Приют странника

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Приют странника » Глава 2. Виварий » Сезон 2. Серия 1. Good night sweet prince


Сезон 2. Серия 1. Good night sweet prince

Сообщений 1 страница 5 из 5

1

Время действия: 1947 г., конец января.
Место действия: Швейцария, клиника Салем Шпиталь, корпус В.   
Действующие лица: Эрих Хилько Лоренц (Кристиан МакКензи), Аннибале Мезоджорно (Кит Харингтон), Лоран Лефевр (Эдвин МакБэйн),

http://forumupload.ru/uploads/000d/ad/95/2/412059.jpg

0

2

Когда снова перехватило дыхание – то ли от холода, то ли от неприятно-больничного запаха, которого не должно было быть даже в медотсеке, что уж говорить про планету… в общем, когда дышать стало абсолютно нечем, словно сквозь маленькую-маленькую трубочку пропускали лишь то количество воздуха, которое могло минимально поддерживать жизнь, но не позволяло оставаться в сознании, Джим улыбнулся.
Джим подумал – «Боунс будет в ярости».
И проснулся.

…в наблюдаемом и ощутимом поле достоверность достигает порогового значения в шестьдесят два процента, выше которого мозг начинает поддерживать реалистичность самостоятельно, что позволит объединить сознания различных людей для создания полноценной распределенной вычислительной сети, – диктующий на микрокассетный диктофон доктор (Эрих почему-то никак не мог вспомнить его имя, и это было странно. Не представился, что ли, в свое время?) обернулся, замечая, что один из пациентов – или точнее сказать «подопытных»? – очнулся и сверлит его взглядом.
Самому же Рико это не нравилось, совсем-совсем не нравилось. Нет, он помнил, что ему предложили поучаствовать в каком-то эксперименте в качестве добровольца, даже, кажется, объясняли, что именно от него будет требоваться, но сейчас это казалось таким мелким и неважным, что он сам не мог понять, почему так хотелось снова закрыть глаза.
По ту сторону, в созданном несколькими десятками разумов мире, он был… настоящим? Странно, но нужное слово никак не подбиралось, не приходило в голову, и это тоже было неприятно до мелкой дрожи кончиков пальцев. Или руки дрожали из-за того, что начался приступ, и он, чтобы не задохнуться, как-то рефлекторно свернулся в удобную позу, оборвав с себя все эти идиотские провода?
«Боунс был бы в ярости», – мелькнула в голове мысль, тут же пропавшая, как пропадает воспоминание о сне, если проснуться – и не повторить его мысленно до малейших деталей. Кто такой Боунс? Почему он должен был злиться? Эрих не мог вспомнить, но это почему-то было очень, очень важно.
– Герр Лоренц, почему вы прервали симуляцию? – голос у этого доктора был какой-то визгливый и резкий, когда он говорил не с диктофоном. – Вы нарушили эксперимент, теперь придется заново калибровать всех участников!
– Простите, я… – защекотало в груди, на задней стенке гортани, по горлу вниз провалилось – как сотня маленьких многолапых паучков, которые никак не хотели остановиться. Эрих зашелся в новом приступе кашля, вдохнул сипло и с присвистом, снова сдавило спазмом шею – и он никак не мог остановиться, не мог перестать задыхаться. Только показал пальцами шприц, надеясь, что препарат будет в его вене раньше, чем он окончательно перестанет дышать, сжатый этими чертовыми тисками, от которых даже не болел уже живот, привычный к резким и болезненным сжатиям диафрагмы.
Его учили когда-то – чтобы голос был объемнее, надо, чтобы вдох шел ниже, не в грудь, а туда, где легкие становятся огромными мехами, и нёбо держать куполом, и опору ставить на диафрагму, широким столбом, на котором парит, как птица, голос… а сейчас он просто задыхался, не в силах заставить свое тело подчиняться ему, а не той дряни, которая сидела в его легких, медленно пожирая изнутри.
Говорили, что это не туберкулез, что остальное пройдет, если слушаться врача. А легче становилось только после инъекций, и то не до конца, и даже во сне требовалась иногда капельница, которую он как-то раз выдрал из руки, а потом несколько дней смотрел, как расплывается под кожей кровяное пятно, похожее то ли на старую карту, то ли на кляксу, поставленную то бурой, то черной тушью.
На еще один вдох – то ли седьмой, то ли восьмой по счету – у него просто не хватило сил, и мир, лишенный воздуха, начал медленно темнеть, оставляя светлое пятнышко перед глазами, в котором он еще мог различить чью-то ладонь, помахавшую ему и коснувшуюся лица. Привычная боль от прокола вены (черт побери, как они еще находят их? Там же живого места нет!) и постепенно ослабляющаяся колючая проволока в груди подсказали – все-таки кто-то успел вколоть ему препарат, успел – и этим, пожалуй, в очередной раз спас от смерти.
– Спаси… спасибо, – как только вернулся голос, просипел Эрих. Высокий и надломленный тон, привычный уже после всех этих приступов, никак не желал становиться нормальным. – Катрин, вы опять спасаете мою жизнь, я так скоро на вас жениться должен буду!
Симпатичная медсестра, смешливая и черноволосая, только подмигнула ему и наклонила голову. Катрин, кажется, не разговаривала – Лоренц не знал причин, только то, что он никогда не слышал ее голоса.
– А теперь, герр, вам необходимо вернуться в симуляцию до того, как остальные ее участники обработают ваше отсутствие, – доктор уже подуспокоился, по крайней мере, звучал не как сам Эрих, а уверенно и жестко. – Ложитесь обратно, я зафиксирую вас для входа.
Захотелось уточнить, что же сделает этот мужчина – без сомнения, опытный в своей области, других тут вряд ли держали, но не принявший в расчет такую простую вещь, как зависимость одного из подопытных от инъекций, необходимых для дыхания, не внушал особого доверия – и что предпримет, если Эрих, качественно привязанный к кровати, перестанет дышать прямо внутри этой, как он сказал, «симуляции», но Рико умел не только молоть языком по делу и просто так, но и держать его за зубами, когда было надо.
В этот раз стоило заткнуться.
– До входа в симуляцию три… два… один…

