Приют странника

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Приют странника » Регистрация » Гельх-Джилли Шварц


Гельх-Джилли Шварц

Сообщений 1 страница 2 из 2

1

1. Имя\Псевдоним:
Гельх Шварц
Сценический псевдоним — Джилли

2. Пол:
Мужской

3.Возраст:
30.10.1974
34 года

4. Раса:
Человек

5. Внешность:
Так я катился вниз.

Сценический образ — это я. А я — это сценический образ. Все просто: играл, играл, и однажды заигрался, переиграл. Я буду таким, каким вы хотите меня видеть: лузером, бродягой — я буду им; таким же как вы — и я радостно натяну на себя свитер и джинсы; или вы желаете что-то необычное? - я одену белую рубашку, размера на три больше, рваные внизу, свободные, черные штаны, сбитые туфли, приспущенный нелепый галстук, на голову — шляпу, заправлю левую половину рубашки в штаны, а правую — оставлю так и назову себя бруталоманом и идеалистом. Ты довольна, моя публика? А если я еще сейчас ударю по контрабасу и прохриплю в микрофон?
Первое, что раньше выделялось в Гельхе — ярко-голубые, глубокие, с пронизывающим взглядом, глаза. Некоторые даже думали, что он носит линзы, но нет, именно такой подарок преподнесла ему мать-природа. Ожог серьезно обезобразил их, сделав голубо-бело-красным месивом то, что раньше было неоспоримым достоинством. Разумеется, сам он не видел перемен, но, каждый раз касаясь пальцами больного места, и слыша то, как описывают его друзья и жена, понимал, что дело ни к черту. Именно поэтому согласился на операцию. Сейчас его глаза больше всего напоминают глаза старика — выцветшие, бледно-голубые, с красной, едва заметной каемкой у радужки и сеточкой на белках, да шрамами на веках. Взгляд, как правило, первую минуту, блуждает вокруг собеседника, поскольку музыкант пытается определить точное месторасположение говорящего. Как только цель найдена — он становится статичен, практически не меняя своего выражения. У уголков уже есть лучистые морщины, ресниц теперь, как таковых, нет. Вторая отличительная черта — это пяти-шестидневная небритость. Он уже толком не помнит, почему стал однажды так приходить на концерты. То ли лезвия закончились, а денег не было, то ли времени. Чего-то не было точно. В итоге — по сей день он не утруждает себя каждодневным бритьем, что, кстати, когда ослеп стало даже плюсом — меньше риска порезаться. Черты лица волевого человека в нем не выдают: все вполне среднестатистически. В меру широкий нос, нечеткая линия скул, не тяжелая челюсть, практически всегда поджатые губы, сложенные в полуулыбку, высокий лоб, с тремя глубокими морщинами, темно-русые, до середины шеи, волосы. Рост выше среднего — метр восемьдесят шесть, поскольку человек публичный до недавнего времени - спортивного телосложения, очень жилист — тело словно пронизывают десятки стальных жгутов. В юношестве был крайне нескладен, угловат и некрасив, с постоянным фингалом то под одним, то под другим глазом.
Отдельного внимания заслуживают голос и мимика. Голос — уникальный почерк музыканта, не узнать его просто невозможно. Хриплый, сиплый, надтреснутый, густой, низкий, прокуренный, проспиртованный, с полутонами, поставленный по всем музыкальным правилам, проникновенный, завораживающий — Гельху, если того захочет, достаточно поздороваться с человеком, чтобы тот был очарован им. Он и сам не знает уже, кто от кого зависит: голос ли от него или он — от голоса. Но, когда-то осознав силу влияния на окружающих, никогда не забывал о ней, иногда активно пользовался. Когда пел — вкладывал максимум эмоций именно в него, отчего простые, незатейливые слова начинали передавать сакральный смысл. Мимика, как и голос, богата и несколько гиперболизирована. Из музыканта мог бы получится приличный актер: на лице может отразиться что угодно, от отчаяние до блаженства, при этом не обязательно, что сам Гельх в этот момент что-то чувствует. Все оттого, что блюз не пользуется ныне популярностью, а привлекать, по началу, слушателей надо было, поэтому приходилось устраивать шоу. Солисту, играющему на контрабасе, привязанному к микрофону, только и оставалось, что передавать какое-то движение лицом, да периодически обнимать инструмент.

Ах да, чуть не забыл: на пальцах рук, из-за игры на таком инструменте без смычка, хорошо видны мозоли и незаживающие раны. Не пугайтесь, а просто как-нибудь попробуйте взять в руки контрабас. Да что там контрабас, любой гитарист скажет, что для струнных инструментов это абсолютно нормально.

Так я падал.

6. Характер, темперамент, тип мышления:
Clap hands.

Представьте себе человека, выросшего на одной из тех улиц, на которых принято на ночь задергивать шторы и запирать двери на все замки. На которых сирены воют каждые полчаса, а крики подолгу не дают заснуть. На жителях которой одежда застирана до дыр, а глаза обладателей привычно смотрят в пол. Представили? Наложите на образ добропорядочного обитателя таких вот улиц извечное, патологическое пристрастие к музыке и щемяще-неправильную любовь к жизни – и получите Гельха. 
Романтик с тоскливыми глазами и сигаретным дымом, впитавшимся, кажется, в кожу. Жить ради жизни всегда сложно.
Гельх не любит говорить о себе – получите-распишитесь миллион разрозненных, забавных и грустных историй о десятках приятелей, которых, может быть, даже и не существовало, но не лезьте в душу. Лучше закройте глаза и вслушайтесь в песню контрабаса – я поддержу ее своей собственной, и читайте между строк, можете даже попытаться узнать меня. Но, кроме шуток, лучше просто закройте глаза и слушайте. Хриплым шепотом я расскажу вам, что быть поэтом от природы, поэтом, любящим блюз, но долгое время не могущим рассказать и каплю своих соображений — ужасно трудно. И едва ли вы услышите сахарно-слащавую историю о том, что я был сильным всю жизнь. Не был. Пил, курил, приползал домой в невменяемом состоянии, без единой марки в кармане, а то и вовсе ночевал на какой-нибудь лавочке посреди ночного Берлинского парка. Надрывно закричу, что Jesus — лучше меня и на его месте должен быть я.
Слишком долго белые листы были единственными собеседниками.
Гельх никогда не пытался ни под кого и ни подо что подстроиться – это надламывало, часто и сильно, но не прогнуло. Тысячу раз музыкант мог стать алкоголиком, но, в отличии от многих одноклассников, не стал. Две тысячи — остаться посредственностью, не выбиться в люди, но сил хватило. Три — бросить все к чертовой матери на полпути, но вроде бы дополз. Именно поэтому, наверное, стал циником... Циничный романтик — романтичный циник. Да какая, к едрене фене, разница? Для него по-прежнему существует доброе, светлое, вечное, он говорил об этом в песнях — в песнях странных, хриплых, искаженных чересчур сильным углом наклона собственного опыта. Пел. Про проститутку из Миннеаполиса, пишущую Рождественскую открытку своему возлюбленному, прося приехать на день св.Валентина. Про в ноль пьяного человека, приехавшего к своему другу, чтобы сказать тому, что в нем есть плюс — он его понимает.
Привык называть все своими словами. Шлюха, даже отмытая, одетая, приведенная в высшее общество, все равно останется шлюхой, врал все фильм с Ричардом Гиром и Джулией Робертс. Назвать Гельха грубым можно вполне, пошлым – ни разу. Не переходит он эту тонкую грань, причем нигде: ни в песнях, ни в общении. Он может смешать утром тошноту с любовью, называя головною болью этот коктейль. Но опускаться до чего-то более грязного — никогда. Все слова Гельха пропитаны иронией, и не всегда ясно, смеется он над другими или над собой. Или просто — блаженный, бормочущий странные, похожие на трагикомические увертюры, истории.
В молодости был влюбчив, переживая каждую влюбленность по-своему, как-будто в первый раз проживая это чувство. Позднее он будет говорить со своими бывшими возлюбленными через песни, уже будучи даже женатым человеком. И нигде, ни в одной из них, не сказал ни одного грубого слова в их адрес — до сих пор считает, что во всех его расставаниях виноват только он один. «Я забываю, ты волнуешься где-то там, ждешь меня» - а в это время Гельх сидел в баре, где к нему подходила приятной наружности девушка, в эту самую секунду, «красивей я не видел нигде».
Не слишком эмоциональный человек — вся энергия уходила в песни, потом — в концерты. В промежутках между последними Гельх нередко чувствовал себя разбитым, и нередко же не успевал «восстановиться» до следующего представления. Тем не менее выкладывался на полную всегда, порой беря «в долг»  у следующих передышек — и в конце концов стал сильно похожим на зомби, пошатывающееся передвигающуюся оболочку, высосанную до предела. Это едва не привело к нервному срыву, и в итоге Гельх поставил вопрос ребром, послал к черту основательную часть амбиций, справедливо полагая, что таким образом очень скоро загонит себя в гроб, и сам стал организовывать все концерты, стараясь сделать перерывы между ними оптимальными.
Не боится показаться смешным или нелепым — он, скорее, печальный шут, клоун, который всегда говорит своему королю правду такой, какая она есть. Или то, что считает правдой. Это не значит, что любит голословные изречения, не подкрепленные ничем, кроме собственных домыслов. Он просто, тихо и незлобливо, без лишнего пафоса и ненужной мишуры, сообщает информацию, не исключая того, что кардинально неправ.
Израненные, надломленные, переломанные, калеченные — это страсть. Именно от общения с ними музыкант испытывает истинное удовольствие, стараясь не раскрывать при этом «свои карты». Ему никогда не надоест это представление: как такие люди начинают раскрываться перед, как им кажется, абсолютно благополучным человеком. И не знаешь, не то смеяться, не то плакать, не то напиться и забыться, не то начать усиленно бегать и что-то делать. Гельх собирает таких личностей как сувенирчики, на память, запоминая их навсегда. Порой даже, они становятся участниками его маленьких историй.
Болтливые, громкие, суетные люди? Увольте. С недавних пор не переношу их рядом с собой, начинает изрядно нервировать их поведение. В неродном мире темноты, мире исключительно звуков и ощущений, нет месту спешке и бессмысленным движениям. Недавно выведенная аксиома — чем меньше движений, тем КПД от них больше и наоборот. Пока ты видишь — даже не представляешь, сколько бесполезных движений совершаешь. Пока ты видишь — не знаешь, что мир настолько наполнен различными звуками.
За прошедшие годы так и не смог стать практичным — привык жить сегодняшним днем, ни на кого и ни на что не рассчитывая. Еще в пору молодости запросто, зная, что дома жрать нечего, мог спустить все деньги, заработанные от концерта, за один вечер, только под утро задумавшись, на что, собственно, будет жить ближайшую неделю. Но в крупные долги, что примечательно, никогда не залезал. Всегда знал — сколько, у кого и когда надо занимать. Со временем привычка с легкостью относится к этим бумажкам несколько поумерилась, но, порой, нет-нет, да иногда Гельх потратит за раз приличную сумму денег с кредитки.
Звездной болезнью заражен не был. Не случилось как-то. Он прекрасно понимал, что да, люди его любят. Люди ходят на него. Люди слушают его. Но пройдя период полнейшей голодухи, нищеты и отчаяния, понял, что все это приходит и уходит, лучше прочувствовал happy end. Главное то, что он занимается любимым делом и отдает себя по полной.
До безумия любит жизнь, умудряясь находить хорошее в ужасном. Бытовые мелочи, которым почему-то радуешься. Маленькая бесхвостая болонка, бегающая по улицам без хозяина, преданно и с любовью заглядывая каждому прохожему в глаза. Девушка легкого поведения, стоящая на трассе и читающая Байрона. Бродяги, попадающиеся на улицах города, в котором понимаешь: он, город, живой. Что позади и впереди еще десятки таких дней. Что впереди что-то ждет. Да, пожалуй, это главное: осознание того, что жизнь, если не вся, но впереди.
Ведь блюз — это музыка для самых счастливых людей на Земле, которым ужасно паршиво.

