Приют странника

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Приют странника » Дом Озарений » Кабинет психиатра. (Доктор Адольф Киркегард)


Кабинет психиатра. (Доктор Адольф Киркегард)

Сообщений 31 страница 60 из 112

1

http://s0.uploads.ru/MQ3no.jpg

0

31

Он невыносимо много шумел. Слишком. Ходил, суетился. Этот новый Замбела... новый? Гельх скривился в улыбке. Сколько лет прошло? Семь-восемь? Может быть, даже больше десяти.
В прошлом было иначе... хотя в прошлом всегда все бывает иначе. Трава зеленее, деревья выше, а воздух — чище. Глупая ностальгия по тому, чего не вернешь.
Так вот в прошлом Замбела был инертен, Замбела двигался — жил — под какую-то свою собственную музыку. Свой жизненный бит. Дурманная пелена травки перед глазами как восьмая, дополнительная, уникальная нота. Чирк-чирк — зажигалок не признавал, всегда только спички. Туц-тудуц — всегда из дешевых динамиков.
Гельх, ты тоже новый, шептал Джилли. Ты прозрел.
Скорее обезумел до крайней точки, Джилли, не поэтизируй. Уцененной романтикой попахивает.
Это его чирканье, звук наполняющегося стакана и еще, может быть, произнесенные ломающимся голосом ставки в покере. Две, три, пять, десять сигарет. Вот и все звуки, какие Гельх слышал от бармена. И не воспринимал как нечто ненормальное.
Сейчас, кхм-кхм лет спустя, Замбела окунулся чуть больше, чем полностью, в Вавилон. Стал похожим на тех, кого когда-то молчаливо терпел. Стал беспокойным — в сравнении с собой без этого «кхм-кхм спустя».
Задолбал анализировать, слепенький мой. А он, меж тем, и позаботился о тебе, и стихи почитал, и сыграть попросил. Зачем же отказывать такой благодатной и благородной публике?
Нащупать чехол контрабаса. Вжик — расстегнуть молнию. Ощутить за запахом дыма — лакированное дорогое дерево. И запах металла — уже совсем неуловимый, может, выдуманный. Что, глоточек для храбрости перед старым знакомым?
Выпить в присутствии старого-доброго бармена было вполне естественным. Неестественным было ощутить вкус не помоев. Господи, Замбела, ты выиграл табачный завод, а?
Джилли мерзко хихикал. Стареешь, Гельх. Еще подавись тут. От неожиданности.
Джилли определенно ловил кайф от чужого дыма в легких и приятного тепла в районе солнечного.
— What if God smoke cannabis?
Стучать ладонями и костяшками по корпусу контрабаса — почти биты. Однообразные, без тональности, с характерной вибрацией струн при ударе, как положено. Назвать это аккордами, уж тем более — мелодией, язык не повернется. Свое бы он под такое петь-кричать не стал бы.
Какие мы стали щепетильные. А когда-то тебе было вот почти что пофиг, подо что изливаться. Лишь бы услышали. Звездная болезнь, а?
Зеленая трава, зеленые глаза. Стуком по дереву – в темноте в зеленую дымную крапинку.
Don't say good bye to me
Describe the sky to me…
Со стороны, наверное, смотрится, показушно. А ты давно уже отработал движения так, чтобы они смотрелись. Именно это слово. Хуже всего,  что сейчас уже даже и не задумыаешься. Не вспоминаешь: а как было раньше? Когда не напоказ?
And if the sky falls, mark my words
We'll catch mocking birds.
Мизинец, средний, безымянный, указательный – дважды – костяшками. Укладываешь в секунду и дальше, дальше, притоптываешь ногой, жалея, что бубна нет. Голова опущена вниз, полы шляпы закрывают половину лица. Голос – неторопливо, с хрипотцой, в голосе должна звучать пьяная нежная улыбка.
Stand in the shade of me
Things are now made of me.
Почти что романтика: ты поешь старому приятелю, а приятель – темнота. Насвистываешь, вытянув шею, в этот никотиновый воздух. Потому что привычно повиснуть на нем стоя не получится.
А локтем правой руки любовно обнимаешь корпус.
The weather vane will say
It smells like rain today.
Непрекращающаяся волна движений, плавно перетекающих одно в другое. А звучит не так, как должно: звучит все натянуто и насмешливо. Романтика, о, да. Прожженная такая.
Стоп.
Джилли наконец перестал обнимать контрабас. Вот теперь — закурить. Обязательно.
Вытянул сигарету из помятой пачки дрожащими пальцами. Дрожащими по ощущениям — Гельх почему-то надеялся, что это будет не очень заметно. Черт, а по-прежнему возбуждает играть. Не хуже гашика. Затянулся, выдыхая дым перед собой. Замбела раньше спокойно относился к этому.
— Ты сам знаешь, белый черную музыку исполнять не умеет. — Хрипло, с долей веселья. То, что блюз — тоже музыка черных, волновало мало. – У нас для этого узкое сознание. Хотя расширению конкретно моего ты немало поспособствовал, как думаешь?

[mymp3]http://klopp.net.ru/files/i/f/2/Green-grass-e66d570e8d713527ec791436776d65.mp3|Green Grass[/mymp3]

+1

32

Киркегард, определенно, начинал входить во вкус. На нигера, в смысле афроамериканца, он, конечно, не тянул, но... музыкант был слеп и совсем-совсем не от мира.
- К черту мир.
- What if God smoke cannabis?
- Если б бог, имея реальное бытие, курил  драп, мир был бы нАмного лучше. Я почти уверен, - подумал доктор, но вслух ничего не ответил.
Слепота.
Вот чего на самом деле в глубине души боялся Адольф. Один глаз и ни одного - это, воистину, как черное и белое. Этот сумасшедший, в данном аспекте, вызывал у него уважение. Всмотревшись, наконец, в ничем не примечательное, кроме глаз, лицо:
- Похоже на химический ожог, значит, он видел, значит, помнит еще мир. Только от одного этого, без пьянства и наркоты можно поехать крышей, но у него хотя бы есть контрабас. А что есть у меня? Знания, мысли, память - пустота и суя. Если ослепну я, жизнь для меня будет закончена. Готов ли я к такому концу?
Здравый смысл:
- Ну, что за мысли? Дольф, ей-богу.
- Обычные последовательные ассоциации.

Совесть:
- Выпей, составь человеку компанию, чтобы тебя пропалили и наконец уволили, ты недостоин высокого звания врача.
- Выпить я могу и без твоего разрешения.
Совесть и здравый смысл (вместе):
- Пей уже, словоблуд!
Играл он хорошо, доктору нравилось, ибо в музыке он не разбирался, а за пределами простых тональностей все слышалось ему фальшью.
- Держится отлично - профессионал!
Музыкант закурил, выдохнув дым Киркегарду по-честному в лицо.
- Что чувствует слепой музыкант, касаясь струн? Похоже, инструмент его волнует.
- Музыка, она внутри, брат, а то, что снаружи, всего лишь звук. Твое здоровье! (если оно еще осталось), - аккуратно дотронулся стаканом до стакана.
Легкое "дзынь".
- Он не видит меня и судить будет иначе.
Киркегард опустошил свой стакан залпом.

+2

33

Джилли долго курил, долго затягивался, долго держал дым в легких, долго выдыхал. Торопиться не было смысла. Где-то между третьей и четвертой в голову вдруг пришла мысль. Как и где здесь они будут доставать сигареты, когда свои закончатся? Две пачки в кармане, блок в чемодане. Но долго ведь не протянут с таким малым количеством. Второй отмахивался от первого, называл паникером.
Пепельницы не было. Во всяком случае, не было конкретно для музыканта. И звуков, похожих на легкие удары сигареты о края, тоже не было слышно. Интересно, Гельх, а если бы пепельница была, если бы мы видели, как бы пришлось изгибаться, чтобы стряхнуть? Поэтому — давай по-простому, что уж там. На пол.
И Джилли, и Гельх отходили от музыки. По-другому — откатывались. Кто сказал, что только на слушателей музыка имеет воздействие?
Только у этих, живущих в одном теле, были кардинально разные чувства. У одного — тревожность вкупе с удовлетворенностью. У другого — восторг вместе с аффектом. Смешать, но не взбалтывать.
«Музыка, она внутри». Красиво сказано, черт возьми, но — не в нашем случае, правда, Гельх? В твоем желании воплотить музыку, звучащую внутри себя, ты создал меня. Значит ли это, что я, Джилли Шварц, живое воплощение музыки?
Гельх молчал. Вернее, старался понять собственные ощущения от слова «брат» и на второго психа было глубоко плевать.
Ласточка от прошлого, а? Не ласточка даже — скорее коршун или сокол.
Звук соприкасающегося стекла, а перед этим — тост. Он усмехнулся, нащупав в стороне от себя стакан. Ну хоть что-то не меняется в этой жизни, и двести кубиков за здоровье по-прежнему святое дело. Смял снова сигарету, снова положил в карман, снова сделал большой глоток, допивая. А после — Гельх почувствовал себя медузой после шторма. То есть вообще не способным контролировать Джилли. Замбела, зовущий братом, в Вавилоне, шумящий, пьющий хороший алкоголь, не играющий в карты, а, главное, которого нельзя увидеть — было слишком для Гельха.
Громким ударом стекла о древесину Джилли отставил пустой стакан.
Ну вот и славно, слепенький, вот и чудно. Это как же мы удачно зашли-то, а? Расслабься, творец мой недоделанный.
Стул, значит, в метре слева. Он шагнул в подсказанную сторону и наткнулся на него, неловко схватившись за спинку. Ну что, будем устраивать погромы с боем посуды? Джилли развалился, с наслаждением вытянув ноги вперед, а локти положив на спинку. Снял шляпу, держа ее левой рукой за полы, запрокинул голову, где, по идее, должен был быть потолок. Белый потолок, с какой-нибудь уродливой люстрой — очередным выкидышем воображения дизайнера. Но вместо этого — перед глазами виделось чистое голубое небо и желтое солнце. Которое уже не режет глаза, несмотря на то, что находится в зените.
Джилли зажмурил от удовольствия невидящие глаза. Какие-то плюсы все-таки имелись, а Гельх их совершенно не хочет признавать, идиот.
— Вон, видишь. – С утвердительной интонацией кивнул в сторону, где предположительно стоял контрабас, раскачивая шляпой. – Думаю, если он мог что-то сказать, он бы не согласился с тобой. У него внутри пустота, а вот когда есть кто-то снаружи, кто может ему помочь, все сразу преображается. И уже от «снаружи» зависит, что это будет: звук или музыка.
Что же плохого в том, что вот в такие вот минуты, после игры, после стаканчика горячительного, после сигаретки, в достаточно приятном обществе, ты можешь представить себе все, что угодно. Ты ограничен исключительно собственной фантазией, а не реальностью. Захотел — унесся в море на каравелле. Эй, матросик, поднимай паруса! Захотел — и вот ты уже сидишь в парке на скамейке. О, бродяга, трефовый туз, присаживайся, поговорим за жизнь и о твоем броде.
Ткань шляпы рассекала воздух. Фщух-фщух.
— И не важно, что жизнь обманет, все, что твое — с тобой. А солнце, как прежде встанет. Мечтай, покуда живой. – В унисон мыслям старой песней.
Три вещи, которые помогали Гельху Шварцу цепляться за жизнь: жена, контрабас и Джилли. Благословение, проклятье и яд. Одну он боготворил, второе — любил, а третьего ненавидел. Не соломинки даже, а целые спасательные шлюпки. И понимал, насколько будет бессильным в своем желании прикончить любого, кто попытается отнять хоть что-то из этого списка.
Но Джилли одернул его. И пусть Замбела никогда не узнает, какая там у них происходит вечная борьба. И пусть вообще никто и никогда этого не узнает. Но один всегда воздействовал на другого, так или иначе. А стоило хоть кому-то из них увлечься подавлением в сознании другого, как этот другой тут же брал контроль над более физическим. Это они выяснили давно.
Джилли сейчас делиться телом не собирался. Поэтому — невыгодны буйства внутри.
Музыкант «посмотрел» в сторону собеседника, склонив голову на бок, к плечу. Пустым взглядом безумных глаз, в которых едва ли можно было бы хоть что-то прочитать. Ну, кроме диагноза. Странное, наверное, зрелище, если он «смотрит» немного в сторону от старого знакомого. Фщух-фщух...
– Вообще, Замбела, колись: когда ты научился таким громким словам? С очередным приходом? Или после него, валяясь на больничной койке, видя свет в конце туннеля? — Шляпу не удержал. Она, тихо задев стол, упала. — Кстати, какой он — свет? Или у вас там, у раста, что-то другое положено по Джа?
Про себя Джилли, хохотнув, добавил Гельху, что у раста всегда и на все положено. Не по Джа, а по жизни. Крупным прибором. И на свет в конце — в том числе.