…Джим улыбнулся, кивая Валерису. Что-то было не так, что-то тревожило его так сильно, что он не мог вспомнить, но подобная безотчетная тревога уже давно угнездилась где-то за сердцем. Системы не показывали ничего странного, а значит, это было всего лишь воображение.
– Курс рассчитан?
– Да, сэр, — откликнулся кто-то из Барони.
– Иммобиле, вперед, крейсерская – варп-восемь, – он откинулся на спинку капитанского кресла, прикрывая глаза.
Все же было нормально, верно?
Верно?..

[NIC]Эрих Хилько Лоренц[/NIC][STA]миром правят слова[/STA][AVA]http://forumupload.ru/uploads/000d/ad/95/656/131081.jpg[/AVA][SGN]оставайся, мальчик, с нами – будешь нашим королем[/SGN]

+5

3

В этой вселенной Анно умирал.
Он не очень помнил, кто он. Ему было двадцать три, двадцать семь, тридцать два, за пятьдесят. Он умирал медленно, подключённый к магнитным полям, проводам, капельницам, по ним всем циркулировала крепкая, густая энергия. Он не мог принимать ее. Ему было спокойно и хорошо.
Добрая тетушка Томмаза, морщинистая, как курага, вытирала тщательно ветошью в уксусе его лоб и щеки. Он помнил это.
А видел он, как потрясающей красоты ненастоящая женщина говорит с лысеющим Анзори, и у того две складки у крыльев носа.

Джон Сноудон уходил долго. В конце концов он даже начал получать от процесса удовольствие.
Он думал записывать всё, что с ним происходит, во имя науки, но под полями реанимационной койки это было проблематично. Поэтому он просто закрыл глаза и думал.
Анзор приходил часто. Хотя, может быть, он и не уходил: просто иногда Джон видел его, а иногда нет. Видеть после полутора месяцев слепоты было потрясающе, поразительно и прекрасно. Он смотрел сквозь веки, как движется медандроид по имени Тиа, а иногда какой-то другой андроид, и ему было...
Наверное, это споры. На них бантийцы грешили, как земляне на веру: споры могли все. Споры, из-за которых Джон медленно умирал, напоследок сделали чудо.
Чем это хуже версии с Мартовским богом?

Анно ругнулся. Кажется, по-испански, хотя всегда терпеть не мог этот мерзкий язык. Он отнимал у итальянского, настоящего, две трети благозвучия и напоминал франкистов.
Лежать тут было холодно, жестко, неудобно и колюче. Кто-то говорил, но это был не... Не – кто? Кто-то, кто обычно был рядом. Тетушка Томмаза? Нет, там, кажется, был мужчина. Но Берто умер!
Анно попытался открыть глаза.