Clap hands, yeah.

7. Место жительства:
Германия, Берлин, кромешная темнота

8. Особенности персонажа:
Слеп. Не от рождения — химический ожог.
Крайне чувствителен к звукам и – в особенности – к голосам. Интонации, полутона – почитаем друг друга, а, дамы и господа? За неимением одного из органов чувств прочие обостряются. Обожает красивые голоса и сигаретный дым (несомненный плюс – невидящие глаза он не разъедает)
Курильщик.
До щепетильности уважает чужое личное пространство, в свою очередь ненавидит вмешательств в собственное. Старается не позволять посторонним прикасаться к себе.
Долгую разлуку с контрабасом и Джилли, и Гельх переживают чуть ли не физически.
Прекрасно манипулирует собственным голосом.
Боится собак, панически, поэтому не заводит себе собаку-поводыря. Вообще старается всячески не выказывать людям свой физический недостаток
Обожает собирать мелочевку. Из стран, в которых побывал, о интересных личностях, с которыми свела жизнь. От дешевых китайских сувениров до личных вещей обладателей, случайно ли, специально ли, оставленных.

9.  Профессия, род деятельности и пр:
Контрабасист, музыкант, солист группы. Ныне находится в «творческом отдыхе»
По высшему образованию — врач.

10. Биография:
… послышался кашель заядлого курильщика.
— Итак, Фрэнк завязал, повесил свои безумные годы на гвоздь, — хриплый голос, лившийся из колонок, окутывал людей, стоявших там, внизу, откуда били в глаза прожекторы, затаивших дыхание. Представление только-только началось, занавес только-только поднят, микрофон только-только подключен.

Итак, в районе тридцати, Фрэнк действительно завязал. А все жена, на протяжении семи лет талдычившая, что пора выкинуть наконец из голову всю дребедень, повзрослеть, заняться хоть чем-нибудь прилично-денежным. В конце-концов, она, кажется, вбила гвоздь в лоб Фрэнку, и тот устроился продавать поддержанную мебель. О-очень прилично. Охрененно денежно. Жизнь, вроде бы, начала налаживаться: он водил б\у машину, взял кредит на покупку небольшого домика, женушка перестала зудеть. Они были так счастливы!..
У нее был маленький чихуа-хуа, по имени Карлос, страдавший каким-то кожным заболеванием и бывший от рождения абсолютно слепым. Взятый еще щенком, был затоплен в заботе и любви со стороны женщины. Каждое утро Фрэнка начиналось с веселого заливистого лая, кормежки и прогулки. Помимо собаки, живности у парочки не водилось. Даже детей не было.
Раз ночью, возвращаясь с работы, Фрэнк притормозил у вино-водочного. Взял бутылку виски и, по дороге к заправке, выпил прямо в машине. Залил бак до предела, прихватил с собой вторую канистру. Доехал до дома. Выбил дверь, с безумными глазами вбежал в гостиную, облил бензином мебель, забежал на второй этаж — больше этого удушающего запаха и почти бесцветной жидкости!
Поджег.
Захлебываясь смехом, схватив обалдевшую женушку за руку, выбежал из дома любоваться как все полыхает: праздничным оранжевым, веселым красным. А после — сел в машину и увез себя и свою заикающуюся благоверную туда, куда глаза глядят.

Раздались аплодисменты. Но человек на сцене, развернув и ударив по задней части контрабас, прищурившись и подняв палец вверх, вкрадчиво, растягивая первую букву, подытожил:
— Н-н-никогда не переносил эту собачку.
Послышались смех, протяжный звук саксофона, короткие переливы фортепьяно, а он, ортодоксальный лузер, как называл себя сам, уже, перебирая струны, наигрывал следующий мотивчик. Show must go on, как вывели бессмертные Queen.
— На самом-то деле, по правде говоря... на самом-то деле, родился я на заднем сиденье желтого Нью-Йоркского такси, с трехдневной небритостью на щеках. О, я был страшно молод!

На самом-то деле, по правде говоря, родился Гельх в Берлине, в печально-известном районе Кройцберг. Именно туда, после собственноручно устроенного пожара, переехали Фрэнк с женушкой. Денег убийственно не хватало: после того случая его погнали с работы, и семья долго жила на пособие по безработице.
И как раз в тот период супруге приспичило родить голубоглазого юнца. Громогласного, розовенького, шебутного младенца, требовавшего невероятную гору внимания.
Рядом с ними, через стену, эту, кажется, картонную стену, жила проститутка, к которой частенько хаживала мать. Это было что-то вроде недодружбы: все-таки Мерлен чувствовала свое превосходство над девушкой легкого поведения, но из-за патологического желания пообщаться хоть с кем-нибудь, отвлечься от назойливого ребенка, упрямо ходила в маленькую комнатушку, освещенную грязной тусклой лампочкой, с тесной кухонькой и выцветшими обоями.
В ответ та регулярно сообщала, не ходит ли ее благоверный налево. От безнадеги.
Лет через пятнадцать Гельх найдет дневник этой, давно скончавшейся от передозирвки, проститутки, бережно хранившийся у матери среди книжных полок. Никто не знает, за каким чертом он был нужен, но паренек тогда, с какой-то необъяснимой жадностью, прочитал мемуары от корки до корки. Понимая, что в памяти откладываются от первой до последней строки.