+2

34

Вискарь приятно обжог горло, оставив характерное мыльное послевкусие; недопациент сбросил пепел на пол.
- Будь я на его месте, именно так бы и поступил, - он затушил окурок и передвинул пепельницу.
Слепой снова словно к чему-то прислушивался, но доктор не мог точно определить — к внешней реальности, к внутренней или к обоим реальностям одновременно.
- У всех свои тараканы, вопрос в том, кто кого строит ты их или они тебя, - неспешно размышлял Адольф. Своих он строить умел, даже периодически помогал другим, скорее из любопытства, нежели из сострадания. А почему нет? У него ведь неплохо получалось.
- У него внутри пустота... есть кто-то снаружи, кто может ему помочь... от «снаружи» зависит, что это будет: звук или музыка.
Киркегард всегда фильтровал чужой базар весьма специфично:
- Неужели он действительно имеет в виду то, о чем говорит...
Мог бы он, Адольф Киркегард, стать музыкантом? Освоить большую скрипку или скрипку поменьше?
- Пожалуй мог бы, но музыкант из меня все равно вышел бы никудышный. Что-то санитары долго не идут или гер Директор изобрел новый способ подсовывать мне пациентов?

С первого раза найдя стул, музыкант сел, вернее сказать расселся на нем, даже шляпу снял. Адольф продолждал наблюдать и ему казалась, что он на съемках винтажного черно-белого кино.
Вот оно, ощущения вечного наблюдателя, сидящего в кресле перед экраном, на котором фильмы никогда не повторяются. Или все-таки повторяются?
- Ну, на приходе я почти постоянно... хоть и не Замбела... Интересно, он вообще понимает, где находится...
Здравый смысл:
- А ты сам-то понимаешь, где находишься?
Адольф:
- Сем непременно.
Здравый смысл:
- Уверен?
Адольф:
- Абсолютно уверен.
Здравый смысл:
- Отлично!
Заглянув прямо в глаза, которые ничего не выражали:
- Свет?
- Хотел бы я сказать, что есть только свет, а тьма лишь его отсутствие, но если честно, я в этом не совсем уверен. Тьма существует.
- Ну, ты спросил, - тихий смешок. - Кто же может сказать, что такое свет.
Киркегард наклонился и поднял шляпу, с тихим шлепком водрузив ее на стол.

+2

35

Колебания воздуха рядом, скрип и тихое «пфух». Он что, поднял шляпу, да? Как благородно.
Джилли расхохотался словам Замбелы и похлопал ему, как хорошему артисту. Не сказать, что он ожидал что-то подобного. Напротив, сюрпризы — такая редкость, правда, Гельх?
У Джилли и у Гельха был разный... свет. Как разный он был для физиков, химиков, историков, философов, богословов, наконец. Наверное, единственный, кто не знал, что такое свет — слепец от рождения.
Одно из самого обидного — они еще не забыли его. Может, должно пройти лет десять, может, больше. Прежде чем забудутся визуальные очертания предметов. Забудутся цвета, оставив место запахам и звукам. Забудется грань между «светло» и «темно». Ведь уже сейчас темнота начинает восприниматься как нечто само собой. Ведь уже сейчас люди и предметы начали разделятся по категориям.
— Ну, ты загнул, Замбела. — Сквозь смех. – А в тебе начало проклевываться самоуничижение.
Когда тебя, Замбела, начало волновать, что человечество не знает ответа на вопрос? Когда ты, Замбела, растерял свои ответы? Ведь ты — бармен. Человек, которые за вечер успевал решить с отчаявшимся, подвыпившим, пьяным вдрызг или просто скучающим не один вопрос мироздания.
Вообще, было бы интересно посмотреть на него сейчас. Сравнить, насколько одинаково вас не пощадили годы. Как, может быть, изменили цвет глаза, потускнели. Как из тощего превратился в грузного. Хотя... судя по звукам, грузным ему уже никогда не светит. Если только при распухании от голода. Послушай, а как же ты меня узнал?.. Гельх, что думаешь на этот счет?
Но слушать его Джилли не стал, отмахнувшись тут же и назвав занудой. Ну какой доктор, слепенький, я тебя умоляю. Какой нормальный доктор будет сидеть в кабинете и распивать виски с первым встречным. Это же, как-никак, специализированное заведение. Тут ведь и психов держат. Или... подожди, ты предполагаешь, что они лечат их бутылками? Какое отличное место! Уйдем в творческий запой, а?
Впрочем, вся эта бравада была вполне объяснима: Джилли помрачнел. Потому что этот второй, чтоб его черти взяли, чаще всего оказывался прав. А когда Джилли мрачнел, то начинался и вовсе откровенный цирк. Совершенно не смешной для Гельха.
Музыкант все еще «смотрел» в ту точку, где предположительно сидел предположительный Замбела.
— Приятель, мне сейчас совершенно не интересна болтология и высокопарные слова других. Да до фени мне их бурчание. Давай-ка, как в старые-добрые, скажешь мне что думаешь. Какой он свет — для тебя?
И эхом голос Гельха — а для тебя?
Перед глазами — темнота. И красные, синие, желтые и белые отблески. Иногда — когда уводят прожектор — видны призрачные лица тех, кто там стоит. Верхних не видно никогда. Впрочем, тем кто наверху обычно плевать на сцену. Собственный голос слышится как чужой, инструмент свой не слышишь и подавно. «Бредил в лихорадке, забыл как его звать, только песчаная буря продолжала напевать...»
Гельх хохотнул. Ну ты и вспомнил, Джилли.

+1

36

Киркегард молча поклонился слепому.
- Самоуничижение? Да мы только начали пить.
- Свет, это то, что я вижу левым глазом и не вижу правым.
- Или наоборот.
Он придвинулся чуть ближе, облокотившись на край стола, и продолжил:
- Почем тебе знать, что я Замбела, ведь ты обоими глазами видишь только тьму? 
Киркегард аж сам себе удивился. Нет, не тому, что любовь к провокациям победила, а тому, как странно это прозвучало. Не столько для «клиента», сколько для самого психотерапевта.
- То, что я не нигер, ты узнал бы по запаху, имей ты такое желание.
Желание же доктора, никогда не дающее покоя, формулировалось приблизительно так: "а что, если...". 

Последствия?
К черту последствия.

В памяти всплыло стихотворение Басё:
Старый пруд.
Прыгнула в воду лягушка.
Всплеск в тишине.

Именно так, словно лягушка, вклинивался, в стерильный, от неведомой дряни, мозг Адольфа,  Джонни Бегунок.
Киркегард снова наполнил стаканы.
- Пить так пить, - сказал котенок и утоп на дне ведра!

+3

37

«... мальчик Муз Замбела как скелет худой».
Джилли стоял у микрофона и драл глотку ровно в тот момент, когда предположительный Замбела посвятил музыканта в свое предположительное видение понятия «свет». Джилли автоматом зажмурил один глаз. Количество зажженных угольков уменьшилось вдвое.
Раздвоение личности — острое психическое расстройство, когда неисчислимое количество особей, на которое делится личность, сокращается до двух. Сколько в твоей голове голосов, Замбела?
— Нелегко тебе. Наверное, когда ты моргаешь — совсем грустно. Ну, знаешь, как с коньяком: между тем моментом, когда выпил и тем моментом, когда заел выпитое лимоном — проходит... вечность. — Усмехнулся. — С морганием наверняка та же ерунда.
Скрип. Голос передвинулся, стал звучать снизу.
Поворачивать голову на него было откровенно лень. Джилли вообще было лениво что-либо делать. Ну кроме движений не внутри своей головы. Лениво до крайности. Была бы его воля — остался тут навечно, с Гельхом на задворках, с сигаретами в кармане. Виски... можно обойтись.
Не понял, что значит «на задворках»? Ты не зазнавайся там.
Джилли расхохотался. То и значит, творец. Как говорят французы: «Если вас насилуют — расслабьтесь и получайте удовольствие».
Вот что интересно — он не испытал никаких эмоций, по поводу того, что Замбела теперь одноглазый. Не шевельнулся приступ солидарности. Что-то похожее на сочувствие храпело и видело десятый сон. Злорадство лежало с атрофированными мышцами.
Два глаза — это хорошо. Один глаза — нормально. А ни одного глаза — это иногда крайне интересно.
Ну а что, Замбела, для того, чтобы ты почувствовал себя на моем месте тебе нужен меньший кусок материи, чем всем остальным. Экономия, едрить ее.
Никогда не разговаривай с мертвецами, если не хочешь сойти с ума. Хотя... нам-то это не грозит уже.
— Тьма. — Прокашлялся и уже более громогласно и заутробно. — Тьма, Замбела, тьма мне подсказала, что ты — это ты. — И уже менее громогласно, но так же заутробно. — А кто ты на самом деле — мне плевать.
Забавно — самообманываться, когда уже твердо знаешь, что самообманываешься и испытывать от самообмана неимоверно-мрачный кайф.
А Джилли и правда было уже плевать — этот гипотетический Замбела, который гипотетически мог оказаться доктором, не гипотетически заинтересовал его. Джилли любил провокации. Джилли велся на провокации, как кобели ведутся на кхм... хорошая аналогия. Надо запомнить.
Гельх хлопнул Джилли по плечу. Мой выход али как?
Сиди пока, слепенький, позже. Дай наиграюсь.
Снова «хлюп-хлюп». Замбела, ты же никогда не был алкоголиком. Даже в своем бессознательном состоянии. Бармены вообще относятся скептично к разного рода напиткам.
Джилли, нашаривая стакан, снова «неловко» уронил шляпу. Случайно.