В этой вселенной Джон Сноудон умер.
Он чувствовал, как в тело приходит – и вытесняет всё остальное. Капельницы, возраст, магнитное поле, кровать. Споры.
Наконец стало темно.
Джону до глубины души, если бы он мог сейчас обидеться, было обидно, что на Анзоре Сахиме нет никакого шлема. Даже чистого.

[STA]Мы могли быть быстрее[/STA]
[NIC]Аннибале Мезоджорно[/NIC]
[AVA]https://sun9-44.userapi.com/c855620/v855620141/21133b/kxkR3O14gnM.jpg[/AVA]

+3

4

Тонкие разноцветные провода уходили к затылку, под отросшие густые волосы, вели к плоским кругляшкам из тонкой белой резины на висках и скулах чуть ниже глаз, окружали лицо, путаясь в бороде, и сходились, схваченные зажимом под подбородком, словно завязки форменной чиновничьей шапки с китайских живописных свитков, чтобы неряшливой «косицей» уйти под кромку одеяла, закрывающего француза до подмышек. Лоран ещё спал – его глаза были закрыты, хотя глазные яблоки двигались, а кончики пальцев привязанных к столбикам кровати рук трепетали так же, как ресницы, готовые разомкнуться в любую секунду. Очень мешал, выталкивал из сна странный звук – неприятный, ритмичный, скребуще хриплый…   

…В кармане у Винтер оживает коммуникатор – слава богу, звуковой сигнал все давно отключили, и доктор почувствовала лишь лёгкое подрагивание приборчика. Кому ещё приспичило? – злится Хелен, у которой и так нервы на пределе. – Договаривались же без крайней нужды внутрикорабельной связью не пользоваться!
Женщина старается не обращать внимания. Но комм, на пару секунд перестав дрожать, затрясся снова. Рассвирепевшая Хелен до умопомрачения очаровательно улыбается белокурому иинглаянскому эскулапу, и очаровательно щебечет, прикасаясь к его груди, точнее, к тому, что выглядит как опаловый аграф в оправе из серебра:
– О, ольнай, вы подарите мне эту хорошенькую штучку? Я же могу заблудиться на этом великолепном корабле. Конечно, все мужчины здесь очень любезны, и не дадут бедной девушке потеряться… но мне не хотелось бы надолго расставаться с вами, именно с вами, милый Кайо!.. Вы ведь будете милым? Вы позовёте меня, когда приведут это забавное существо? И разумеется, вы великодушно извините меня, коллега, если я отойду на секундочку? Я должна попудрить носик перед встречей с Его Величеством. Чтобы потом уже не отвлекаться от научных исследований.
– Уверен, что Вы, госпожа моя Итель, и без прикрас произведёте фурор при дворе.
– Да вы рыцарь, господин целитель! – от следующей улыбки «госпожи Итель» бедняга на целую минуту теряет голову, будто от хорошего нокдауна.
Вылетев в коридор, Винтер заскакивает в первое же помещение, захлопывает дверь, и для надежности приперев её собственной спиной, вырывает из кармана трясущийся приборчик.
– Что надо?!! – рявкает она, ещё не зная кому, включая только звук.
– Доктор, зайди к нам.
– Подожди, Рики. Сейчас не до вас. Я потом приду.
– Боюсь, это срочно.
Как-то странно он это сказал, – мелькает мысль у Хелен. Нехороший холодок тревоги заползает за шиворот, пока пальцы сами набирают нужный код.