Микрофон трещал безбожно — сказывалась отвратительнейшая настройка. Колонки, самые дешевые, скорее мешали. В полупустом подвале, где большинство посетителей были в стельку пьяны, отчаянно-надреснуто завопил человек в черной шляпе, стоящий на импровизированной сцене, сделанной из тар для пива и положенной сверху фанеры:
— Вот сейчас бы все деньги, которые мы с тобой угрохали на наркотики! Я покупала бы разноцветные подержанные автомобили и, не продавая ни одного из них, каталась бы на том, на котором захочется, в зависимости от моего настроения!
Даже те, кто спал, очнулись в ту минуту.

Детство, детство... в окружении пивных и коньячных бутылок, которые в великом множестве валялись на вроде бы детских площадках. Гельх лет с четырех навсегда выучил терпкий запах дешевого виски (это, кстати, считалось признаком «крутости» - отличить один алкоголь от другого). Игрались детки ими на манер деревянных мечей, частенько разбивали друг о друга, резались. Кому-то, как Гельху, везло больше, и они отделывались неглубокими порезами, кому-то меньше — на всю жизнь оставались глубокие шрамы. Испуг был только поначалу, у зеленых, а потом — только адреналин, только странное удовольствие от процесса этой дикой игры.
В грязные целлофановые пакетики собирали пробки, причем особым шиком считались заржавевшие, с неразличимыми логотипом и маркой. За ними приходилось лазать в подвалы, где постоянно была духота и стоял запах протухшего алкоголя, бездомности и мяса.
Ах да, как бы не забыть, была и еще одна форма развлечения — клей. Достать его, нищим и обездоленным детям, было ужасающе трудно: приходилось и воровать, и драться все теми же бутылками, и клянчить деньги у метро, развлекая случайных прохожих. Развлекали по-разному, когда - пели заунывные песенки, когда — устраивали показательную порку кому-нибудь, хотя чаще всего просто стояли с жалобными глазами и протянутой рукой. Свои первые деньги Гельх «заработал» именно там.
Наблюдать потом, как восьми-двенадцатилетние пацаны ловят кайф, оказалось в разы интереснее, чем получать его самому. Музыкант попробовал это дело раз и ему хватило: «похмелье» после клея было в разы хуже, чем сам процесс и не окупался. Один из побочных эффектов – аллергия на запах клея. Вместо этого — курил очередной окурок, найденный около метро, когда стоял на шухере.
Детство, детство... Гельх никогда не задумывался, будучи даже уже взрослым, было ли оно счастливым. Оно просто было.

Музыка звучала чуть тихо.
Шепотом, чтобы не разбудить собственные и чужие воспоминания, шепотом, для пущего эффекта на зрителя, шепотом, как будто рассказывалась сказка, шепотом, потому что об этом — только шепотом. Чуть слышно звучит гитара. Так, чтобы не нарушать антураж.
  — Ночь, мороз и снег звенит, до утра приют закрыт. Клей раскрасит эту ночь.

Еще одно белое пятно в жизни, не оставившее после себя практически ничего — школа.
Хотя нет, сказать так, не пояснив многие моменты, было бы заведомой ложью. Это была не просто школа — школа выживания. 
Нет, контингент более-менее благополучный был, на него-то и расходовалось внимание учителей, а Гельх, как и многие другие, был записан в обыкновенный сброд, который к концу школы сам собою рассеется. Кто за неуспеваемость, кто за поведение, кто за наркоту и алкоголизм.
После первого школьного дня будущий музыкант пришел домой с фиолетово-красным фингалом. Ему сразу, сопливому семилетнему пацану, показали, кто в доме хозяин. И он это запомнил. Запомнил надолго. Ровно до того момента, как только стал в состоянии отвечать ударом на удар.
Навстречу знаниям, ежедневная двухчасовая дорогая в один конец. Не прошло и года, как Гельха тошнило и тянуло плеваться от этих слов.
Нет, был один момент, за который он был согласен ходить в образовательное учреждение. К концу пятого года класс разделился на интересы: кому было по душе после уроков сходить покурить-понюхать-выпить, кому — вместе со старшеклассниками поиздеваться над мелкими, третьим подавай острых ощущений и они «навещали» местные магазины. А Гельху увлекся роком. Nirvana, Beatles, Queen, Pink Floyd... смешно сказать, он ходил в школу, для того чтобы на переменах ходить в радиорубку, где стоял на ладан дышащий магнитофон.
Своего, дома, увы, не имелось.
А на девятый особо инициативные попытались собрать собственную группу. Они собирались в небольшой комнатке, в подвале, смахивающей на служебное помещение. Звук был откровенно лажовый, исполнение оставляло желать лучшего: они откровенно портили чужие песни. Гельху, игравшему на контрабасе, дали в руки гитару и показали два-три аккорда, которые он сейчас и не помнит. Но со своей самодеятельностью все же собрали несколько концертов, на которые приходило несколько учителей и те из учеников, которым очень уж сильно хотелось прогулять урок или было нечем себя занять. Начатое было дело очень быстро завяло, не успев набрать обороты. Может, потому, что половину группы выгнали из школы к концу обучения.

Звон медных тарелок. Стон старенького саксофона. Хрип в микрофон. Мигание ярких софитов. Оранжевые огоньки впереди. Отчаянное желание закурить.
— Пустые карманы, промокшие спички. Живые скелеты, боязнь не догнаться.
И в висках стучит: ты сделал это. Приторно-сладкое чувство успеха. Пьянящее разум. Раздирающее изнутри. Энергия через край. Из тебя. Им.
— Музыке и пению я выучился у двух своих дядьев. Один из них, дядя Роберт — играл в церкви на органе. О, он был горячим экспериментатором!..

Контрабас. Слово звучало как проклятие на светло-русую голову Гельха. Виновником того, что мальчишку отдали на этот инструмент, был двоюродный брат, царство ему небесное. Это он где-то достал старенький, протертый, разваливающийся контрабас и отдал его родителям, со словами, что, мол, надо пацана приучать к чему-то прекрасному. А то так и вырастет среднестатистическим идиотом.
Три раза в неделю, поздними вечерами, он возвращался с тяжелым инструментом на плечах из музыкалки и каждым таким поздним вечером он буквально молился не встретить по пути каких-нибудь полуночников. «А че, правда на этой х... играешь? Ну-ка забацай нам че-нить». Репертуар, вскорости, перерос классическую программу и расширился до всякого рода блатняка.
Так что музыке и пению Гельх выучился в музыкальной школе.
Нет, он любил музыку. Но музыку другую, не ценил тогда странное стечение обстоятельств.
Это позднее, музыкант всею душою полюбит своего деревянного напарника, глухо бормочущего и делающего из пальцев кровавое месиво. Полюбит и другие инструменты.
Дело было под Рождество. Он возвращался с работы, после приема безнадежно больных детишек, на лицах которых смерть уже оставила свой отпечаток. Шел страшный снегопад, отчаянно хотелось жрать, курить и спать, но среди этого мрака он вдруг увидел это.
В витрине ломбарда было выставлено пианино. Рядом лежал изогнутый саксофон, какие-то окислившиеся зубные протезы и прочий хлам. И в то же мгновение он понял, что должен положить руки на это черно-белое создание. Ведь это было под Рождество.
Он бежал, сломя голову, всю дорогу домой, схватил мамино пальто и закричал:
— Мама!.. Я... просто должен положить руки на эту штуку!..
Его мать, его старенькая Мерлен, Господи благослови, бежала до самого ломбарда. Было полнолуние. Мать разнесла кирпичом витрину и добыла для него пианино.
Что тут добавить? Остальное принадлежит истории. И даже то, что Гельх так толком и не выучился на нем играть.

Каждый раз, рассказывая эту историю, создается ощущение, что ты на исповеди. Поэтому — только с закрытыми глазами. Поэтому — с множеством пауз в предложениях. Ты даже не хрипишь на ней, изменяя самому себе. Было в ней что-то мистически-привлекательное, такое, что ты иногда сам до конца не верил в свои слова, хоть картинка той ночи и стояла у тебя перед глазами.
Музыки нет, из колонок только голос и прищелкивание пальцев.
— И будь я проклят, если совру! Нет, пусть меня подвесят за хвост, как кота, и вороны склюют все, если я совру... — и, подмигнув зрителям, уточнял, — ну, кроме шляпы.

