Приют странника

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Приют странника » Маскарад душ » Золото августа


Золото августа

Сообщений 1 страница 6 из 6

1

30 лет назад...

Август - самый лучший месяц в году. Его спокойное и почти нежное знание конца лета располагает к себе так же тепло, как и то, что в воздухе уже чувствуется дыхание осени. Но все же, жарко. Даже душно, учитывая этот влажный туман утром, не рассеивающийся даже ко времени, когда солнце уже высоко в зените. Отдохновение душе и телу приходит, лишь когда небесное светило неумолимо начинает скатываться под горку к горизонту, доверяя его раскрытым объятиям, как самому себе.
В машине зато ехать по дороге чуть менее тяжело, чем тащиться по солнцепеку на этом пустынном шоссе - ветер, врываясь в распахнутое окно, щекочет и перебирает волосы, вырывает слезы из глаз, раздражая их, но при этом дышится куда как легче - кондиционер в машине - благо. Да и кожа не так сильно липнет ко взмокшей от пота одежде (или наоборот - одежда к коже?). Словом, жизнь по сути, прекрасна.
Если повернуть голову от окна и перестать созерцать однообразный, в общем-то, пейзаж залитых золотом пшеницы полей, то можно увидеть, как улыбается рядом на сидении соседский мальчишка. Черт, я даже не знаю его имени, лишь то, что все во дворе зовут его Док. Но мягкие, такого же пшеничного золота как поля вокруг, уже отросшие чуть больше необходимого (будто он забыл подстричься вовремя) волосы точно так же, как и мои, теребит ветер. Играет лучами заходящего солнца в его волосах так же, как в моих, только темных; ветер прячет солнце то в одной пряди. то в другой, то причудливо теребит их, отраженным от "короны" волос сиянием озаряя светлую голову. А когда Док оборачивается и весело комментирует что-то, что промелькнуло снаружи, его серые, будто те облака на горизонте (верно, будет гроза) глаза спрашивают куда как больше, и говорят о том, чего никогда не произнесут уста. И вот странность - когда он смотрит так вот, глаза в глаза, кажется, что его веселье будто смывается разом, глаза становятся совсем не детскими. И даже не взрослыми - будто маленький пришелец с другой планеты с неведомым мне жизненным опытом в тысячу лет. Но стоит ему отвести взгляд, как видно, что он более, чем весел. Парадокс.
Я снова поворачиваюсь к своему окну слева от меня и провожаю взглядом только что пронесшийся фермерский домик. Среди этой бескрайней степи он кажется совсем одиноким. Но вот и его косая крыша скрылась за горизонтом, а облака, что еще недавно были так далеко, уже грозят раскатами грома и высвечивают над головой причудливые узоры молний. И солнце все еще прыгает с прядки на прядку в волосах Дока.
Машина начинает замедлять ход. И это плохо... почему вдруг?

+2

2

Нат любил лето. Любил жару нидерландских летних месяцев, когда они жили не на Бонайре, и, несмотря на собственную хрупкость (чтоб не сказать – хлипкость) на удивление хорошо европейскую жару эту переносил – другие голландские дети и взрослые стонали и жаловались, отдуваясь и потея, когда Урк накрывали обширные антициклоны, а младший Гринберг знай себе сидел во дворе дома на самом солнцепеке.
Нет, конечно, Натти тоже потел, но даже ощущение влаги на коже ему нравилось, оно так чудесно сочеталось с раскаленной – не дотронься! – синей кожей колясочной спинки, сиденья, подлокотников, с невидимыми горячими ладонями солнца, сжимавшими тонкие, слишком тонкие для десятилетнего, щиколотки мальчика, стискивали, будто в объятии, плечи, равномерно давили на лоб и щеки, туго припекало выгоревшую до состояния беленого льна макушку. Это было восхитительно, и даже то, что светлокожий мальчишка зверски обгорал и вечером приходилось смазывать покрасневшие части тела кремом, и кожа так саднила всю ночь, что больно было ворочаться, а потом нельзя гулять дня два, тоже казалось правильным и хорошим.
Это американское лето тоже принесло ему много радости, и август же еще не осень, это просто нотки прохлады и мягкое тепло. Вот эта поездка на машине, вместе с соседом Корбеном – тоже была радостью, неожиданной, а оттого еще более острой. Натаниэль и сам не ожидал, что родители так легко и быстро согласятся отпустить его покататься на машине с отцом Корбена.
Не высказать, как маленький Док любил вот так нечаянно путешествовать! Сказать по чести, это удавалось ему нечасто – хотя за десять лет своей коротенькой жизни маленький Гринберг бывал во всех почти местах земного шара, но… что увидишь из самолетного иллюминатора, или из окна поезда, автобуса, такси? Не так уж много… и все это – лишь отделенные стеклом пейзажи, которые тебя словно бы и не касаются, видишь ты их – и скажи спасибо. Иное дело – когда они катались с ребятами по Урку, или с новыми приятелями по такому же маленькому, да что там, крохотному городку в Вайоминге, где всей семьей Гринберги гостили у дальней родственницы матери – владелицы магазинчика. Манвилл был уже излажен вдоль и поперек, и знаком до последнего куста репейника на пустыре возле заброшенной фабрики и последней скирды сена на окраине.
Сейчас Нат был в полном восторге – ведь так же здорово ехать в открытой машине, когда теплый ветер треплет нестриженные мягкие пряди, упруго гладит по щеке, когда почти рядом, в каком-то метре он шевелит спелые уже колосья, когда…
− Ой, смотри! − так и подпрыгнув на сиденье, вскрикнул улыбавшийся во весь рот мальчишка, невоспитанно показывая пальцем на трех пушистых серых коз… и одного козла, что безбоязненно подошли к изгороди, и наглыми глазами уставились на едущих в машине, которая, кстати, начала замедлять ход, будто бы для того, чтобы Нат хорошенько рассмотрел рогатых-бородатых.