+4

38

На замечание по поводу моргания и виски доктор только едва заметно пожал плечами.
- Кто я на самом деле... это, действительно, не важно... - задумчиво.
- Один раз случайность, второй совпадение, третий - провокация, - Киркегард снова поднял шляпу.
- Ну, не похож он на дешевого позера, диссоциативное расстройство исключаю, это шизофрения. А шизофрения еще не повод не разговаривать, тем более, что расстройств мышления или речи, я не вижу; небрежность же в одеже вполне объясняется слепотой. А галлюцинации... они есть и у меня, но я же здоров.
Принимая во внимание тот факт, что собеседник слеп, Адольф отвернулся. Его всегда напрягала необходимость поддерживать зрительный контакт во время терапевтических бесед. Он уже увидел все, что мог и хотел. Он взял стакан, задумчиво покрутил в руке, поставил обратно, подумывая снова закурить.
"Если долго всматриваться в бездну, однажды она взглянет на тебя". Как-то так кажется?
Но на Киркегарда сейчас смотрела не бездна, а обычный человек.
Шизофрения.
Нет, доктору слишком нравилась его личность целиком, он не смог бы "слить" в другую какие-либо свои черты. "Адольф Киркегард" это был лишь способ обозначить внутренний холизм. Квантовые скачки настроения были лишь изменением состояния системы и изнутри это ощущалось соответственно. Шизофрения ему не грозила, это он вычислил еще в университете и больше к этой теме не возвращался. Плох тот врач, который читая справочник болезней находит у себя все симптомы.
- Стоп.
Из-под лацкана пиджака высунулась острая мордочка саламандры паранойи. Гибкая, аспидно-черная, способная пролезть в малейшую щель сомкнутых щитов конструктивных мыслей.
- Что если "засланный казачок"? Кто мог? Да, в принципе, кто угодно. Баллон дело мутное, а вот вискарь, два стакана и псих, вот это и есть "музей конкретного палева".
- А могу я спросить, что привело музыканта в такое немузыкальное место?
- Цыц! - беззвучно цыкнул доктор, и тогда псевдоземноводное удавкой обвило его шею и затихло.

+2

39

Джилли смотрел в пустоту перед собой. Никаких визуальных ассоциаций, никаких зрительных образов. Тьма, про которую только что была речь.
Еще один пунктик в «об интересном»: зрячий человек увидеть тьму не в состоянии. Если они закрывают глаза, если им завязывают глаза, то их мозг пытается что-то нарисовать. Световые очертания того, что только что видели, зеленоватые круги.
В тьме, как ни крути, тоже есть много привлекательного.
Снова какие-то действия Замбелы. Снова... шляпа? Что ж она не дает ему покоя-то, а?
– Погоди, Замбела, этот вопрос не по моей части. Выходи, Гельх.
Не спи, слепенький, замерзнешь. Этот вопрос к тебе.
Ага, как отвечать серьезно и по делу — так ты сразу в кусты.
Вспышкой — воспоминание. «Шварц, тебя не слышно, микрофон выключился». Кричали надрывно, а все равно слышалось  как через вату. Крик из последних рядов — как символично. «Тони, голосу мне дай» — тоже хриплым криком.
Поза сразу стала более напряженной, взгляд — куда осмысленней, пальцы сжали стакан, даже голос изменился на четверть тона, стал выше. Музыкального слуха для улавливание последнего не было необходимо.
Гельх повернул голову на звуки голоса предположительного Замбелы. Для Гельха — доктора. Но Гельх не собирался рушить игру Джилли. Чем бы дитя не тешилось, как говорится.
А вот хороший, кстати, вопрос: для чего он тут? Она сказала, ребята посоветовали. Но мотивацией-то это назвать никак нельзя. Да и не собачка на побегушках, вроде как.
Творец, ты же решил, что это будет отдыхом от.
«От» — от чего, безумец? Ведь было же «просто не то, не так», а не усталость от выступлений.
А ты не конкретизируй, будь проще, и поймешь от чего «от».
Гельх снова хлопнул по плечу Джилли. Ты так на меня бываешь иногда похож, что даже от самого себя тошнит.
Шварц усмехнулся предположительному Замбеле. Выпил залпом.
— Давай по-чесноку: меня послали. Послали — я пришел.
Какая была мотивация для вопроса у спрашивающего волновало мало. Ему-то зачем сдались чужие тараканы, когда в своей бегает здоровый и хорошо откормленный? И дихлофос его, как ни крутись, не брал.
Сам дурак, — меланхолично ответил Джилли.

+2

40

Киркегард сделал маленький глоток, чтобы попробовать ощутить то, о чем говорил слепой музыкант. Но никакого лимона в объективной реальности просто не было. Поэтому эксперимент не удался.
После вопроса доктора с клиентом что-то начало происходить, он преображался. Затем тяпнул виски, словно как для смелости, и заговорил изменившимся голосом:
— Давай по-чесноку: меня послали. Послали — я пришел.
Прозвучало, как анекдот, не хватало только еще одного психа, который скажет: я никого не посылал.
- Первая фраза имеет скорее негативный оттенок. Вторая нейтрально-констатирующая. Хотя все же любопытно, кто его послал.
- Это хорошо.
Черная саламандра паранойи оставшись без внимания, заскучала, и черной струйкой слилась по спинке стула на пол. Кажется, ей стало досадно, что доктор не нашел для нее нужных слов и не поручил никакого задания.
- Тебя послали, чтобы ты выпил со мной виски и сыграл на большой скрипке.
- Если захочешь, ты расскажешь, "кто", "почему", и "зачем", тебя послал. Но сначала я хочу, чтобы мы послушали одну историю.
Киркегард включил колонки, некоторое время щелкал мышкой, в поисках нужной папки. Не глядя, достал из пачки сигарету и прикурил. Из колонок донеслось тихое шипение.
Не только для того чтобы встряхнуть музыканта, но потому, что ему нравилось слушать подобные записи в сумерках в компании Джонни Бегунка.
- Мои методы таковы, что мои желания становятся терапией. Если бы я действительно так думал, то тоже был бы шизофреником, а так я просто самодовольный эгоист.
Из динамиков зазвучала человеческая речь.

[mymp3]http://klopp.net.ru/files/i/d/e/12-5e4b08cb55d6c33c59554a5c71e81a.mp3 |[/mymp3]

+4

41

Гельх любил, когда отвечали невпопад. Красиво невпопад. В тему так.
— Сам кайфую.
Ой ли, Гельх? А кто еще недавно скорбел о разделяющем вас расстоянии? Ткнуть пальцем в морду или сам докумекаешь?
Ну а ты не скучаешь, нет? Вот и молчи, умница-разумница, тараканище мое.
Шварц утвердительно кивнул головой. Хотя что ему оставалось в его положении? Ну, если только заткнуть уши.
Щелк-щелк. Клацание мышки — тяжело перепутать. Табачный запах тоже. Странно, что рука не потянулась за своими. Не хотелось.
Тихое шипение и высокий мужской голос, сбивчиво рассказывающий о чем-то абсолютно своем. Гельх слушал, Джилли слушал, Шварцы слушали. Улыбались чем-то своему на «потерю объемности». Потерли глаза на «действительность раздражает». Закрыли их на «ушел от самого себя». Переглянулись на «появилось вторичное я». Поскребли щетину на «существенное целое».
«Я», «я», «я»... для Гельха уже давно, в общем смысле, не было такого понятия.
Завидуешь, творец?
Было «мы» — не важно с кем. С Джилли ли, с женой, с ребятами, со зрителями, с людьми в конце концов. И даже сейчас было это пресловутое «мы» — с предположительным Замбелой-доктором, с голосом, с хрустом старой пленки. По отдельности «мы» и вместе. Абстрактное «мы» и конкретное.
Он вспомнил рассказ одного джентльмена. Серьезного, интеллигентного, в очках, подошедшего после одного из концертов. Гельх даже тогда подумал отстраненно о причинах, по которым тот пришел на концерт. Вопрос, с которым он подошел, поставил в полнейший ступор музыканта. Хоть и был объяснен в дальнейшем историей.
Поправляя сползающие круглые очки, интеллигентного вида мужчина, немного картавя, спросил Шварца: а вообще, где... я? Гельх пожал плечами, уже хотел было ответить: в реальности, но джентльмен не нуждался в ответах. А вообще, где я? Ведь я же не набор органов, ими управлять не могу. Вот прихожу в оперу. Не сказать, чтобы я часто хожу в оперу... скажем так, это случается редко. И не потому что там ходят знатоки. Такие, знаете, знатоки, склонившие голову набок. «Как?! Он уже вернулся из Токио?». И думаю, как же мне повезло, что он вернулся из Токио, хотя не знаю кто он и почему был в Токио. Ну и, как всегда, прибегаю в оперу запыхавшийся, голодный, вбегаю в буфет. И думаю: ну не есть же я пришел в оперу? Покупаю бутылочку минеральной воды, выпиваю ее и иду в зал. Думаю: какой я, в общем-то, приличный человек, сейчас пять часов искусства. И нежные переливы фортепьяно, увертюры, скрипки, и так все нравится... И когда скрипки звучат нежнее всего, что-то там в голодном желудке перетекло: «бу-бу-бу». А впереди сидит знаток. Нет, он не сказал: «да как вы можете, побойтесь Бога!». Нет, это же знаток. Он только повернул голову и посмотрел искоса. Мужчина снова поправляет очки, облизывает пересохшие губы. И все, понимаете? На этом опера закончилась. Сижу, очень хочется похлопать знатока по плечу и сказать: извините, пожалста. Ведь это произошло не от моего дурного воспитания, если бы я даже захотел, так бы не смог. Мы вас в иной ситуации послушаем. Но... естественно ничего не говорю знатоку, сижу. Мне стыдно, хотя понимаю, что сделал-то это не я, а что-то там, внутри. Сделал-то это не я, но стыдно ведь мне. Так где же... я?
И странная отчаянность в голосе — ярче всего запомнилось.
— Так вот под какую музыку ты живешь. Голоса шизофреников и шипение старой записи.
А ты, слепенький, далеко ли ушел, а? Сотни историй, в памяти и блокноте, под шум алкоголя. И шипение перебродившего кваса, помнишь ее?
А тебя не спрашивали, Джилли. Ты-то — ну конечно! — живешь под другое.
Огрызаешься, — довольно констатировал второй.
Когда ты разводишь руки в стороны, широко, задираешь голову, прикрываешь глаза и медленно опускаешь руки... Когда твою спину наконец отпускает напряжение... На долю секунды чувствуешь себя в нирване.
А чем ты занимаешь по жизни, Гельх?
Собираю мелочи. Коньяк-лимон-руки-спина. Next.
Согнать с себя липкие паутинки поставленного и собственных воспоминаний. Не было «я» у Гельха, он к нему не стремился. Играть в жизнь одному, кайфовать от нее — мелочно. Банально и пошло.
— А я... должен захотеть или это праздный интерес? Ведь ты не мой доктор.
И сообразить, что забыл открыть глаза. Забыл, да. Но кому это, собственно, нужно?
Он подпер подбородок рукой, поставив локоть на стол. И уставился на место, откуда шел голос Замбелы-доктора. Не открывая глаз.