…прервали симуляцию? – визгливый, хоть и мужской, голос все-таки вспорол сновидение, вынимая из него Лорана, будто из материнской утробы при кесаревом – голого, взмокшего, задыхающегося, в диком испуге, не очень понимающего слова, что доносились слева, от соседней койки: – Вы нарушили эксперимент, теперь придется заново калибровать всех участников!
Ресницы слиплись, их не разомкнуть, веки тяжёлые… и ужас, тяжелый холодный ужас разливается по рукам от онемевших запястий, которые, как ни дёргай, держат мягкие ремни, сдавливает грудь, подкатывает к горлу.
Калибровать всех… Эксперимент. Прервали эксперимент. 
Значит, всё провалилось, их вернули… побег не удался. Всё кончено, теперь уже совсем.
Свет режет, проникая сквозь ресницы, хотя в помещении полумрак. Тёплый полумрак, или он уже не чувствует холода промороженного насквозь лагерного барака?.. То, что расплывается в белёсом киселе обок – наверное, человеческая фигура, но уродливый вертикальный силуэт никак не соберётся в узнаваемые очертания.
И ещё звук – тот самый, скрипуче-хриплый… кашель? Он мало похож на кашель, это всё-таки хрип. Привычный звук для барака, сколько здесь умерло в зиму. И сейчас кто-то умирает. Помочь ничем нельзя, только затаиться, почти не дышать самому…
У соседний койки шевеление, суета, силуэт смещается, меняет форму, выпрямляется, смещается снова. Щелчок, тишина, затекают привязанные кисти, а рядом – торопливые лёгкие шаги. Второй смазанный силуэт перемещается на место первого, уходит вниз, сливается с первым. Тишина, судорожный хрип, потом снова тишина, свистящее дыхание выравнивается, затихает. Всё, отмучился, теперь примутся за других – последний отчаянный рывок, но руки привязаны крепко. Зато открываются глаза, силуэт становится фигурой…
Женщина? Женщина в чепчике медсестры?.. В фартуке медсестры, и... это не барак. Это не лагерный лазарет, это…
…больница? – синие глаза распахиваются во всю ширь в тот самый миг, когда человек на соседней кровати бормочет неразборчивое «спасибо», а девушка мило и лукаво улыбается в ответ на отчётливую уже фразу: 
Катрин, вы опять спасаете мою жизнь, я так скоро на вас жениться должен буду! 
Так улыбаются только в нормальной жизни, далеко от войны, далеко от замерзших в нечистотах трупов. Но почему руки привязаны?..
Ложитесь обратно, я зафиксирую вас для входа, – это почти приказ – только желавшему жениться, или ему тоже?.. – Катрин, ещё поправьте капельницу Лефевру, он проснулся, к сожалению. Как же это всё не вовремя! – раздражение в резком голосе человека в накрахмаленном белом халате смешалось с досадой, но теперь сестра улыбнулась Лорану, уже стоя, чуть наклонив набок темноволосую головку и поправляя прозрачную жилку, ведущую от пробки большой бутыли на стойке, покрашенной в белое. Холод в груди таял, таял, рукам стало тепло, губам. веки отяжелели, опускаясь, матрас, кажется, поглощал тело в свои недра, как подогретое сладкое желе, пахнущее цветочным мёдом.
До входа в симуляцию три… два… один…   

…Первым худшие подозрения возникшей посреди палаты Винтер подтверждает лицо Барони: широкие скулы напряжены до желваков, губы сжаты, чуть раскосые глаза смотрят из-под густых ресниц необычайно холодно и колюче. Рикардо, посторонившись, молча пропускает Хелен к кровати штурмана. Дини сидит сгорбившись, в неестественно скованной позе, стискивает расстёгнутую форменку у горла, поднимает взгляд на Миледи – страшно напряжённый, пронизывающий, тот же, что и несколько месяцев назад, в каминной.
О, точно, опять какие-то заскоки. Вовремя это они, нечего сказать!.. – Хелен сразу неприятно поражает вид навигаторов. Но она не успевает сменить заготовленный тон, спрашивая очень недовольно:
– Ну что у вас там? Говорите быстрей, мне некогда.
– У меня… вот…
Неро разжимает левую руку – не сразу и с трудом, будто её свело. Отпускает ворот формы, а потом неуверенным движением раздвигает его. Золотая водолазка спереди, прямо от горловины, разодрана, должно быть, отчаянным усилием, её лоскутья пропитались кровью. Увидевшая это Винтер прижимает ладонь ко рту, прошептав:
– Матерь божья…
– Это внезапно случилось, – сбивчиво рассказывает Барони, – мы разговаривали, потом нашли идентификатор и вот…
– А ты что стоишь?! – напускается Хелен на тоже-немножко-медика.
– Я в обмороке лежу, не видишь, что ли? – срывается Рикардо. – Вида крови испугался. Если б я сам мог ему помочь, неужели тебя стал бы звать?!
– Сгоняй за инструментами. Живо, не стой столбом!
Барони исчезает, будто покорённый дух огня, а Винтер садиться на кровать штурмана. Чтобы быть рядом и на одном уровне с ним, но больше потому, что у неё просто подгибаются колени…

[AVA]http://sa.uploads.ru/ileWr.jpg[/AVA]
[NIC]Лоран Лефевр[/NIC]
[STA]Всего один день[/STA]