She sends me blue valentines.
Она присылала ему грустные валентинки каждый год. Каждый, удачный ли или не очень, год тебе приходили нежно-голубые валентинки. Она отчего-то всегда знала твой адрес, хотя с того времени ты успел переменить десятка два адресов.
Она училась в седьмом классе. Белокурый ангел, с теплыми карими глазами. Гельх, на тот момент, в девятом, то есть как раз в то время начала организовываться их самодеятельность. Он до сих пор помнит, как на Рождественском утреннике она сидела в первом ряду и глядела на него с непонятной и тогда еще непривычной фанатичностью. И, дьявол его дери, эти три песенки, что игрались, он пел исключительно для нее.
А потом — она застенчиво подошла к нему, с голубым конвертиком в руках, и робко его протянула. Гельх с улыбкой принял, положил куда-то между тетрадок и благополучно забыл о нем.
А потом — она просто исчезла из школы. Будущий музыкант перестал видеть ее светлую голову и чистые глаза среди этого отребья, называемого учениками. Наверное, ее перевели в какую-то другую школу, где она была среди «своих».
А потом еще через какое-то время он нашел этот голубенький конвертик, с запиской внутри. О, сколько раз в тот год он ее перечитывал: как же она писала о нем!.. Удивительное дело, она, маленькая девчонка, умудрилась изложить свои мысли без лишнего пафоса и слащавости.
После третьей опущенной в почтовый ящик валентинки без обратного адреса, после третьего Дня всех влюбленных Гельху начало казаться, что у него появилась мания преследования. Валентинки — он не мог относиться к ним, как к человеку, со временем любые характерные особенности кого бы то ни было стираются — как к полноценному человеку, эти валентинки рассказывали ему о жизни, о их жизни. О жизни валентинок — и о тех теплых карих глазах, которые он все еще помнил.
Седьмая валентинка не несла в себе смысловой нагрузки — она была как дань первой любви. Открытка без подписи, нейтральная, даже без типичных купидончиков-сердечек, стандартных символов привязанности. В тот день св.Валентина Гельх почувствовал некую опустошенность и сам ей удивился — никогда не думал, что те глаза займут хоть сколько-нибудь места в его жизни.
Восьмой поросяче-розовый праздник он уже ненавидел.
А валентинку сжег.
А пятнадцатую открыл с легкой грустной улыбкой. Да, было. Да, прошло. Покурим, ребят?
These blue valentines.

Зал был переполнен. Одно из тех выступлений, которое он потом будет, ухмыляясь, называть «переаншлаг».  Джилли обнимал контрабас, склоняясь к микрофону и перебирая намозоленными пальцами струны.
— Мы никогда не поймем друг друга, мы никогда не найдем друг друга.
Закрыть глаза, вдыхая горячий воздух сквозь сжатые зубы. Дым разъедал глаза. Отстраненно подумать, почему смог ничуть не мешает, когда куришь сам, и так раздражает, когда курит другой?
И тут же, стоп-кадром, перед глазами — первая из присланных валентинок. В неясном прочим порыве стукнуть по струнам, а после — повернуть контрабас вокруг своей оси.
– Давай просто простим друг друга, — последние ноты — без хрипа, чисто, – за завтра и вчера-а...

Мать не знала за что хвататься: не то за коньяк, от мысли, что Гельх поступил. Не то за валерьянку, от мысли, куда именно.
Поэтому хваталась за то и другое.
Одновременно с этим к ним приехал, читай - переехал, его двоюродный брат. Он арендовал подвальчик, в котором решил организовать андеграунд-бар. Сцены, хоть живая музыка и играла, не было. Впрочем, часто случалось так, что музыканты даже не удосуживались приезжать, хотя залог им и был уплачен.
Тогда вместо этого на весь подвал завывал магнитофон.
Публика — вконец отчаявшиеся бродяги, частенько пьющие в долг дешевый виски или коньяк, нередко ночующие прямо в питейном заведении.
«Последний путь». Как чертовски верно братец назвал это место.
Гельх и сам нередко сидел там, с бутылочкой какой-нибудь отравляющей радости, курил и наблюдал за публикой. Именно тогда начали появляться какие-то маленькие зарисовки в его блокноте: об Иисусе, сделанном из шоколада, о слепой карликовой собачке, о больной печени и разбитом сердце.
Дела в то время шли ни к черту. Отца снова уволили, мать болела, заведение брата практически не приносило дохода, а сам Гельх то был безнадежно влюблен, то его грозились выгнать, то приходил домой, где жрать было нечего, то уставал как собака, а денег ему не платили.
Он разгружал вагоны. Вставал в четыре утра, был на станции в пять. Три часа изматывающей работы, скандалы с начальством, которое в очередной раз зажало деньги, дорога на учебу. И уже только потом в «путь».
Будущий музыкант приходил туда и тогда, когда бар не работал. Сидел в кромешной темноте, не зная что делать, от этого пил в немереных количествах. Но как-то раз случилось так, что ему было необходимо хоть чем-то заглушить собственные слишком громкие мысли в голове. И он включил магнитофон.

Выступления давно стали театрализованными. Поэтому — свет был потушен, а сцена освещалась одним-единственным красным прожектором.
Силуэт музыканта смутно угадывался сквозь дым. Оставалось только додумывать: люди ли так надымили или все-таки специальная машина.
— А потом я подумал, что голова это не самая худшая локализация блюза в человеческом теле. Пусть уж лучше в голове, чем где-нибудь... кхе-кхе... в другом месте.
Мощный удар по струнам электрогитары прервал его. Придется подождать, чтобы дорассказать историю того вечера. Он закрыл глаза и запрокинул голову назад. Расхохотался на весь зал.

И он включил магнитофон.
Следующие сорок минут прошли как в бреду, как в сюрреалистическом сне, как под кайфом от клея. Незнакомый мужчина, под аккомпанемент рояля, гитары, саксофона и контрабаса, о чем-то очень протяжно, тоскливо и безнадежно не пел даже, скорее стонал.
Музыка, казалось, проникала в самое суть Гельха, пронизывала каждую клеточку тела, прирастала к его душе, впитывалась в кожу.
И он понял: он хочет... нет, он просто должен, обязан научится петь и играть также.
А наутро братец нашел его мирно спящим на диване, в окружении кассет одного и того же исполнителя, с блаженной улыбкой на губах и давно дотлевшим окурком между пальцев. В тот день Гельх проспал все: и пятичасовой поезд, и практику в местной больнице, и матч любимой футбольной команды. Подняв одну из пластиковых коробочек, ухмыльнулся выбору будущего музыканта.
Блюз стал смыслом жизни Гельха. Ему лучше и бодрее бегалось по жизни от мысли, что он учится играть эту божественную, с его точки зрения, музыку. Вот тут-то и пригодилось умение играть на контрабасе — и пусть классическая техника игры радикально отличалась от джазовой, по крайней мере, не надо было мучиться, запоминать многочисленные музыкальные правила, не надо было выучиваться читать по нотами, не надо было развивать слух для подбора песен. А его пальцы теперь были постоянно заклеены своеобразным образом: куски ткани и скотч. Он даже на какое-то время забросил «путь» и не появлялся там.
Но именно с этим баром связанно многое в его жизни.
В то время он разучивал как раз те песни, что так зацепили его, открыли глаза, неустанно звучали в голове. Подбирал их на слух.
Его одержимость понимал только брат. А может — просто по первачку был абсолютно равнодушен к тому, что происходило с Гельхом, не предавая особого значения, списывая на максимализм и глупость юности. Тем не менее, когда в один из дней в баре не звучала запланированная живая музыка, позвал сыграть что-нибудь, на свой вкус.
Кажется, у Гельха тогда поджилки тряслись. Он в панике смотрел на эти лица и с ужасом осознавал, что придется этим людям играть то, что было для него самого откровением, чудом. Подойдя к микрофону, закрыл глаза, чтобы было легче, стукнул по контрабасу для привлечения внимания, откашлялся и захрипел, подражая оригиналу.
Когда через сорок минут открыл глаза — увидел, что двадцать голов мирно почивают на барной стойке и еще десять на полу.
Остаток вечера его тошнило.
Он не брал в рот и капли тогда.

Звучит только рояль.
Человек стоит перед ним, положив на него два локтя и подпирает рукой голову. С невыразимой тоской и отчаянием поет для людей, считающих, что все его песни взяты из головы, придуманы.
— Жизнь когда-нибудь наладится. Где-нибудь. Как-нибудь. Ну а пока — некуда.
Снимает шляпу, положив ее на крышку, и проводит снизу вверх по коротким тогда еще волосам. Человек боится закрывать глаза и на секунду — человек боится, что та картинка снова появится перед глазами.