+3

42

Доктор слушал, очередную запись в очередной раз. Конструктивный бред, аберрации восприятия, мании, спутанные сознания, много всего разного... Кто их путает? Иногда болезнь физического тела, иногда не физического. Что их объединяет? Уход от реальности, уход от себя, диссоциация, бегство...
Сумерки сознания, истинная тьма. Может, именно она привлекала доктора, локальная бездна, в которую он так любил заглядывать.
Киркегард довольно улыбнулся. Ничего смешного, впрочем, клиент тоже воспринял запись положительно.
- Да. Ты прав, это моя музыка. Ты сыграл музыку для Замбеллы, а теперь я хочу услышать для себя.
Он залпом допил оставшийся виски и затянулся вдогонку, выпустив несколько эллиптических колечек.
- Это… - шепотом.
Адольф ссутулился, а потом и вовсе согнулся, прижав локти к бокам. Джонни Бегунок как-то слишком хорошо подружился с жидкостью из баллона. Он почувствовал давление в черепной коробке, покалывание в висках и тяжесть затылке.
- Ничего, ничего, сейчас пройдет. Нет, это не праздный интерес, это долбанная жажда, жажда познать.
Относиться к человеку не как к средству, но как к цели. Именно. Хотя возможно, Кант имел в виду что-то другое, а не пиетет, с которым археолог изучает окаменевшее говно мамонта. Социопатию не пропьешь, не проешь и не продашь. Впрочем, какая разница, ведь главное - результат.
Длинный вдох. Киркегард медленно разогнулся и принял прежнее положение.
- Я не твой доктор. Я просто доктор.
Через паузу.
- Я не настаиваю.

+2

43

Слушай, слепенький, а может нам так и жить — не открывая глаз? Забавно будет послушать реакции людей.
Гельх Шварц слышал, что Замбела-доктор что-то шепчет, как-то вздыхает, что-то делает. Скрипнули стулья — и доктора и музыканта. Звякнуло стекло. Выдохнута порция чужого никотина.
Гельх Шварц ждал, пока личное представление, для себя же самого, Замбелы-доктора закончится. Он не любил ломать чужую, но собственную, игру.
— Меня послало то же самое, что тебя привело сюда. Ты же тоже, своеобразным образом, лечишься.
Предположительный Замбела, ты хочешь пополнить коллекцию? Тогда выдай мне целлофановый пакет для правдоподобности. Ну или пошурши чем-нибудь сам, если тебе так будет спокойнее. В конце концов, никто ничего не сделает лучше, чем ты сам.
Голова музыканта была забита, чуть более, чем полностью разными историями. О людях, о собственных чувствах, о собственных размышлениях. А в чемодане, который сгинул в неизвестном направлении, лежал еще и, бесполезный нынче, блокнот. Еще одна соломинка.
Творец, прекрати... цепляться. Бесишь уже. Когда ты слеп... Забавная формулировка, Гельх.
Отвали.
Когда ты слепенький, все статичны. Сам себе ты кажешься верхом активности, даже когда просто сидишь. Даже когда просто дышишь. Куришь. Пьешь. Дальше по тексту.
Он замер, вслушиваясь не в звуки, как обычно, и даже не в Джилли — в себя. В сущность Шварца. Сущность была настроена философски: главное — не суетись и не загояняйся, и все будет нормально.
Гельх прочистил горло, Джилли достал пачку сигарет, начал размеренно постукивать ей по столу, Шварцы заговорили. В сиплом голосе звучали доверительные ноты — точно рассказ шел о каком-то общем знакомом, которого оба знают уже тысячу лет. И вдруг тот, о котором рассказывали, отчебучил неожиданное.
— Знаешь, у меня был знакомый патанатом. Учился на три курса старше. Нормальный такой парень, людей любил до такой степени, что хотел с ними всякий раз познакомиться поближе. Жаждал их резать легально, если короче. Поэтому долгое время мечтать стать хирургом, но — не сложилось. А потом и увлекся патаном. — Шварц достал зубами сигарету. – Жил один, поставив разведенных родителей в известность, что не имеет с ними ничего общего. Договорился до того, что убедил себя, что его взяли из приюта. — Прикурил, выпустив тут же, без затяжки, облако дыма. – Было две вещи, к которым паренек испытывал нежные и трепетные чувства: насекомые и трупы. Причем, и тех, и других использовал исключительно в научных целях. Вот только трупами в шашки не поиграешь — больно большие. А тараканами — запросто. Рыжие — белые, черные... ты сам понял, думаю
Однажды они играли вместе. Ну, как правило тот патанатом играл в шашки один, а тут, по такому случаю, предложил присоединиться. Гельх играл рыжими. Тараканы были виртуозно наколоты на зубочистки, и на ум пришло сравнение с крошечными бутербродиками, у которых из еды — одно название. Одновременно со сравнением — подозрение.
Шварц затянулся, задрал голову и выдохнул дым вверх. С каким-то сожалением подумал, что теперь не может выдыхать в потолок. Еще раз затянулся, припоминая встречу, восстанавливая в памяти мелочи. И еще раз выдохнул вверх, снова уставившись на Замбелу-доктора закрытыми глазами.
Пепел осыпался на стол.
— Так вот знакомый, когда я писал диплом, как-то пригласил к себе в морг. По горящим глазам, я понял, что он припас что-то из ряда вон. — Шварц усмехнулся, припоминая выражение довольной морды приятеля. — Подвел: гляди, говорит, красота какая. А на секционке лежал мой ровесник, очень похожий на меня. И в шляпе. — Своя лежит рядом, это успокаивало. — Я спрашиваю: чего с него не сняли-то? Он махнул рукой. У трупа были забавные конвульсии: он позволил снять все, кроме головного убора. Впечатлительные медсестрички не решились, а приятелю было забавно. Он любил, знаешь ли, психологию и развел теорию насчет нее. — Последний раз затянуться, проводить рукой по столу, в поисках. – Говорил, представь, что если когда он одевал шляпу — то был одним человеком, когда снимал — другим.
Пепельница не желала находиться.
Слепенький, у тебя стакан есть. Между прочим, пустой. А нам на сегодня хватит.
В любом случае, пепельницы — и стаканы — имеют свойство отмываться. Он со спокойной душой бросил окурок в стакан, сделав зарубку на память: не пытаться из него пить.
— С тех пор не видел его. Говорили, что он французским военным продался. Или итальянским. Не помню.

+2

44

- Шляпа не снимается - вот ведь чушь, но метафора хорошая. Стало быть, вас двое. Но что же является триггером? Явно не шляпа. Возможно апелляция к рассудочному мышлению? Один врач, а второй музыкант. А что - неплохое сочетание, - думал доктор. - Вдвоем не скучно, даже если ты слеп. В особенности если ты слеп.
- Я тоже люблю насекомых, - зачем-то поделился доктор. - Иногда даже жалею, что не стал энтомологом. С другой стороны - наблюдать за людьми намного интереснее.
- За живыми людьми, - небольшое уточнение.
Завершающий жест - тоже верно, пора закругляться с выпивкой, пока сюда не вломилась охрана.
Отработанным движением, почти не глядя, Адольф открыл нижний ящик, больший по размеру, убрал туда бутылку, и оба стакана, вытряхнув окурок в пепельницу, поднялся со стула.
- Что если бы было возможно такое - клиент приходит, ты с ним просто общаешься, а потом он уходит и у всех все хорошо, и у него, и у тебя? Никаких техник, методик, теорий и лекарств... - доктор тихо усмехнулся сам себе.
- Провожать не стану и прощаться тоже, ведь я не знаю, с кем именно прощаюсь.
Он взял шляпу со стола и аккуратно положил ее музыканту на голову.
- Что? Чуда не будет?

+1

45

Шварц надтреснуто расхохотался словам Замбелы-доктора. Что смешного увидел музыкант в словах — оставалось неясным. Джилли поморщился.
Шляпа оказалась на голове. Шебуршание, звон, шлепнувшаяся сигарета, — пора сворачиваться и валить. Куда только не понятно, но это не важно. В данном случае — не важно.
Гельх помахал рукой в воздухе, нащупывая чехол и инструмент. Мышечная память еще не развилась до такой степени, чтобы помнить, куда поставил свое брахло несколько минут назад. Склонив голову, в тишине, начал убирать контрабас и осекся.
Джилли поднял глаза, уставившись в пустое пространство перед собой. Ты кое-что забыл, творец. Точку.
В памяти яркими образами вспыхнули все наиболее красивые. Первой — точка с ведьмой.
И испытать почти удивление — оказалось, что не забыл. Усмехнуться, достать смычок.
Доктор, ты потерпишь сеанс рефлексии, а?
— Вы слышали эту новость про беднягу Эдварда? – Пальцы зажимали родные струны, смычок послушно выводил скрипучие звуки. — На затылке у него было еще одно лицо. Лицо старухи или совсем юной девицы, черт его знает.
«Вы» — безликое и собирательное. Зрительское.
Как думаешь, Замбела, это потянет на шипящую запись шизофренического бреда? А на расстройство личности?
Сам Гельх знал, что не потянет. Потому что не было пресловутого «я», потому что не лично, потому что — слишком обще. Гельх сам толком не помнил, кто этот «Эдвард» и почему про него была создана история. Просто так почувствовал.
И снова, как и с ведьмой, звучала музыка той женщины. Слишком много параллелей?
Он повернул голову на звучащий ранее голос и подмигнул ему. Не доктору — голосу, именно он существовал для Шварца.
— Говорили, что если лицо удалить, то Эдвард умрет. Такое вот проклятие.
И Джилли, и Гельх редко играли сидя. Не случилось стать ни серьезным джазменом, ни первым контрабасом в оркестре. Все стоя, притопывая ногой, разворачивая инструмент, хлопая его по бокам. И только когда для себя, когда один, когда мог позволить маленькую слабость — садился на стул.
Контрабас был немного расстроен — это действительно удивило. Опять фальшивишь, да, слепенький?
Ты тоже, безумный.
Шварц закрыл глаза, все сильнее и сильнее прижимая струны, все громче и громче играя. Чувствовал, как железо практически входит под кожу. Но уже — не больно, давно не больно.
— Лицо могла смеяться и плакать, а по ночам оно говорило Эдварду то, что можно услышать только в Аду. — Голос под стать своему напарнику — низкий и гулкий. Тот, что был только на концертах. Чужой, другой, иной, третий голос. — И невозможно было разделить их, скованных до конца дней.
Музыкант особо относился к точкам. Считал, что сама жизнь диктует такие правила. А сам забыл, что про точку говорил брат. Что сам когда-то решил их ставить.
Он редко рассказывал про Эдварда на концертах. Еще более неправильным оказалось то, что рассказывал под другую, не задуманную изначально, мелодию. Джилли все еще морщился с отвращением.
— Но час, возвещающий о конце страданий, наконец пробил. Эдвард снял номер в гостинице... — Перестал играть, делая паузу. С пьяной улыбкой в голосе: — и повесил: себя и ее на балконной решетке. — Снова музыка. – Некоторые до сих пор верят в то, что так он смог освободиться от нее.
Доиграть. Финальные восьмые, финальное легато.
Финальное?
Не открывая глаз, собраться, положив смычок на стол. Огорчало, что собственный, концертный, «поштучный» Шварц оставил в чемодане. В чехле был другой, тот, который «не жалко потерять». И вот оказалось, что не то положил.
А кто знал, творец?
Оставлять что-то свое тем, кто заинтересовал — давняя традиция. И была безразлична дальнейшая судьба этого «что-то». Маленькая прихоть. В своем роде.
Уже стоя у двери и проворачивая ручку, Гельх Шварц обернулся, хохотнул и добавил:
— Но я... Я-то знал ее слишком хорошо! И я говорю тебе, что это она довела его до самоубийства. — Открыть дверь со скрипом. — И утащила беднягу Эдварда за собой. В Ад.
Замбела, а ты стал в сто крат интереснее, разбогатев на покере на сигареты. Ты знаешь об этом?
Дверь закрылась.

