михеевны, в заросшем травой и пыльными лопухами дворике щипавший за икры пацанёнка Витьку Зимина, объявил, насколько было понятно даже ни бельмеса по-итальянски не понимающему, что представление окончено. Зрителям, мол, спасибо, приходите ещё, покупайте билеты на последнее представление в этой богом забытой ды… то есть в этом очаровательном маленьком городке в сердце величественных (или просто «грандиозных»?) Альп, конечно.
Ну и народ стал расходиться, чего ж. По одному, по двое, сразу пятерками…. Только хлопали откидные сиденья – все звонче в наступающей после шума и говора тишине. Конечно, и «amico sovietico Vittorio» надо было бы встать уже и хромать на выход, но… во-первых, сидеть нормально, а вставать больно, идти – тем более, а во-вторых, вроде как обещал же Аннибале подойти вот-вот? Дождаться же надо и вместе идти обратно, поодиночке-то точно не дойти, эх-х... Как там бабка говорила? «Дружно – не грузно, а врозь – хоть брось», а еще – «Две головёшки и в поле дымятся, а одна и в печи гаснет»… – странно было, вообще-то, вспоминать русские пословицы в итальянском цирке… в самом сердце грандиозных швейцарских Альп, да-да. Однако то радует, что не забыл ещё родной язык, даже не простой-разговорный, на каком иногда с Вандой словечком можно перекинуться, больше-то не с кем, да и не о чем.
Тявкали где-то за кулисами мелкие собачки, пудели, что ли, кучерявые такие, те, что за номер до конных «ордынцев» вальс на задних лапках подскакивали в тюлевых пачках, шелестело под слышным вдруг ветром полосатое полотно шатра, пахло… цирком пахло неповторимо. Виктор ещё раз прокрутил поставленную в колени трость, поёрзал и, опираясь на облупленный лакированный подлокотник, обернулся – глянуть на пустой, как он был уверен, зальчик.
И замер изумлённо – в паре рядов всего позади сидела женщина… вернее фигура в белом, в ослепительно белом, в белом настолько, что платок из козьего пуха, ажурный, «паутинка» – такая у матери и сейчас есть, сам же покупал на октябрьскую перед войной – казался болезненно желтоватым. А она, женщина, у которой и не закрыто белым было только лицо – и какое тонкое лицо! – да руки, зябко куталась в свою тонкую, будто кружевную шаль, и утирала её концами мокрые щёки.
Madame, qu'est-ce qui vous arrive?* – отмер наконец Броневский в своей неловкой позе, и, озабоченно хмурясь, спросил ещё: – Vous vous sentez mal?**
Ох, наверное, неправильно к ней так – «мадам», надо «матушка»?..

____________________________
*Мадам, что с вами? (фр.) 
**Вам плохо? (фр.)
[NIC]Виктор Броневский-Зимин[/NIC]
[STA]Хромая судьба[/STA]
[AVA]http://forumuploads.ru/uploads/000d/ad/95/9/99971.jpg[/AVA]

Отредактировано Рэймонд Скиннер (09-11-2020 01:41:23)

+3

15

Внутри Джерманы что-то встало на место. Остановилась, наконец, пугающе-монотонная карусель непринятия, отторжения того, что всё равно никто и никогда не сможет изменить: раз под куполом цирка продолжают плясать другие мальчики и девочки, значит, им там, под куполом, видно то, что может когда-нибудь открыться и Джермане... но спешить не стоит.
Вроде бы ничего не изменилось. Наверное, это можно было бы сравнить с тем, что испытываешь, когда на глазах умирает человек. Или рождается. Две стороны одной медали, с рождением всё понятно, а смерть – тоже рождение, просто для другой жизни...
Получается,  Джермана до этой минуты это просто знала, но осо-знала только теперь.
Осознание принесло свободу и лёгкость.
Когда к Джермане на ужасном французском обратился один из зрителей — о Боже! Не один из, а просто один, кроме них двоих во всём цирке больше никого не осталось! – Джермана ахнула, всплёскивая руками, и привычно перешла на обозначенный язык:
Non, je vais bien, merci pour le dérangement... ce sont des larmes de libération...
Языки ей всегда давались легко, в начале жизни у неё на эту способность были совершенно другие планы – но теперь умение хоть как-то объясниться на многих языках значительно облегчало жизнь «странствующей монахини».
Увидев, как пролегла между бровей незнакомца глубокая складка, тоже задумалась: французская речь из его уст не звучала «родной», но она уже имела опыт общения с теми, кто говорил с таким акцентом.
С акцентом... с русским акцентом, конечно:
Вы руски? Я немного говорить руски, давно не практиковать, рядом не знать руски, но я хорошо понимать руски и говорить капелька...
[NIC]матушка Джермана[/NIC] [AVA]http://forumuploads.ru/uploads/000d/ad/95/2/406149.jpg[/AVA]
____________________________________________
*Нет, я в порядке, спасибо за беспокойство... это слезы освобождения...

+3

Быстрый ответ

Напишите ваше сообщение и нажмите «Отправить»



Вы здесь » Приют странника » Глава 2. Виварий » Сезон 2. Серия 9. Цирк! Цирк! Цирк!