После этого потянулись какие-то серые, безынтересные, ничего не значащие дни.
Он с отвращением смотрел на контрабас, с отвращением думал о своей учебе, с отвращением приезжал на станцию к пяти утра, с отвращением вспоминал, что случилось.
Вроде, у ректора уже лежал на столе приказ о его отчислении из меда. Синие глаза равнодушно смотрели на, казалось, бывших однокурсников, а обладатель их пожимал плечами: мол, какого дерьма только в жизни не бывает, значит, не судьба с высшим — пойду целыми днями горбатиться на станции, а не три часа кряду.
«Парень в шапочке» — так его называли между собой. Стыдливо смотрели в пол при встрече. А все от того, что паренек был каким-то далеким родственником ректора.
Так вот этот в шапочке и стал спасителем для Гельха, до сих пор неизвестно какой ценой. Оказалось, что он уже довольно давно увлекался игрой на саксофоне джазово-блюзовых композиций, а про то, что будущий музыкант играл на контрабасе денно и нощно, знала вся группа.
— Ты же на контрабасе играешь?
— Уже не играю.
— Значит, снова заиграешь, делов-то,
— сплюнув, решил парень за него.
В тот же вечер, после того как ректор собственноручно разорвал приказ, он потащил Гельха к себе в квартиру — к большому удивлению, в такую же дыру, что и его родная берлога. И до самого утра промучал его своей игрой, с горящими глазами рассказывая, где ему хотелось бы вставить бормотание контрабаса.
Мать твою, Ганс, выпусти меня отсюда!!
В пять часов утра, помятый, пьяный, прокуренный, уставший как собака, приехав домой, он с жадностью прильнул к контрабасу щекой, перебрав струны.
Я скучал по тебе, друг.

Джилли прищуривает правый глаз, а левую бровь поднимает так, что три морщины на лбу становятся еще глубже, и шляпа немного съезжает назад.
Правая рука поднята вверх, твоя пятерня растопырена под немыслимым углом. Впрочем, все, что делает Джилли, порой немыслимо. Ганс и Эндрю поют в микрофоны, создавая эффект волчьего воя.
— Yes! Вот пепел, который мы сделали вместе, вот запах с печальным название «вчера». Пустая рюмка на фортепьяно и в области сердца — дыра.
Зал взрывается аплодисментами. Они, конечно же, узнали. Но отчего же на этой песне иногда так паршиво, точно ты снова завязал с контрабасом, а, Гельх?

Эндрю — гитарист, пожалуй, от Бога. Он всегда был абсолютно гениален в том, что делает — чуть позднее его назовут лучшим в своей стране.
Ну а на тот момент, когда Гельха и этого рыжего мальчишку свела судьба, Эндрю откровенно скучал и не знал, чем себя занять. Бросив институт на втором году обучения, он сейчас ждал следующего лета для поступления в филармонию. Как объяснял позднее потому что все остальное ему было скучно и не интересно.
Когда вам по девятнадцать лет кажется, что познакомиться в баре и подружиться на вот уже пятнадцать лет — совершенно нормально, если не естественно.
Рыжика — как сейчас его называют поклонницы — каким-то ветром занесло тогда в «Последний путь». Маленький (и ростом, и возрастом), кучерявый, вихрастый паренек практически сразу поглотил внимание Гельха, как только зашел. Более всего тем, что в такого маленького человека влезает столько выпивки.
В конце вечера, когда Эндрю сидел пошатываясь и со стеклянными глазами, подошел, положив по-дружески, руку на плечо и просто представился.
Нажрались они тогда конкретно. Одна из тех попоек, после которых или становишься лучшим другом, или верным недоброжелателем.
Проснулись они в одной комнате, но в разных плоскостях, чему Гельх был рад безмерно. Рыжий – на четвереньках, уткнувшись носом в седушку кресла, вырубился явно в процессе выхода из сидячего положения. Правая рука цепко сжимала пустой мутный стакан с лежащим на дне размокшим окурком. Хозяин комнаты – в позе морской звезды на кровати, ботинками на подушке.
Внимание гостя тогда привлек контрабас, который, вероятно, был вытащен в полном забытье для того, чтобы сыграть колыбельную, да любовно провести пальцами по струнам. Разговор как-то сам собою ушел в область музыки, и они в течении шести часов, один валяясь на полу, второй — на кровати, периодически вскакивая в туалет, делились своими предпочтениями, взглядами и мнениями.
…  – Это ж… Это должно быть сначала. Сразу. Никогда не бывает, что ты живешь-живешь и – оп! – видишь гитару и понимаешь: твое. А когда мучаешься, не знаешь, куда приткнуться – это хреново, друг. – И как будто пытаясь показать,  насколько хреново, опрокидывает в себя почти полный граненный стакан портвейна. И даже не морщится. – Вот ты-то небось всегда с контрабасом, вот тебе – повезло. Учили, и захотел. А искать – оно тяжелее, от этого отчаиваешься.
А через неделю они, в квартире Ганса, увлеченно обсуждали идею создания собственной группы. У Гельха было полное ощущение того, что он снова наступает на одни и те же грабли.
Так в жизни Гельха появился Рыжик – бесконечно талантливый человек с бешеной энергетикой и шальной улыбкой.

Начало – всегда немного печальное. А так ведь оно и бывает: ты приходишь туда, чтобы пропустить рюмочку – ну, максимум, две. И наконец думаешь, почему же становится так хорошо после третьей…
Это они передают – голосом, позами, выражениями лиц, нотами, мелодиями, перезвучиями, паузами, усилением звука, хотя понимают, что большей части аудитории все это фиолетово.
Джилли виснет на контрабасе, резко вскидывается и поет, а под конец – и вовсе хрипит в микрофон, зажмуривая один глаз.
И – музыка. До звона в ушах.
— С пьяным музыкантом что-то споем. Бурлит портвейн и мне уже не встать.

Переходы. Именно в них начали играть ребята, буквально через каких-то две недели, после совместных репетиций. Играли то, что нравилось Гельху — парни почему-то тогда единогласно решили, что он будет петь.
Играли отвратно.
Но люди, тем не менее, что-то там кидали в открытый потертый футляр контрабаса. Для Гельха эти переходы стали уже вторым источником дохода, но таким же мизерным, что и разгрузка вагонов. Эндрю и Ганс играли больше за идею, нежели из-за денег.
Порой Гельху думалось, что судьба к нему ужасно благоволит. Ведь иначе как объяснить все ее подарки, до недавнего времени?
Это было месяца через два, после первого «концерта» в переходе. Стоял конец мая — чудеснейшие солнечные деньки, запах жасмина и вишни в воздухе, пыль, прибиваемая весенними грозами, словом, в Берлине наступил рай на Земле. Они уже, более-менее сыгравшись, не пугали прохожих своими звуками, но и не привлекали их в особенности.
Тони дремал на скамеечке в парке как раз тогда, когда ребята, лениво перебраниваясь, по большей части в шутку, шли по главной аллее, из-за чудеснейшей погоды решив сыграть на свежем воздухе. Поднял голову, когда заслышал первые аккорды. Принял сидячее положение где-то между второй и третьей песней. Бежал на звуки пятой.
А потом — больше часа пытался убедить, что он тот кто им нужен.
Тони уже имел высшее музыкальное образование, Тони был старше их всех на три года, Тони уже записывался с кем-то. Именно это он пытался сбивчиво объяснить ребятам, которые его очаровали. Бог или черт знает почему очаровали.
В итоге Гельх махнул рукой и дал адрес заведения братца.
А через полгода, все в том же баре, на свет родился Джилли — основатель романтического алкоджаза. Гельх тогда впервые решился выступить там, где был так унижен. Впервые прозвучала идея каждому быть в каком-то образе. Ганс хмыкнул что-то неразборчивое про то, что его шапочка — это и есть образ. Эндрю — расхохотался, давясь словами о том, что его шевелюра и так будет ударом для многих. Тони — без слов, бережно и аккуратно, одел свою беретку и заскреб ногтями по пятидневной щетине.
— Нет, если кому-то это и надо, то только тебе.
… Когда он вошел в специально отведенную им комнату, ребята переглянулись и дружно заржали.
— Тебе не стыдно будет в таком виде-то, а?
— А это буду не я, это Джилли.

Дамы и господа, позвольте вам представить: ортодоксальный лузер, бруталоман и идеалист, лох и неудачник, с грязной рубашкой с чужого плеча и шляпой, надвинутой почти на самые глаза — Джилли Шварц!