Коридоры

[mymp3]http://klopp.net.ru/files/i/7/4/3b0b7d58.mp3|Tempus Vernum[/mymp3]

Отредактировано Гельх Шварц (13-03-2012 14:57:01)

+1

46

Когда закрылась дверь, Киркегард остался один, вернее не совсем один: с вискарем и своими мыслями.
- Мания внутреннего преследования, от такого действительно можно застрелиться. Человека часто преследует его совесть, иногда воспоминания, иногда неоконченные ситуации, иногда дежавю, - он покосился на оставленный сумасшедшим музыкантом смычок, хотел дотронуться до него, но потом передумал.
- К старости составлю коллекцию из подобных подарков, если доживу, - развернулся к окну. Небосвод был ярок, это было заметно даже сквозь полуприкрытые жалюзи.

Заключенный и надзиратель. В одной тюрьме, тюрьме тела, тюрьме разума.
Ситуация, в которой свобода это смерть.
Он сделал свой выбор, вот что случилось с твоим Эдвардом.

В ушах зазвенело от образовавшейся внутренней тишины. Некоторое время доктор оставался неподвижен. Выйдя из оцепенения:
- А не прогуляться ли мне в парке? Похоже, я - таки нашел место, где можно не напрягаться, - Адольф коротко хлопнул ладонью по крышке стола. Выдвинул ящик, достал бутылку, отвинтил крышку, поднес ко рту, сделал пару больших глотков, удовлетворенно крякнул и убрал обратно.
Совесть:
- Твой рабочий день еще не закончился!
Здравый смысл:
- Воздухом дышать полезно.
Адольф вслух:
- Если я сниму халат, все подумают, что я пациент. Решено. Иду гулять!

Сказано - сделано. Он снял халат, убрал его в шкаф, положил сигареты и зажигалку в карман пиджака. Затем пересек кабинет, с энтузиазмом надавил на ручку двери и покинул помещение.
Киркегард направлялся на встречу с внешней реальностью, лишь слегка опасаясь, что окажется ей не когерентен.

>>> куда-то в парк

Отредактировано Адольф Киркегард (11-06-2012 16:31:30)

0

47

>>> из парка

Погруженный в свои мысли, Киркегард неспешно топал по коридорам в направлении своего кабинета. Странный разговор со Скиннером, совсем не терапевтичный, на грани дешевого мистицизма; странные люди в парке… все это напоминало дурной сон.
Он чувствовал, как на смену опьянению приходит абстиненция, легкая и почти приятная, привычная и успокаивающая, неслышно нашептывающая - все хорошо, все идет свои чередом…
Мысли, мысли, мысли… - толща воды, смыкающаяся над головой.
Заточена ли вода в стакане, или он придает ей форму? Ограничены ли мы рамками своего разума или оно также придает нам форму, без которой существование невозможно.
Название, словно пузырь воздуха, поднявшийся на поверхность: Мир, как воля и представление.
Артур Шопенгауэр, добрый друг, столько раз составлявший доктору незримую компанию, в сумрачные вечера сомнений.
- Представление… - повторил Киркегард, протягивая руку, чтобы коснуться шероховатой поверхности стены коридора.

Абсолютная кинестетическая ясность.

Jubere или Parere? Повелевать или Подчиняться? Если принуждающая истина не убеждает меня, теряет ли она от этого свою силу?

«Единство объектов внешнего мира и их внутреннее соединение обеспечивается рассудком. Априорная функция которого, состоит в том, что он связывает разнородные формы чувственности так, что из их взаимопроникновения возникает для него самого эмпирическая реальность, как общее представление».

Скользнув по стене, рука надавила на ручку двери, и доктор вошел в свой кабинет.

Чужие сознания…

А может и не чужие вовсе? Что если это его собственное «я» образовало нарост, опухоль личности, которая растет, созревает, чтобы, в конечном итоге, отделиться, выйти из-под контроля, упразднив само понятие контроля, превратить врача в пациента…

Если долго смотришь в темноту, что-то там видится…

- Без паники, - Адольф плюхнулся на стул, откинулся на спинку, заложив руки за голову.
Здравый смысл:
- Это ипохондрия, мой дорогой. Твоя странная профессиональная ипохондрия.
Совесть:
- Что? Страшно?
Адольф:
- Страшно? Нет. Скорее любопытно.
Доктора медленно, но верно клонило в сон, он закрыл глаза, позволив сознанию течь.

«Что с музыкой, когда молчит струна?
С лучом, когда не светится маяк?
Признайся, Смерть, - и ты лишь тишина и мрак?»

+2

48

Каково просыпаться не собой? Каково это - знать, что твои изменения - это результат ученых, а сам ты - всего лишь эксперимент. И пока ты удачен, ты нужен. А потом... А потом отработанный материал.
Такие мерзкие мысли посещали Малькольма все чаще, особенно, когда он оставался наедине. Хотя... Что значит наедине в этом аквариуме? В его комнате всегда была включена камера, прием пищи контролировался, спортивная подготовка проходила под наблюдением. Казалось, что ученые контролируют даже сон. Все это во славу будущего Ариканских войск? Вроде бы... Парень уже ни в чем не был уверен. Особенно, когда появлялось ощущение, что врачи решили поменять даже его голову. Результат был - либо сойти с ума и приобрести паранойю, замотать голову фольгой и официально податься в сумасшедший дом, либо бороться. Поскольку такой человек, как Беннет, сдаваться не привык, он продолжал бороться. С пермонентной головной болью до темноты в глазах, с неконтролируемыми приступами агрессии, с периодической депрессией, с иногда появляющимся безвольным стремлением к подчинению. Но самым страшным было последнее. Никакого сексуального подтекста это не несло, просто периодически Малькольм не мог контролировать самого себя. Он будто под гипнозом, выполнял то, что ему скажут. Кто угодно. Его мысли были под контролем тех, от кого теперь зависило все в его жизни.
Это приводило к депрессии. Серьезной, выматывающей, убивающей. Он находился уже полгода в этом заведении, но кроме ученых и командования, Малькольм не говорил больше ни с кем. Никто не посещал его. Парень внезапно оказался просто ненужным. Глупая лабораторная крыска, коих сотни по первому требованию дядей в белых халатах.
Вся его жизнь стала беготней по колесу для большого хомячка. Вот и сегодня. Его разбудили сиреной воздушной отаки.
- Сволочи... - проскрипел зубами солдат. Заставляли привыкнуть к армейским сигналам. Тело среагировало быстрее сознания. Вскочив, парень через минуту был уже одет. Лишь потом осознавая, что происходит, Малькольм успокаивался.
Иногда наступало забытие, в котором он нежно, будто в коконе, мог находиться долгими часами. Это был не сон... Это было сродни защитной рекции его мозга на происходящее вокруг него и с ним.
Идя по коридору с завтрака, Малькольм уже знал весь свой распорядок. Он знал, что доктора недовольны тем, как проходит эксперимент. Поэтому вчера они назначили ему беседу с психиатром.
Считают, что я псих? - подумал он, останавливаясь возле кабинета с указанным ему номером. Пару раз постучать, чтобы просто озвучить свое присутствие за дверью. Армейская выправка, осанка, ставшая частью его. Шаг и он внутри кабинета. В кресле сидит мужчина, видимо, глубоко оставшийся в своих мыслях. Как же Малькольм сейчас ему завидовал. Этот человек, наверное, уж точно мог хоть изредка побыть наедине с самим собой без пристального наблюдения бывших коллег...
- Малькольм Беннет прибыл, - отчеканил по новопоявившейся привычке солдат, стоя по стойке спирно, убрав руки за спину и смотря перед собой. Было даже немного интересно, что же будет дальше.

+1

49

На стук в дверь доктор никак не отреагировал, хотя было ощущение, что постучали прямо в сознание. Постоянный прием психотропных веществ, временами обострял восприятие донельзя.
Когда дверь открылась, и на сцене театра жизни появился новый персонаж, Адольф словно вынырнул, стремительно всплыв на поверхность. Нет, не жадно хватая ртом воздух, а медленно выдыхая его излишки.
Двоякодышащяя рыба…
- Малькольм Беннет прибыл.
Оу… коммандос… ну здравствуй, солдатик, и почему меня не предупредили, что я должен сегодня проводить психиатрическую экспертизу? Или нет?
Доктор недолюбливал больших и сильных людей, он чувствовал в них что-то звериное, то, чего у него самого не наблюдалось. Может быть, земноводным, насекомым, в крайнем случае, паразитом чувствовал себя доктор, но никак не хищником.
Как там, у русских,… если на стене висит ружье, оно обязательно выстрелит? Дааа…
И в момент этого выстрела доктору всегда хотелось находиться на максимальном удалении.
Киркегард оглядел вошедшего с ног до головы липким внимательным взглядом единственного глаза:
- А ручки-то спрятал…
Парень был отлично сложен и весьма хорош собой, но было в нем что-то… какое-то несоответствие, точнее Киркегард пока не мог сформулировать. В позе или в выражении лица? Затравленность?
В здоровом теле здоровый дух помещается с трудом, - мысленно посетовал доктор.
Боялся ли доктор?
Конечно, боялся бы, не имей он возможности видеть внутри каждого «большого мужика» маленького мальчика, напуганного, брошенного, обиженного ребенка. Ребенка различной степени поврежденности.
Внутри себя самого он никаких детей не обнаруживал. Адольф Киркегард словно бы и не рождался, а был сотворен единомоментно, в готовом виде. Он не ощущал себя ребенком даже когда был им. Своего рода имаго, которое сменяло очередное имаго.
Доктор пребывал в отличном расположении духа, хотя со стороны это не было заметно.
Он поднялся со стула, сделал шаг навстречу, затем жестом указал на место напротив.
- Доктор Киркегард, - он едва заметно кивнул.
… который не прибывал, а был всегда.
- Присаживайся.
- Зачем ты здесь, солдатик?
- Что привело тебя ко мне, Мальком Беннет?