+2

5

Паша устроился в казенном одеяле уютно, как в родном. Толстый сгиб сбился под попу, край забрался за шиворот и спеленал руки, обе босые ноги влезли в пододеяльник. Только левая коленка торчала сиротливо и волосато: с неё сполз угол, раньше уютно укрывавший обе-две.
Паша поджимал пальцы от легкого сквозняка и грел их о щиколотки, но не мог высвободить руку. Единственная торчащая держала падд, а в падде… В падде была целая вселенная.
В этой вселенной Паша был юным гением, и это словосочетание ничего не значило. Миллионы и миллиарды лет эволюции вселенной проносились мимо него в исторической сводке по старинным орбитальным телескопам Земли и Вулкана.
Вот каталог HD, в котором есть созвездие Водолея. Живущие на HD 1266-е называют свою планету Шеолом, это что-то мрачное, иудейское… Вот – телескоп Кеплер. Он нашёл первый углеродный мир, на котором сейчас добывают дилитий для Флота. А вот – Пуэрториканская обсерватория, из неё смотрели на квазары коллективы японских и новозеландских ученых, когда искали реликтовые лучи. А нашли…
И то, что Паша – потомственный офицер Звездного Флота, делалось таким нереалистичным, таким футуристичным, таким, наверное, желанным для жителей тех времён, что Паша жевал реплицированный помидор, не в силах встать и починить репликатор, зажмотивший яблоки, и на полях считал страшные, огромные числа: если бы он в 21-ом веке полетел на Кору? Если бы в начале 22-ого полетел на Капеллу? А если сжать, сократить через складку, разогнаться немного в поле Бетельгейзе и рвануть, скажем, до Каппы на всего-то варпе-3?
И Паше, и помидору, и телескопам, и замученному яблоками репликатору было очень хорошо.

Алёша утёр бы взмокший лоб, если б его послушались занемелые пальцы. Локти, спеленутые, закостенели, прижавшись к боку; бок был в ночной больничной рубашке и только, срам сплошной. Это, верно, снова привезли на лечение. Алёша, его вина, часто забывает это новейшее швейцарское лечение. Говорят, его нервная система восстанавливается под стимуляцией электродами, должно стать проще держать ложку.
К чему ему ложка, когда нужно ручку, бумагу, чернил… Алексей Александрович, побоявшись нарушить тонкие материи, лечению препятствовать не стал: просто лежал с закрытыми глазами и гонял перед ними, гонял незнакомые цифры и родные греческие буквы. Если бы смысл в них и на этот раз заключался в живом, человечьем слове, не в суматошных знаках алгебры, трети которых он не знал названий!
Профессора бы, Овчачека, но он, говорят, в Америке теперь даёт лекции. Больше нет родной души на физической кафедре альма матер, да и альма матер сама, даст Бог, если выстоит перед тем, что пришлось пережить… Может, и стоит ещё его аспирантская полупустая, с Птолемейскими чашами и Господь знает, чем ещё, какими сокровищами под слоем пыли.
Кому рассказать про формулы – не поверят. Снилось: измерения, координаты, сдвигающееся пространство, вечность. Космос. Что же, выйдет человек в космос? Может быть, упустил он, Менделеев своей эпохи, шанс на вклад в будущее humanity, humankind, человечества – не пошёл на физику, пошёл на древние языки? Слабый человек! Бог весть что, и милую Нэнси тянет в идиш. Бросить все, уйти в новую физику, съездить в Принстон, послушать, говорят, там свет сегодняшних наук…
Улететь в космос. Чтобы только он на своём корабле, звезды и…
...до входа в симуляцию три, два, один…

При разгерметизации ипсилон не будет стабильным. То есть, облегчая себе задачу на три десятых переменной дельта фи, мы выводим из уравнения не часть разности, но, как первопричину, часть уменьшаемого икс…
[NIC]Алексей Беринг[/NIC][AVA]https://sun9-67.userapi.com/impg/_QgXHf9yenTTrnbhsliqQjzY3YssWJWWqTma1w/Q9GRY35cHNE.jpg?size=175x240&quality=96&sign=f1dd9286ba9cea71397094f2135094e0&type=album[/AVA]

Отредактировано Антон Ельчин (27-07-2021 23:07:50)

+4

Быстрый ответ

Напишите ваше сообщение и нажмите «Отправить»



Вы здесь » Приют странника » Глава 2. Виварий » Сезон 2. Серия 1. Good night sweet prince