Это была импровизация между песнями. Он рукой остановил ребят, которые собирались наиграть мотивчик следующей. Гельх, потеснив Джилли, на секунды вырвался в сознание, обвел безумным взглядом зал и как-то нехорошо улыбнулся.
Ткнул себя пальцем в грудь, пошатываясь.
— Вот ты лузер и все ищешь работу. А ведь работа — это единственное пристанище для тех, кто в этой жизни больше уже ничего не может, — тут раздались аплодисменты и хохот, — О!..
А Джилли, выгнувшись, расхохотался и ударил по инструменту.

Братец устраивал для них небольшие концертики, как говорил в шутку сам — в тридцать-сорок голов. В таких же барах, что и «Последний путь», с такими же романтическими вывесками.
Не часто, раз-два в месяц. Оказалось, что даже для родного Кройцберга, пристанища маргиналов и андерграунда, Гельх с командой были... не формат. То есть играть — играйте, но не утомляйте нас больше, чем шестьдесят минут. Мы от этого звереем-с.
Зарабатывали какие-то крохи, причем, не раз и не два случалось так, что эти крохи почти все приходилось отдавать таксисту. Или — несколько часов, по ночному району, топать до их с братом квартирки.
Содержал личный угол, свободный от родителей, но недалекий от них, отнюдь не Гельх. Впрочем, он до сих пор ломает голову над тем, что там можно было содержать.
Гельха все чаще и чаще начал занимать вопрос, что же он будет делать дальше, после учебы? В тот момент он не мог даже и помыслить, что его музыка хоть как-то, хоть чем-то, но окупится.
Матушка, всякий раз когда он приходил к ней, зудела: женись, остепенись, брось контрабас, все равно ничего путного не выйдет.
Однажды, после очередного подобного разговора, Гельх остервенел. И на следующий же день привел домой молчаливую, костлявую, не по годам сухую и жилистую, страшненькую девочку из потока и сказал, что женится на ней.
Мерлен с оторопью смотрела на нее, которая выглядела в свои двадцать на все сорок, но сказать что-то сыну не смела.
Через три дня девочка и он расписались в срочном порядке.
В тесной квартирке теперь жили трое: Гельх, брат и Цисса.
Господи, как она по ночам прижималась к нему!.. Он испытывал почти физическое отвращение к ней, как к женщине, но она всячески старалась растопить преграду между ними. И молчала. И смотрела на него пустыми глазами.
И выкинула все его нотные записи, видимо, науськанная матерью.
Это стало последней каплей. В Тартарары! В конце концов, пишу диплом, через пару месяцев начну нормально работать. Ребят, не держите на меня зла, но это не для меня — вы прекрасная команда, найдете и другого контрабасиста, если уж очень приспичит.
Не найдут, Гельх, - отчаянно шипел тебе Джилли.
Без тебя — ничего не будет, - хором ответили ребята.
Он выпил с ними по стопке водки и скрылся в неизвестном направлении почти на полтора года. На полтора долгих, страшных года, с запоями, со скандалами, картинными хлопаньями дверьми, с ночевками на работе и тоскливыми вечерами с контрабасом. Без него он не мог никак.
А потом в квартире раздался звонок. Нехороший, тревожный звонок. И в квартире в один момент стало жить на одного человека меньше.

Джилли проводит рукой по лицу. Гельх сосредоточено смотрит на ладонь, словно там должно быть что-то.
Ты весь мокрый — концерты, они всегда такие. После них можно снимать с тебя рубашку и просто выжимать ее. А потом еще долго пытаться отмыть от тебя табачный дым, но это уже, наверное, бесполезно.
Эта одна из немногих совместных песен. Все написали от себя по куплетику, каждый исполняет свой.
— От нашего детства остались крохи... и твой грубый и долгий профиль в красном сумраке бара, — шепотом сообщаешь залу.

До сих пор слово и понятие «смерть» не затрагивало Гельха. Ну, кроме той проститутки, если вы еще помните про нее. А если и не помните, то и дьявол с ней.
Брат, ведь ты сделал для меня куда больше, чем я для себя самого. Чую, то, что в тот вечер в магнитофоне оказалась именно та кассета — твоя заслуга.
Гельх, как обычно в таких случаях принято писать и говорить, не смотрел отрешенно на могильный камень и не сидел равнодушно на поминках. О нет. Всю ночь перед похоронами он скулил, как побитая собака, давился скупыми слезами, молотил по подушке кулаками, то и дело вскакивал, бежал проверять комнату брата — а вдруг это был страшный сон?..
Но я знаю точно, теперь ты увидишь того, в кого никогда не верил толком.
На похоронах — стоял, вцепившись в Рыжика, и со вкусом, шепотом, матерился, бросая вслед комьям земли, кидаемым в свежевырытую могилу, выражения, которые не принято употреблять в таких случаях. Священник посмотрел на его бледное лицо поверх очков, крякнул и попросил вывести молодого человека.
Гельх кому-то дал в морду и больше его не трогали.
И Джилли через девять дней возопил: бросай жену, бросай работу, собирай снова ребят и езжай куда-нибудь из этого города непризнанных гениев, шлюх и воров!..
И Гельх через четырнадцать дней возопил: я бросил жену, работу, купил билет в Париж и снова отрепетировал с ребятами нашу ту программу, помнишь, Брат?..
Передай привет Богу, если увидишь.
На улочках Парижа полностью закончилось формирование Джилли. То есть он стал занимать слишком много места в сознании. Он даже начал командовать телом — именно его заслуга в той гиперболизированной мимике и жестикуляции.
«Парижские сезоны» — так позднее будет называться то, что вы придумали там.
Гельх решил во что бы то ни стало стать тем, кого в нем видел его брат — тем, кто будет собирать многотысячные залы. Ну а Джилли это нужно было как наркотик.

Основная партия — баяна и твоего деревянного друга.
Эндрю и Ганс сидят на колонке и вразнобой дирижируют вами. Рыжий костылем, зачем-то вытащенным на сцену, а Шапочка — собственным саксофоном.
Слышно, как люди напряженно замерли, вслушиваясь и перешептываясь. Ждут твоего стона. Подождите немного, еще рано.
Рыжик подносит к микрофону телефон и нажимает какие-то кнопки. Не важно какие, ведь главное — звук.
Пора!
— Мама?! Я в Париже. С деньгами все... нормально. Вчера я даже купил приличной... колбасы.
И Джилли выдыхает в этот момент, выдыхает со свистом, и начинает подражать звукам длинных гудков.

Она была живой. Не такой, как Цисса. От нее этому миру лились свет и энергия, точно в ее хрупком теле заключено было этого слишком много.
В легком летящем платье в персиковый горох, в тот день она дарила себя городу. С улыбкой на пухлых губах прогуливалась по центральным улочкам, забредая в переулки. Купила букетик маргариток и гордо, задрав курносый нос, смотрела на проходящих мимо женщин.
Ее персиковый горох и удивительные зеленые глаза ты сразу заметил, как только она подошла, любопытствуя, на звуки вашей музыки. Почти немыслимо — полсотни народу, а Гельх видел только ее одну, жадно следил за каждым ее движением. Старина, ты уверен, что у тебя не случилось удара на солнцепеке?
Он поймал ее руку, когда она, развернувшись, как и многие другие, собиралась уходить после представления. От неожиданности она выронила букетик и, удивленно хлопая глазами, повернулась к Гельху. От этого взгляда у него мгновенно перехватило дыхание, как у первоклассника у доски.
— Я... я... я люблю вас, кем бы вы ни были.
— Же нэ компран па. Парле ву англе?

Он не понял ни слова, но то, как она произносила букву «р», точно катая виноградную косточку, сводило его еще больше с ума. Дрожащей рукой, на клочке бумаги, он написал адрес гостиницы, в которой проживал в Париже и, не надеясь, что она придет, сунул его ей.
Она опустила ресницы, прочитала и звонко рассмеялась.
На следующий день около двери, на тумбочке, стоял букет маргариток и короткая записка: «a bientot».
Каждый день она каким-то немыслимым способом умудрялась находить музыкантов. Но месяц подходил к концу, Гельх понимал, что вскорости должен будет покинуть Париж и больше он свою парижанку никогда не увидит.
В последний вечер, осматривая то, что накидали люди в футляр от контрабаса, он неожиданно нашел свернутый в трубочку маленький листочек, где знакомым уже почерком были выведены пару слов и несколько цифр.
Два месяца они писали друг другу письма. Он — на ломанном английском, она, судя по всему, на чистом и хорошо ей известном.
А потом она в первый раз к нему приехала, чтобы еще через пять таких поездок навсегда остаться с ним.