+3

50

Малькольм и раньше не шибко-то любил психиатрию. Еще в университете он старательно прогуливал этот предмет. Ну не было у него наслаждения слушать про чужую психику, со своей бы разобраться. А сейчас, когда он ощущал себя подопытной крысой, тем более. Облегчало положение лишь то, что скоро все прекратится, его помучают вопросами, напишут ученым все, что необходимо изменить в "лечении" дабы, полностью убить в Беннете его собственную личность и сделать его окончательно машиной для убийств. С этим просто нужно было смириться....
- Доктор Киркегард.
Малькольм отвел глаза от противоположной стены, посмотрев на подошедшего к нему доктора. Таких людей солдат старался всегда избегать. И дело было не в профессии этого человека. Малькольм ощущал что-то, будто опасность. Пугал ли его этот человек? Не совсем, просто хотелось поскорее уйти из этого кабинета и больше в него не возвращаться. Внутри будто кто-то растягивал его нервы на дыбе. Дышать приходилось глубоко, специально заставляя себя успокоиться.
Сев, как предложил доктор, Малькольм несколько растеряно посмотрел по сторонам, отмечая обстановку в кабинете.
- Что привело тебя ко мне, Мальком Беннет?
Этот вопрос выбил солдата из колеи, в которой он находился. Непонимающе посмотрев на врача, парень задумался. Что может его привести в кабинет психиатра?
- Приказ командования... Ну или ученых-генетиков. Меня это мало интересует. Они сказали, что мне остается... Ну если Вы имеете в виду, что привело меня в этот кабинет.
Про себя усмехнувшись, Малькольм посмотрел на врача. Постепенно становилось даже интересно, что он скажет об этих жалких остатках собственного сознания парня.
А что, собственно, можно было рассказывать? Что в душе он так и остался мелким головастиком, из которого сделали громилу. Неловкого, все сносящего на своем пути. Сознание не до конца привыкло к подобным резким изменениям. Многие мальчишки мечтали бы оказаться на месте Малькольма, от этого приходило дурацкое осознание собственной моральной никчемности, что ему подобное не нужно, он просто хотел защищать страну, выполнять свой долг, а потом вернуться в любимый кабинет детской больницы.

Отредактировано Малькольм Беннет (07-10-2012 12:02:12)

+1

51

Парень явно нервничал, но причина его беспокойства была доктору не очевидна.
Боится людей в халатах, психиатров или…?
Приказ_ меня_ они сказали_мне остается_ меня...
Трижды «меня» и ни одного «я»; превращение субъекта в объект; проблемы самосознания; отсыл мотивирования к третьим лицам; внушаем.

- Если тебя беспокоит моя профессия, но напрасно, мы просто побеседуем. Доктор улыбнулся и...
Стоп! - до доктора, наконец, дошел полный смысл его слов.
Генетиков? Какие еще, к чертям, генетики? Это острый психоз, либо он мутант, либо мутант с острым психозом, - мысль сия доктора повеселила. - А с чего я вообще взял, что он солдат? Что если он просто культурист, и все это командование и генетики плод его больного воображения? И карты у него с собой нет…
Только не опять. Почему очередной «пациент» проходящий по коридору зашел именно ко мне?
Доктор резко поднялся с места, подошел с двери, открыл и осмотрел ее на предмет отличительных отметок.
Да нет… все нормально, дверь как дверь.
Только сейчас доктор сообразил, как это выглядело со стороны. Тогда он выглянул в коридор, словно высматривая кого-то, потом закрыл дверь и пояснил:
- Помощник мой куда-то запропастился, я хотел попросить принести твою карту.
После этого доктор вернулся на место, сел на стул, откинувшись на спинку.
- И что же ты такое натворил, Малькольм, что командование рекомендовало тебе посетить психиатра? - поинтересовался Киркегард, шутливо строго, как школьный учитель.

+2

52

Что это? Попытка расположить к себе? Запудрить бдительность и в это время залезть в мозг пациента? Малькольм предпочел бы сразу лоботомию. Быстрее и качественнее. Не нужно тратить время. Опустив взгляд, солдат посмотрел на следы от уколо на сгибах локтей. Едва заметные красные точки от тонких игл. Мастерски. Ни синяков, ничего больше. Зачем с ним нянчатся? Хотят поиграть в хороших, чтобы потеря собственного "Я" прошла незаметно?
- Если тебя беспокоит моя профессия, но напрасно, мы просто побеседуем.
Доктор привлек внимание парня подобным деланно-приветливым тоном. Как мило... С ним уже разговаривают как с психом. Ах да! Он же забыл карту и документы. Странно, что их еще не принесли. Да и есть ли они вообще? Может быть, все, что ему говорили - это ложь? Может быть, он жалкая возможность сделать какого-то из правительства адски богатыми? Может быть, ему вбили чушь в голову о том, что он будет героем, поможет своей стране, перевернет науку, как первый, на ком была испытана новая генетеческая формула? Усмехнувшись собственным мыслям, Малькольм уже мысленно поставил на себе дилетантский диагноз "Паранойя".
- Меня не беспокоит Ваша профессия, меня беспокоит собственное состояние. Давайте не будем терять время, Вы накачаете меня своими препаратами и я пойду обратно на тесты на радость ученым, которые получат свою любимую игрушку? - что это сейчас было? Слова сами вырвались из горла! Малькольм на секунду потерял контроль над собой. Когда он научился дерзить? Это усталость или же препараты? Он ли был инициатором или же то, что они называют "Альтернативное создание подопытного"? Как бы там ни было, стоило бы извиниться.
- Простите. Мне не стоило так говорить, - вновь опустив глаза на собственные руки, парень постарался отвлечься от мыслей, что были словно острые иглы, причиняли боль при малейшей попытке их обдумать.
Проследя за перемещением врача, Малькольм на секунду задумался о том, что он явно не один в этом месте странный. Может быть, это была особенность всех местных работников? Странно, но именно это как-то снимало напряжение, а ненужное Беннету объяснение, даже немного подняло настрой солдата. Подняв руку, парень жестом показал, что ничего страшного. Доктор не имел необходимости отчитываться за свои движения перед пациентом.
Услышав же вопрос врача, американец удивился. Возможно, слишком открыто. Что он натворил? Как можно было ответить на этот вопрос? А что, собственно говоря, он натворил? Ну кроме того, что пошел со своей астмой в армию?
- Ну... Если подумать, наверное, моим главным поступком, побудившим командование направить меня к психиатру, было заключение врачей о том, что их эксперимент не идет так, как полагается, именно из-за моего психического состояния. Я здесь не первый день и они явно собирались давно уже получить желаемые результаты от меня, а я, к их огорчению, почему-то не желаю превращаться в немой кусок мяса, беспрекословно выполняющий любой приказ... - казалось, что все это Малькольм говорил себе, будто делая вывод, приводя хоть какой-то рой своих мыслей в относительный порядок. Подняв глаза, солдат посмотрел на врача, ожидая, что тот скажет. Поставит ли сразу рекомендацию ампутировать Беннету часть мозга или же вызовет санитаров со смирительной рубашкой?

+2

53

Киркегард проследил за его взглядом и заметил следы уколов.
Наркозависимый?! Надо сказать, очень странный способ добыть наркоты? Что ж, я приветствую креативность. В состоянии острого психоза люди бывают очень убедительны.Он извинился? Это поразительно!
Совесть:
- Сам бы ты еще и не такое придумал, правда, Адольф?
Адольф:
- Это не имеет значения.
Доктор продолжил мысль:
- Начал употреблять недавно, физическая форма отличная. Крышу снесло с непривычки. Либо наркотик усилил имевшееся расстройство личности.
Попавший в поле бокового зрения шкаф с книгами вызвал воспоминание.
Вероятно, в исследовании Ясперса были здравые мысли, болезнь может сделать талантливого человека гениальным. Не в каждом случае, но такое возможно, если личность будет ей не разрушена, а изменена.
Пациент манифестировал очень эмоционально.
Что это? Бред преследования? Характерно для психостимуляторов.
Когда Малькольм замолчал, доктор встретил его пристальный взгляд и спокойно уточнил:
- То есть, ты утверждаешь, что над тобой проводились генетические эксперименты с целью превратить в «немой кусок мяса, беспрекословно выполняющий любой приказ»?
Он чувствует ненормальность своего состояния, его это беспокоит. Часть личности, сохранившая связь с реальностью, просит о помощи?

0

54

Что? Малькольм не мог поверить собственным ушам. А меу-то все это казалось глобальным заговором... Либо психиатр был не в курсе того, что делает этажом выше, либо специально пытался убедить Беннета в том, что он псих и всего этого. А потом что? Наверное электричество и все... Нет больше самостоятельной личности.
- То есть, ты утверждаешь, что над тобой проводились генетические эксперименты с целью превратить в «немой кусок мяса, беспрекословно выполняющий любой приказ»?
Посмотрев на доктора, солдат выгнул бровь. ему очень хотелось сказать все, что он думал... Но это было невежливо...
- Доктор, полгода назад мой вес составлял 45 кг, мой рост был 169 сантиметров, у меня была астма, искривленный позвоночник и плоскостопие. Я мучился псориазом и заиканием. Но меня все равно призвали в армию США. Да я могу как реклама дяди Сэма выступать, если бы не одно Но! По документам я уже полгода как мертв, каждый день за это время в меня вливают галлоны какой-то жидкости через шприцы, облучают в камере, от чего у меня вечно болит голова. Но больше всего меня беспокоит то, что периодически я не могу контролировать себя.
Да и в самом деле, чего ходить вокруг да около?! Лукавство и хитрость не были чертами характера Малькольма. Никогда. Скорее наоборот и это было его минусом.
Рассказав все до последнего, Беннет вздохнул, отворачиваясь. Запихнув все свои эмоции глубоко внутрь, солдат не желал их показывать, не желал показывать свою слабость. Здесь он не верил никому, он стал подозрительным, осторожным. Нервы всегда были на пределе. Будто на войне... Даже во сне парень видел опыты над собой, ощущал боль в каждой клетке своего тела, каждым горящим нервом! Что может этот психиатр? Поставит диагноз "Шизофрения" и больше ничего. Не верил Малькольм в искреннюю помощь! Только не в этом месте.

0

55

Доктор чуть не поперхнулся вдохом от удивления. Он медленно выдохнул, положил ладони на колени и чуть подался вперед, немного сокращая дистанцию.
- Тааак. Это не бред преследования. Патологическая ложь?
Разновидность бреда величия. Несуществующие болезни вперемешку с несуществующими подвигами, и что самое главное - что-то из этого чистая правда, но все настолько перемешано, не сразу поймешь, где что. И на все есть контраргументы разной степени бредовости: в армию США не берут кривых почесухочных дистрофиков с астмой, а также с геморроем и беременных; по документам он мертв, а все, кто его знали, наверняка подались к Красным Кхмерам, эмигрировали в Израиль, разбились в авиакатастрофе или пропали без вести.
Лжец верит в то, что говорит, ибо самое страшное для него - увидеть себя истинного. То есть какая-то часть сознания в курсе, что описываемых событий не происходило, но она блокируется.
- Все-таки на наркомана он не похож, а «дороги» могли и от лекарств остаться, которым его колют, чтобы не дергался, но сегодня по какой-то причине санитары пропустили дозу.
Нееет. Спорить я с ним не буду, иначе мы тут не одни сутки можем просидеть. Он парень крепкий, а меня на такой марафон явно не хватит. Лучше я с ним соглашусь и подыграю.

- Хорошо. Я понял, твою карту ждать бесполезно, ибо вероятнее всего ее не существует.
А что до твоего состояния... Ты испытываешь чувство гнева, который сдерживаешь усилием воли, периодически гнев прорывается наружу, после этого ты чувствуешь вину. Особенно в тех случаях, когда твой гнев изливается на тех, кто не повинен в твоих бедах. Я бы рекомендовал тебе…

...минимум стресса — галоперидол, чай с лимоном и никакого интернета...
...отказаться от службы в вооруженных силах США.
...тест на полиграфе ты все равно не пройдешь.
- К тому же, мы в Швейцарии.

Отредактировано Адольф Киркегард (09-10-2012 10:22:55)

+2

56

От услышанного стало дурно. Хотелось спросить "Это что, шутка такая?". Малькольма еще никогда не пытались убедить в том, что он психопат. Да еще и врачи. Все бывает в первый раз. Молодой человек прекрасно понимал, что он не сошел с ума до такой степени, чтобы ему это все привиделось. Врач же сейчас спокойно и мягко говорил ему, что все это бред. Ну... в вольном переводе. Это ужасно раздрожало. Больше всего Беннету сейчас хотелось вскочить и с силой встряхнуть доктора за шкирку, будто нашкодившего кота, со словами "Я не псих!". Но почему-то даже такой наивный человек, как Малькольм, понимал, что после этого на него не только наденут несколько смирительных рубашек для верности, но и запрут в белой комнате с мягкими стенами, как особо буйного. Что же ему оставалось?
Не могло быть такого, чтобы у Малькольма не было карты. Ученые же сами направили его к психиатру. Зачем? Чтобы тот доказал, что сошел с ума и согласился на лечение, которые уже заранее придумали эти лабораторные садисты? Хоть какие-то документы же должны были быть! Хотя, может быть, они и были. Если продолжать придерживаться параноидальной мысли о всеобщем заговоре.
- Ты испытываешь чувство гнева, который сдерживаешь усилием воли, периодически гнев прорывается наружу, после этого ты чувствуешь вину.
Посмотрев на него, Малькольм задумчиво закусил губу. Может быть, он и не гений в психиатрии и вообще ее никогда не любил, но...
- Доктор, мне кажется, что подобное состояние близко каждому второму жителю Земли. Я ошибаюсь? Иначе нас бы давно уже захлестнули войны!
Фыркнув, солдат откинулся на спинку дивана. Нужно было что-то делать. Но что? Тупо соглашаться с врачом, сделав вид, что ты действительно осознал свое безумие? Это прямой путь наверх, к докторам, накачивающим тебя ГМО и гипнозом.
- Доктор, послушайте. Я понимаю, Вы считаете меня психом. И с моей стороны утверждать, что я нормальный, это то же самое, что вколачивать гвозди в собственный гроб, но послушайте. Меня сделали лабораторной крысой. Ладно, мне плевать. Если на благо моей страны, я согласен. Но пусть они хотя бы в голову мою не лезут! От этого облучения, гипноза и всей дряни, что меня накачивают, я перестаю соображать, где я, и что я вообще. Я не сплю нормально, я нахожусь в каком-то подобии сна. У меня начинаются галюцинации. Иногда я просто не могу сказать "нет" на различные приказы. Мое сознание будто действует отдельно от моего тела. Я не наркоман, никогда в жизни я не принимал ничего тяжелее бронхорасширяющих препаратов от моей астмы. Сейчас я за день выпиваю по горсти таблеток, плюс эти чертовы инъекции. Доктор, я не требую, чтобы Вы меня спасали, но хотя бы спасите мой разум! Я не выдержу этого долго! Такое ощущение, будто вместо меня они хотят в мою голову посадить другого человека.
Вся эта тиррада не имела никакого смысла, парень прекрасно понимал это. Либо этот врач сейчас окончательно убедится в паталогии, либо сделает вид, что убедился, и будет убеждать в этом Малькольма. Встав, парень подошел к окну. Горы... Везде одни горы. От них уже тошнит. Но это хоть какой-то пейзаж. Большую часть времени он находится в запертом помещении без окон и доступа свежего воздуха. Убрав руки в карманы, американец вздохнул. Он оказался загнанным в клетку зверем. Его дрессировали. Хорошо, что хоть током не бьют... Хотя еще не все потеряно явно.
- Вам трудно поднять трубку и набрать номер генетиков на несколько этажей выше, или Вы пытаетесь меня убедить в том, что я психопат? Я никогда не дружил с психиатрией и в медвузе ее недолюбливал, посему и сейчас у меня нет большого желания выворачивать перед Вами душу, доктор, - терпение парня подходило к концу, желание быть вежливым постепенно пропадало.

0

57

Парень раздражался все больше, видимо чувствуя, что Киркегард ему не верит. А как можно вообще в такое поверить?
- Может и нельзя, но попробовать можно, - он достал из кармана свой баллон и прыснул в глотку.
- Хо-ро-шо!  Ну-с, раз уж я принял условия игры, будем действовать. Ни про каких генетиков мне ничего не известно, а то, что известно, не зашло дальше гигантской картошки для Макдональдса и печально известной овечки, но карту я попросить могу. И прежде чем продолжить эту странную беседу, набрал номер.
- Ресепшен? Мне нужна медицинская карта. Пациент Мальком Беннет.
- ...
- Кто я такой? Доктор Адольф Киркегард. Карта нужна срочно.

Он повесил трубку и развернулся на стуле к Малькольму. Тот стоял к нему спиной и наслаждался пейзажем. Недолго думая, доктор закурил и продолжил беседу, наслаждаясь видом белого потолка в своем кабинете.
Начал он издалека, все также совершенно спокойным голосом:
- В 60-е годы один психолог провел эксперимент. "Учитель" и "Ученик" разделенные стеклянной перегородкой. Солидный человек в белом халате объясняет смысл эксперимента "Учителю", находясь за перегородкой вместе с ним. "Учитель" дает "Ученику" несложные задания, перед "Учителем" некоторое количество рубильников, включающих ток, от 15 до 450 вольт. Если "Ученик" ошибается "Учитель" наказывает его ударом тока, каждая следующая ошибка наказывается все более сильным разрядом. Когда ток достигает определенной величины, "Ученик" выказывает признаки физического дискомфорта. "Может стоит остановиться?" - спрашивает "Учитель", но экспериментатор говорит ему продолжать, ибо таковы условия эксперимента, и "Учитель" продолжает. "Ученик" кричит все громче, пока, наконец, не замолкает...
Пауза.
- Коллеги психолога были уверены, что до "смертельного" рубильника дойдет один из сотни, да и тот окажется с психическими отклонениями. Но оказалось, что 63% вполне психически здоровых людей готовы убить невиновного человека, лишь потому, что им кто-то приказал это сделать
К чему я клоню? А к тому, что 63% твоей собственной личности желают подчиниться приказу, соответственно, остальная часть сопротивляется. Добавим к этому психотропные препараты, которые могут давать дезориентацию, плюс гипноз и болезненное лечение, и у вполне здорового человека может создаться впечатление, что ему хотят "посадить в голову другого человека". Если ты врач, ты должен понимать, что если это им и удастся разрушить твою личность, то ты будешь негоден даже для того, чтобы патроны разгружать. Это бессмысленно! Ты был моей лабораторной крысой, я бы не стал так бездарно портить такой хороший материал. Если же хочешь избавиться от всех мучений единомоментно, могу порекомендовать трансорбитальную лоботомию, жить ты будешь, но уже никто и никогда не сможет тебя использовать.

Ну... а если вдруг у них получится навязать тебе чужую личность, зайди ко мне на огонек, мне будет жутко любопытно.
- Если же ты хочешь, чтобы я спасал твой разум в данной ситуации, поделиться со мной придется, ибо я не телепат, и мысли не читаю.
Киркегарда не смущал тот факт, что он разговаривает с потолком, ибо даже у стен, говорят, есть уши, а у этого парня они точно имеются.

+2

58

Что-то случилось... Либо мужчина сдался, либо решил сделать вид, что верит Малькольму. Как бы там ни было, он поднял трубку и потребовал принести как можно быстрее медицинскую карту Беннета. Конечно, те могут сделать вид, что вообще не при делах и впервые видят этого перекаченного стероидами молодого человека, однако же попытаться стоит!
Никогда нельзя унывать! Лишь ппри условии борьбы до конца, были выиграны все войны!
Нет, на войну и окопы это мало походило, но ощущения и эмоциональное состояние было схоже. Нет, на фронте Малькольм не бывал никогда, но он был уверен, его моральное состояние сейчас близко как никогда к тому, что испытывали солдаты во время Второй Мировой. Убить своих врагов он не хотел, но мог дать клятву, что продолжай генетики в том же духе - и он не выдержит.
Услышав жуткую историю, Беннет поежился от неприятных ощущений, будто в его тело вонзили несколько игл. С одной стороны, Малькольм хотел сохранить свой разум таковым, но с другой, он понимал, зачем ученые лезут в его голову. Физическое состояние пациента практичеси идеально. Но чтобы стать идеальным солдатом, так необходимым для армии и страны, одной физики мало. Необходим настрой! Эмоциональный... Моральный... Чтобы сослдат спокойно мог убить даже ребенка. Уж явно в их понимании Малькольму не должно быть мерзко от рассказанной доктором истории.
Суть всей фразы психиатра заинтересовала Малькольма. Он был согласен, что сама мысль о замене сознания просто смехотворна, однако же...
- Доктор, я бы согласился с Вами! Я не сторонник гипноза или чего-то в этом роде... Если бы я сам не прошел через это. Понимаете... Это даже не состояние, будто в твою голову кого-то запихнули. Это... Это будто тебя выключили, а кого-то другого включили. Это как лунатизм, понимаете? Ты одновременно и спишь, и нет... Но при этом ты видишь, что происходит. Но не так... Будто во сне... Твои движения за тебя выполняет кто-то другой, а ты лишь подчиняешься и не пожешь возразить. Я даже не знаю, что я выбалтывал в такие моменты... Это будто смесь гипноза, психотропных препаратов, сыворотки правды и прочей химии. Этакий коктейль идеального солдата. Доктор, я боюсь, что, в конце концов, у них получится оставить мою личность полностью в этом анабиозном состоянии.
Понимая, что сейчас вновь все его слова будут подвергнуты строгому тесту на ложь, и половина в лучшем случае будут даже не услышаны врачом, резко повернувшись, Малькольм посмотрел на мужчину. У психиатра наверняка может быть эта штука.
- Хотите я докажу, что я не вру? Подключите меня к полиграфу! Вы убедитесь, что я говорю правду! Что я не сошел с ума!
Оперевшись руками о подлокотники кресла доктора, Малькольм приблизился к лицу мужчины, внимательно всматриваясь в его глаза. Под ладонями затращал пластик канцелярского компьютерного кресла.
- Если же ты хочешь, чтобы я спасал твой разум в данной ситуации, поделиться со мной придется, ибо я не телепат, и мысли не читаю.
Задумавшись, молодой человек не отрывал взгляда от мужчины. Будто осознав, что сейчас происходит, парень отпустил подлокотники кресла и отошел от доктора обратно к окну. Наверное, в каком-нибудь фильме, герой сейчас бы закурил, томно смотря в окно.
- Что Вам рассказать, я уже все рассказал. Или что, традиционный рассказ, было ли у меня это в детстве и что я при этом чувствоал? Это Вас интересует?