Гельх хватается за голову, до боли в висках, вскидывается и протягивает в зал руку, точно прося подаяние. Джилли сжимает пальцы в кулак и бьет по контрабасу. Гельх хватает воздух ртом, обнимая микрофон. Джилли — скалится в зал и сквозь сжатые зубы, невнятно стонет:
— С кем спит твое сердце, этой весенней ночью и когда оно вернется домой?
Про нее он всегда пел только так — с каким-то странным и страшным надрывом.

Она поддерживала его. Блеском в глазах, тем, как дрожали ее губы, когда он пел ей свои песни.
Так, что у него появилось желание что-то делать. Нехилой мотивацией была музыка как таковая, но она... Она сподвигла его прыгать выше головы. Куда-то бежать, как-то крутиться. И всегда ждала. Неважно, откуда, неважно, в каком состоянии Гельх приползал домой.
Наверное, как раз в тот момент Гельх понял, что менеджер ему не нужен — слишком много будет сравнений с братом. Он сам организовывал выступления. С ее незримой поддержки. Советовала, что лучше и уместнее будет спеть-сыграть на том или ином шоу. Джилли не знал, что делал бы без нее.
Она помогала ему. Помогала «держать марку», не опускать руки. Она сжимала за них кулачки, и Джилли-Гельх были благодарны ей за ее существование.
Как раз тогда они, пожалуй, чудом отправились на первые гастроли во всеми богами забытый город, где их диски отчего-то продавались на «ура». Чистая случайность: измятое, написанное от руки письмо со слезной просьбой «приехать». Спасибо за ваше творчество. Будьте у нас!
Джилли чуть не плясал. Гельх улыбался. Она... плакала. Смеялась и плакала. Плакала и смеялась. Висела на телефонах, договаривалась.
Джилли напился в хлам. Ребята пили за них, за то, что они вместе. Гельх пил за нее. Почему-то казалось, что именно она стала тем самым поворотным моментом в ее жизни.
А потом случилось Шоу. Именно так, с большой буквы.
Тогда они и... Ганс, Эндрю и Тони, глубоко вздохнув, молча подстроились под образ Джилли. Тони разорвал свою рубашку до пояса, чтобы на него мог свободно прикрепиться пояс барабанов, которые он к тому моменту освоил.
Эндрю впервые вышел в потрепанном фраке с бабочкой и натуральным безобразием вместо волос. «Пальмочкой».
Ганс только добавил черного цвета во внешний облик. Шапочка, к слову, осталась той же. Зеленого с красным цвета.
Они запомнят его на всю жизнь. Такое не забывается: первый натурально ожидаемый концерт, ждущая публика. Крики из зала: «Джилли, Джилли!..» Кто-то особо ретивый заорал во все горло: «Блю Вэлентайн!» Кричал сильно, до потери голоса.
Драйву хватило на две недели. Ровно до следующего шоу в такой же Тьмутаракани.
Джилли был счастлив.

Нет ничего, кроме щемящего сердце чувства благодарности. Благодарности ребятам, за то, что не кинули. Благодарности зрителям, за то, что слушают. Благодарности родному Кройцбергу, который сделал его таким. Благодарности Циссе, после которой он узнал, что значит любить. Благодарности жене, терпеливо верующей в него.
—Запах земли и привкус безумной любви.
И шепот растворяется в сигаретном дыме и тьме. Он один на сцене, а впереди — никого нет. Это просто распевка. Твоя личная жизненная распевка.

Он и сам не заметил, как все закрутилось-завертелось. Пришлось бросить работу.
Если раньше десять концертов в месяц — это удача, то теперь три в неделю это уже мало. За каких-то три года они записали четыре пластинки, съездили на три сотни концертных площадок, Гельх успел за это время сменить одиннадцать квартир, два контрабаса и двадцать одну шляпу. Ребята смеялись: на тридцатой, юбилейной, должно что-то случится.
В тот-то момент его и не стало хватать на все. Она, так сильно любившая его, все чаще тревожно смотрела ему в глаза, когда он вваливался домой после очередного концерта.
С алкоголем он завязал на тот момент.
Даже дни рождения проходили в аэропортах. В сонном состоянии. Он и не заметил, как ему стукнуло за тридцать.
А они требовали все большего и большего внимания. Все чаще и чаще называли его Джилли. Все громче и громче подпевали. Пачка листов А4 уходила все быстрее и быстрее.
Умер отец. Мать, не верившая в успех, сейчас предпочитала молчать.
Гансу, Эндрю и Тони, кажется, тогда было не лучше — изматывающий график, который строил сам Гельх, боясь отказать хоть кому-нибудь, начал сказываться и на них. Их все чаще можно было найти в гримерке мирно спящими или смотрящими в одну точку, лениво перекидывавшимися какими-то ничего не значащими фразами. Мы движемся на ощупь, спать хочется до тошноты?
И тогда он, будучи на грани нервного срыва, сказал «хватит».
И тогда у Эндрю, буквально через год, родилась дочь. А Ганс женился. Тони... а Тони так и остался старым-добрым Тони.
И тогда — железное правило: не больше трех концертов в неделю. С перерывами в два месяца каждые полгода.

Это был концерт-пустышка. Именно так ты назвал тот период, когда был измучен публикой.
Она — алчущая, ждущая — стояла там внизу, ожидая какого-нибудь очередного спектакля от тебя. Джилли с невообразимой быстротой перебирал аккорды, бешено ударяя по струнам. Кажется, сейчас контрабас развалится от стараний.
— Так не ной, что так хочется спать и, поверь, есть правда в ногах: если же в жизни не выспимся мы, ничего — отоспимся в гробах!
Цена — слишком высока, не находите, дамы с господами?

Соляная кислота — HCl, раствор хлороводорода в воде; сильная одноосновная кислота. Бесцветная, едкая жидкость. При попадании на кожу вызывает сильные ожоги. Особенно опасно попадание в глаза.
Сухая констатация фактов нисколько не помогала Гельху.
Второй муж Циссы оказался весьма нетривиален. Музыкант до сих пор не знает, что же она ему наговорила такого, что он, откуда-то раздобыв хлористого водорода, решился тогда плеснуть его в глаза.
Ведь напророчили же, и правда с тридцатой шляпой произошло это.
Он купил ее еще месяца четыре назад, но только тогда первый раз решил надеть на концерт. Как и всегда, публика была крайне довольна шоу. Потом он заторопился домой, к зеленым ждущим глазам, поэтому сказал ребятам, что поймает такси, а не поедет, как обычно, в их «катафалке». Ребята были не против — они явно задумали завалиться в какой-нибудь бар, чтобы хорошо отметить еще один прожитый день.
В свете фонаря, сонно ловя машину, Гельх рассуждал о том, что его жизнь наконец-таки сложилась. Большего он и не хотел желать. Наконец, желтая машина остановилась, он назвал адрес и его повезли по улицам спящего города. Мелькали огни, приборная панель тускло светилась зеленым, тлели водительская и его сигарета. Мир был полон приятной полуночной неги.
У подъезда стояла темная фигура — он не придал этому особого значения, романтически решив, что возлюбленный ждет свою женщину.
Когда чувствуешь, что глаза начинает разъедать — тут уж не до того, что тебе шипят в лицо. Гельх с остервенением тер глаза, чувствуя, что и кожу рук странно щипет, но тщетно: привычная картинка окружающего не желала возвращаться. Он скинул с плеча контрабас и наощупь начал добираться до квартиры.
В душе была надежда, что придя домой, промыв глаза как следует, все вернется на круги своя.
Она ахнула, когда открыла ему дверь. Позднее станет утверждать, что ничуть не испугалась. Все женщины такие.
Холодная вода не принесла облегчения. Хотелось выть, лезть на стенки от боли, плакать, а она успокаивала его как могла, не проронив ни слезинки, и перевязывала невидящие теперь глаза бинтом. Через сорок минут раздался телефонный звонок.
— Паскудница, что он тебе сделал?! — услышал ты ее гневный голос, с французским акцентом, и протянул руку.
— Гельх, я... я не знала... я не хотела... он пришел... пьяный... и рассказал мне. Я позвонила твоей матери и попросила номер. Прости меня, Гельх, слышишь!.. — но том конце провода раздавались всхлипы Циссы.
— Все нормально. Ложись спать. Это просто страшный сон. Все нормально.
И длинные гудки.
Гельх зарыдал в голос. А она, наверное не зная что делать, выбежала из квартиры и принесла с улицы контрабас. Думая, что в эти секунды он как-то поможет слепому музыканту.