+2

59

Когда пациент вторгся на его личную территорию, доктор Киркегард испытал ощущение «жизни», что все происходящее не 3D кино. Он смотрел Малькольму в лицо с интересом.
- Внезапно, ты живешь, парень. Вот сейчас, ты для меня живешь.
Он задержал дыхание, чтобы не выдохнуть дым в лицо, ему бы это не понравилось.
Очевидно.
- Здесь происходит что-то интересное.
Малькольм снова отошел к окну, а доктор продолжил, снова уставившись в полоток, провожая взглядом тающий дым.
- Тот факт, что ты не контролируешь свои действия и наблюдаешь за ними со стороны, не дает права уверенно говорить о наличии чужой личности, хотя и не отрицает такой возможности. Явление дисперсонализации возникает также при шизофрении, по возрасту ты подходишь, ведь тебе нет 30.
Затяжка.
- Малькольм, это твоя собственная личность, которая не проявляла себя до этого момента, или ты этого не замечал. Феномен множественных личностей на данный момент плохо изучен, но прецеденты были. Да, твое детство меня интересует, а вот полиграфа у меня нет, уж извини.
- Зато он есть у твоих друзей, военных.
В этот момент, негромко постучав, в кабинет вошел человек в белом халате и с серым лицом, молча отдал карту Киркегарду и вышел.
- Не сотрудник, а мечта, - прокомментировал доктор, открывая карту. На его лице появилось плохо скрываемое удивление, которое сменилось странноватой ухмылкой.
Большая часть данных была закрашена черным, как в секретных документах, даже в Пентагоне ему не приходилось держать в руках нечто подобное.
- Как в кино, черт возьми!
Бросились в глаза физические данные при поступлении. Он бегло взглянул на Малькольма:
- А этот парень точно мутант.
И физические болезни, с которыми не берут в армию, в анамнезе тоже наблюдались. Далее шел список незнакомых препаратов и дозы радиации, графики прироста мышечной и костной массы.
Дрянь из баллона уже вовсю расширяла сознание доктора и воображение рисовало ему жуткие картины апокалипсиса на клеточном уровне.
- Фу, мерзость какая, - доктор едва заметно поморщился.
Далее записи осциллографа, мозговой активности и частоты пульса, и много-много черных прямоугольников…
Он поднял взгляд от карты. Парень продолжал стоять к нему спиной.
- На мое мнение по данному вопросу этот документ никак не повлиял, но, по крайней мере, я знаю, что ты не врешь, и телесные модификации имели место, что автоматически исключает некоторые рабочие версии.
- Названия процедур и медикаментов мне ни о чем не говорят.
Если горе-доктор, что находился в его кабинете, прогуливал психологию, то Адольф прогуливал все остальное.
Несколько лет назад Киркегард работал над темой, посвященной подавлению воли и технике медикаментозных допросов, но с проблемой подмены личности никогда не сталкивался. Зачем менять личность на другую, если можно обработать уже существующую.
- Вероятно, в данном случае смысл был, иначе никто бы не стал тратить на это время. Но как они узнали? Именно под гипнозом, о сеансах которого в карте нет ни слова. Аудиозаписи? А даже если бы и были? В таких делах лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Только во время сеанса гипноза можно случайно заметить, наткнуться на еще один центр управления, так сказать, резервный. Глубокий медикаментозный гипноз вещь мало изученная, но весьма занятная.
И тут появился он.
Нет, не то чтобы появился, складывалось такое впечатление, что он был там всегда, просто Адольф его не замечал. На полке книжного шкафа. Черно-белый хамелеон.
Т.е. да.
Линия раздела проходила ровно посередине лба - одна половина черная, другая белая.
- Очень символично, - подумал доктор. - Ну! А теперь мимикрируй под шкаф. Мимикрируй, я сказал!
Хамелеон не реагировал.
- Вот сейчас перестану на тебя смотреть, и ты исчезнешь, как квант.
Совесть:
- Адольф, тебе не кажется, что это уже слишком?
Здравый смысл:
- Попей водички, авось попустит.
Адольф:
- Нет. Водички нет, есть только виски.
- За что я люблю галлюцинации? За то, что их не видит никто кроме меня.
Он подмигнул хамелеону зрячим глазом.
- Итак. Вернемся к нашим баранам...
- Прежде чем решать какую-либо проблему, нужно ее сформулировать. Только учти, я исхожу из положения, что это твоя собственная личность управляет тобой, какой бы чуждой она тебе не казалась, и терапию я буду проводить исходя из этих предпосылок, иное мне запрещает клятва Гиппократа.
Хотя, я впервые лечу мутанта…
- Если ты хочешь придерживаться мистического воззрения на свою проблему, я отказываюсь. Я психиатр, а не колдун, и действую в соответствии с научной точкой зрения. Она верна, пока не доказано иное.
Доктор сделал паузу.
- Чем конкретно я могу тебе помочь? Сформулируй свою проблему?
Внезапно все потуги доктора прийти к консенсусу были прерваны. В его кабинет без стука просочились двое молодцов в белых халатах. По ним был заметно, что данная форма одежды для них непривычна. Камуфляжная маскировка словно въелась им в кожу. Киркегарду казалось, что он явственно видит зеленоватые пятна неправильной формы, проступающие из-под загара.
«Небыстро же они среагировали на административную нестыковку».
Ничего не объясняя, один из вошедших забрал из рук доктора, полузамазанную секретно-черным медкарту, другой вколол что-то Малькольму в шею из пневмошприца, таким отработанным движение, что тот даже дернуться не успел. Пациент тотчас расслабился, из его взгляда исчезло пламя гнева праведного, но при этом он остался в сознании. Псевдосанитар перекинул себе через плечо его правую руку, и без видимого напряжения принял его вес на себя, развернул и подтолкнул к выходу.
«Хороший препарат», - подумал доктор. Приторможенный наркотиками, он не испугался и даже не возмутился – пустая трата нервного ресурса. Да. Он просто наблюдал за происходящим, не вставая из кресла.
«Ребята, я смотрю, серьезные… одно мое волеизъявление, и я рискую познакомиться с содержимым шприца поближе. Нет. Не люблю смешивать».
Напоследок санитар все-таки смерил доктора взглядом:
- Вот так и сиди. У тебя сегодня не было пациента по имени Малькольм Беннет.
Доктор тут же согласился, кивнув в ответ.
- Вот и молодец.
Трое покинули кабинет, аккуратно прикрыв за собой дверь.
На всякий случай Адольф подождал минут десять,  прикрыв глаза. Он надеялся, что, по крайней мере, хамелеон исчезнет.
«А может они и правы… и пациента никакого не было, и санитаров не было, и вообще сейчас я проснусь в парке на скамейке. Ага?»
Совесть:
- Нет. Не «ага».
Адольф:
- «Я это сделал», - говорит моя память. «Я не мог этого сделать», - говорит моя гордость и остается непреклонной. В конце концов, память уступает».
Он открыл глаза и с удовлетворением отметил, что хамелеон исчез.
«Пойду, пройдусь!»

>>> в бар

Отредактировано Адольф Киркегард (07-06-2013 09:57:37)

+1

60

Дата и время: 2 октября. Час до полудня.

Доли секунда перед окончательным пробуждением самые приятные. Не знать, кто ты и где ты, даже в течение нескольких ударов сердца - упоительно.
«Проснись и пой, Адольф! Тебя ждут великие дела!»
- Отстань от меня, мерзкая рептилия. У меня сегодня нет пациентов, - доктор уже адаптировался к общению с собственной галлюцинацией: черно-белым хамелеоном. Одна его половина была черной, а другая белой. Обычно он сидел у доктора на плече, хотя мог находиться и в любом другом месте, но голос его всегда звучал так, словно он шепчет в самое ухо.
«Зато к тебе приезжает ассистент».
- Какой еще ассистент? – Адольф напрягся и приоткрыл живой глаз.
«Ты не помнишь?»
- А должен?
«Вообще-то да. На прошлой неделе ты сказался больным, чтобы опробовать свой новый психоделик. К вечеру ты был уже совсем в неадеквате и полез в интернет. Ты послал приглашение, и доктор Штейнвальд без вопросов удовлетворил твою просьбу».
«Вот черт!»
- Он хоть симпатичный?
«Ну, я не знаю, я же рептилия. То есть, ты для этого его пригласил?»
- Я шучу. Я пригласил его, видимо, потому, что ты мне надоел.
«В этот раз я превзошел сам себя. Что я буду делать с этим ассистентом?»
Но Хамелеон не обиделся.
Доктор сел на кровати и потянулся к ноутбуку. Открыл «историю», нашел резюме, закурил сигарету.
- Что тут у нас? Сандер ван Дейк. Симпатичный. Из Амстердама? Очень хорошо! Прикладная когнитивная психология? Надеюсь, он хорошо учился, здесь она ему пригодиться, для собственного пользования. Лейденский Университет?
И тут Адольф вспомнил, что как-то читал там лекции. На самом деле, в Нидерланды он поехал не за этим. На обратном пути неделю он провел в Амстердаме. Не то чтобы он не любил читать лекции, но маффины с марихуаной он все же любил больше.
- Сгинь, рептилия. Твой треп мешает мне сосредоточиться.
Доктор затушил сигарету, потянулся за ингалятором и впрыснул его содержимое в глотку.
«Ну, нельзя же на голодный желудок».
- Я же не в желудок впрыскиваю. Исчезни. Я и без тебя знаю, что мне делать.
«Ой ли…» - с этим словами Хамелеон и правда растворился в воздухе.
Адольф принял душ, оделся, не забыв на всякий случай надеть халат. Ровно в 11 он сидел в своем кабинете и, надо признать – ждал стука в дверь.

***
Завтрак доктор Киркегард, как обычно пропустил. Не хлебом единым, как говорится, стимулятор в помощь.
Он допустил ошибку, забылся, потерял контроль. Мотивы его поступка не были для него тайной, в том-то и дело. В этом странном месте безумие подкрадывалось незаметно, наблюдало из-за угла, едва касалось виска коридорным сквозняком, чтобы к ночи свернуться калачиком в падающих тенях.
Точка опоры нужна не для того чтобы перевернуть землю, а для того чтобы удерживать ее в равновесии. Адольфу нужен был новый непредвзятый взгляд, наблюдатель за наблюдающим. Сам он мог без проблем принимать и отрицать реальность в нужных ему пропорциях, но хотелось бы уже понять, что реально здесь происходит. Если бы доктор был напуган, то давно бы сбежал, но нигде и некогда он не чувствовал себя настолько свободным. В этой клинике в его доступе было все, о чем можно только мечтать. Никто не говорил – что ты делаешь, ты потеряешь лицензию. Это опьяняло сильнее всякого наркотика, это пугало. Ведь, как никому другому, доктору было известно – дай человеку свободу и он использует ее наихудшим образом. Здесь было опасно много свободы и возможностей.
Полет неограниченной этикой мысли простирается настолько высоко, что можно разделить участь Икара; раздвигая стены сознания, не всегда удается вовремя понять, что они были несущими.
Адольф поднялся из кресла и распахнул окно. Воздух принес запахи осени, будоражаще-тревожные, зовущие заглянуть за пределы, туда, куда разумному человеку вообще смотреть не стоит. Смена времен года никогда не устает напоминать о том, что все конечно и бесконечно-циклично. Все что возрождается весной, живет летом, увядает осенью, и умирает зимой.
- Я косякнул, признаю. Поддался подсознательной мотивации, - сказал доктор прохладному воздуху и закрыл окно.
- Но всегда есть вероятность, что мистер ван Дейк сбежит. Надо бы подыскать пациента позаковыристей.
Он вернулся в кресло и погрузился в раздумья о большом и малом.

Отредактировано Адольф Киркегард (24-05-2016 20:55:09)

+2


Вы здесь » Приют странника » Дом Озарений » Кабинет психиатра. (Доктор Адольф Киркегард)