Свет софитов уже не так слепит глаза: Джилли приучился смотреть сквозь них. Стал просить световиков почаще направлять прожектора в зал, стал видеть лица первых нескольких рядов. Иногда — выбирал одно из многих, мысленно придавал ему любимые черты и пел — как ей. Она бы простила ему эту маленькую измену.
— Льда кусок в стакане рома, сигарета в тишине.
Звукарь постарался — в конце песни осциллограф (так, кажется, называется эта адская машина) вместо коротких сигналов издал один, длинный, и затих. Джилли вздохнул в микрофон. Гельх закрыл глаза.

Они все кричали — в один голос. Они звонили по всем возможным номерам, собирали деньги — по счетам, карманам, знакомым.
Смешные они все: не зная даже, сколько может понадобиться, старались найти как можно больше. Загодя.
Потому что сделать больше ничего не могли.
Гельх замкнулся, Джилли молчал. Оба улыбались, когда было нужно, поддерживали разговор.
Но внутри что-то сломалось. Брат когда-то давно научил, что лицо — это важно. Что картинка, одежка, да черт возьми, визуальное сопровождение — то, по чему тебя судят. Хотя бы поначалу.
Гельх просто хотел, чтобы его оставили в покое. Ни словом, ни делом он не показал ни ребятам, ни ей, что ему не хочется, чтобы вокруг него все носились. Забавно: они заботились о нем, он — о них.
Джилли беззвучно орал внутри.
Клиника нашлась довольно быстро. Гельху сделали операцию. Шрамы остались, врачи обещали, что хотя бы часть из них должна зажить. Гельху-Джилли верилось слабо. Они даже не смогли спасти ему зрение, но глаза хотя бы стали выглядеть худо-бедно нормально. Тони матерился.
Ганс, Тони, Эндрю — они сказали, что не станут играть без него. Пока ему не станет лучше — конец цитаты. Гельху хотелось истерично захохотать и вскрикнуть: «Как — лучше?!» Но он молчит.
Через три месяца они дали первый после перерыва концерт. Гельх кожей чувствовал то, чего не было на афишах: слепой музыкант.
Вопреки ожиданиям, публика поддержала его. Ходила на концерты. Но той энергии, которую Джилли привык получать от зала, было мало. Было не то.
Из зала он выходил с чувством отвращения к самому себе.
Иногда испытываешь непреодолимое желание уехать. Оборвать все нити, связывающие тебя с внешним миром. Бросить все.
Иногда ты целуешь жену на прощание, говоришь ребятам, что вернешься через пару дней. Ты не видишь, но чувствуешь их сочувственные взгляды. Хватаешь футляр, и уже в такси отключаешь телефон. Просишь остановиться в первой попавшейся гостинице, наощупь, медленно поднимаешься в комнату, ставишь футляр. Желудок сжимается от голода, горло сушит — ты еще помнишь, как это бывало когда-то давно. Но сейчас все не потому, что нет денег или возможности. Ты просто хочешь так.

Перед глазами — кромешная темнота. Сейчас виной тому не прожекторы, а пресловутый хлористый водород. Сукин сын, ты сломал мою жизнь как раз в тот момент, когда все так было хорошо!..
Ты помнишь партию от и до. От первой ноты до последней. От первого вздоха до последнего.
Петь пустоте — это отвратительно. Как сказал Рыжик? «От этого отчаиваешься».
— Твой солдат покрылся плесенью — почерствел и капельку уменьшился.
Как никогда ты слышишь, что они переговариваются, перешептываются, только мешая. О, неужели, так было всегда?..

Руки трясутся, мелкая дрожь-судорога – это не самое худшее, что может быть. Джилли отставляет холодный наощупь стакан, в котором тихо звякают полурастаявшие льдинки. Ноги сами ведут – в угол комнаты, он неловко натыкается на мебель. Он еще не привык, не выучил, где тут что. Память услужливо подсказывает: в шкафу, в самом углу.
Он достает футляр с контрабасом.
Свет включать незачем. Кожей чувствуется холод, ощущение, что за неплотно закрытыми окнами идет снег. А он даже не знает, первый ли.
Пальцы ищут струны, судорожно цепляются за гриф. «Когда ты в темноте, ты вне морали». Представь, что сотни пар глаз из темного зала перед тобой следят за каждым твоим  движением, за каждым поворотом головы. За выражением лица. Что ты сделаешь, что скажешь – люди ждут. Не подкачай.
Неважно, что через пару дней другой зал так же будет смотреть на тебя – есть только здесь и сейчас. Не подкачай, Джилли!..
Самовнушение  – это плохо. На него подсаживаешься.
Глубокий, сиплый вдох в микрофон: они должны слышать.
— Люди!..
Если тишина – значит, все правильно, значит, можно на секундочку забыться и чувствовать.
— У меня было видение… Иисус спустился ко мне прямо с картинки, которая висит у меня в ванной комнате. Он сказал: «Сын мой, ты знаешь, Я очень. Очень. Очень занятой человек!..» — пауза. Здесь – обязательно – пауза. — И исчез.

Не нужно смотреть. Да он и на самих выступлениях редко когда смотрел на контрабас. Пальцы перебирают струны, нога отбивает ритм.
— … Доктор скажет, что то, без сомнения, лишь весеннее обострение... Не спится! Не спиться!..
И можно кричать. Сейчас – можно.

В Богом забытой гостинице его нашли только через недели две с половинной. Полностью истощенного от добровольной голодовки, в полузабытье, уже практически не способного двигаться. Он все шептал «люди!.. люди!..».
Они — Эндрю, Ганс, Тони и жена — чувствовали, что он уходит от них куда-то в свой мир, где он видел, где был жив брат, где он все еще играл в подвальчиках.
И поняли, что предложив так быстро вернуться на сцену, подписали ему тем самым пакт о разочаровании.
Она выхаживала его. Пела тоненьким голосом, под аккомпанемент Рыжика, его же песни, но только тогда, когда он начинал засыпать. В остальное же время в доме звучал тот голос, который когда-то побудил его играть. Или — любимый Курт. Или — полная тишина.
Пару раз, он хорошо это помнил, приходила Цисса. Она отнеслась к ней... спокойно. Слышал, как они вдвоем на кухне оплакивали свою женскую долю — быть влюбленной в слепого, и быть возлюбленной слепого.
Еще он помнил, как сильно ему хотелось курить.
Наверное, такие маленькие низменные потребности и поставили его на ноги. Желание покурить, желание коснуться снова струн, желание взять ее за руку, желание подышать свежим воздухом хотя бы в окошко.
Они, все пятеро, радовались за него. Так неподдельно.
Гельх и Джилли поняли — не конец света. Вернее, света-то они действительно больше никогда не увидят... но вы поняли, о чем речь.
Он решил: надо просто передохнуть. Уехать куда-нибудь из Германии, в какую-нибудь специализированную клинику, где те, кто в этом знают толк, может быть, если не помогут, то укажут путь, по которому надо двигаться.
Ты ведь в очередной раз, значит, прошел крутой поворот этой жизни.
Не сказать, что целым и невредимым. Не сказать что достойно.
Но ведь средства не всегда оправдывают цель?

Они стояли тесным кружком на улице возле такси. Эндрю прижимает к себе гитару, Ганс придерживает саксофон под мышкой, на шее Тони болтается аккордеон. Гельх не видит этого — но черт возьми, разве нужно снова видеть то, что уже выучено за пятнадцать лет?
— Ребят, давайте... старое-доброе? So long I'll see you, а?
Они наигрывают, вспоминая ноты, она и Цисса притоптывают в такт.
Я... я хотел рассказать вам о плохих днях. У меня было несколько плохих дней, и я хранил их в маленьком коробочке и однажды в сердцах выбросил их за окошко. Тут пошел страшный дождь, взошли плохие дни, которые превратились потом в плохие недели, плохие недели превратились в плохие месяцы, а затем все это дело превратилось в один большой плохой год…
Так вот, послушайте меня! Не храните плохие дни! Сжигайте их! Разрывайте на части!
Джилли поет, наверное, так, как не пел никогда в жизни. Перед невидящими глазами мелькают кадры — стоп-кадры их общего прошлого. Гельх улыбается, хрипло вытягивая финальные строки.
— Да, и вот еще что: не забудь прихватить с собой в могилу доллар, детка.
… занавес, леди и джентльмены, занавес.

11. Сексуальные предпочтения персонажа:
Жена

12. Связь:
ЛС

13. Планируемая интенсивность посещения форума:
Каждый раз, как только нащупаю нужную кнопку. Раз в два-три дня

+8

2

Милости просим, герр Гельх Шварц. Приятного отдыха, мы Вам рады.

0


Вы здесь » Приют странника » Регистрация » Гельх-Джилли Шварц