+2

3

“Почему остановка? Ведь так приятно было ехать и никуда не сворачивать. Кончился бензин? Или что? И почему Док вдруг у меня на коленях?”
Хотя я знаю, что его придется нести, это меня не тревожит. Беспокойство зреет на иной, куда как более благодатной почве - в городе, где вдруг остановилась наша машина (а ведь только что было чистое поле вокруг и козы!), нет ни души при полном наборе всех положенных ему звуков. Очень осторожно я открываю дверь со стороны, где сидел Док, выглядываю наружу, приложив к губам палец в знак молчания и осматриваясь - тихо. Почему-то мы должны быть очень тихими. И у меня, как у любого ребенка в момент инстинктивно осознаваемой опасности, даже если это "чудище" под кроватью ночью в темной спальне, тут же зашкаливает сердцебиение от того, что я вижу совсем недалеко от автомобиля.
- Нам надо в реку.
Уж не знаю, почему я это сказал, да только колени так дрожат от страха, что кажется, будто смогут выбивать чечетку, потренируйся я еще пару минут. Руки тоже действуют будто независимо от меня самого и моих желаний - прихватывают корзинку для пикника с переднего сидения, осторожно подхватывают Дока под колени и плечи, а сознание дает волю ногам, чтобы те, пнув дверь, открыли ее шире, и вот уже я сам кое-как вываливаюсь со своей совсем легкой ношей на жаркий, почему-то пахнущий свежим хлебом асфальт.
"Почему он такой легкий?" - мысль, посетившая меня, пока я нес Дока, что был невесомее корзинки с едой, однако, тут же испарилась, потому как река, что была сразу под моими ногами, была спасением сейчас. А позади тучи уже сгущались, превращаясь в то, что невозможно описать словами - в один сплошной и неясный комок страха.
Шаг - и я даже не лечу, а будто на парашюте, очень медленно опускаюсь в воду, и вот уже дышу в ней вполне свободно, наблюдая спокойствие и прохладу, что царят здесь. И мальчик на руках давно уже спит - кажется, с того момента, как мы вышли из машины. Мгновение, и выдох становится привычным, таким же, как и на суше, ничуть не доставляя паники в ум и сердце. А над головой все темнеет и сужается полоска неба, будто ее, беззащитно голубую пожирают давно забытые чистильщики прошлого из книг Кинга - лангольеры. Правда, я прекрасно знаю, что это не так, но...
Я прижимаю к себе спящего Дока и вжимаюсь в длинные водоросли, скрывающие наши с доком души. Да, это облако несет в себе нечто, что заставляет первобытные инстинкты всплывать со дна душ и возобладать над разумом. Страх более сильный, чем детское любопытство, заставляет даже прикрыть глаза, дабы не дразнить эту Тьму над головой светом души. И лишь тихое биение сердца Дока на руках еще позволяет чувствовать. что оба мы живы. Сверху Тьма начинает двигаться на Запад, открывая голубое, чистое, манящее.
- Док... - пузырики из моего рта так смешно и забавно, даже весело устремляются серебристо-голубой стайкой вверх. - Док, проснись!

Отредактировано Корбен Бреннер (23-04-2012 10:58:12)

+2

4

Прежде коз Натти не видел, и смотрел на них во все глаза – и они смотрели, так странно, так внимательно, что мальчик успел рассмотреть – глаза у одной, самой рогатой, желтые-прежелтые, светятся, как лампочки в гирлянде, да еще и… маленький Гринберг видел один раз такую штуку – черную спираль в желтом круге, которая вращалась, и… завораживала… и сейчас завораживала. Нат не мог  отвеасти взгляда от нее, ему стало страшно, очень сильно закружилась голова, так что даже затошнило, а нарастающий звон стал оглушительным, из поглощающей мальчика тьмы раздались голоса.                 
…Это же какой-то инопланетный корабль! – крикнул рыжий Адриан Мейер, выдирая из пробоины расколовшегося, будто огромное железное яйцо, корпуса полуметровый кусок нетолстого кабеля в чёрной изоляции, раздвоенного с одного конца, как оказалось, когда он оторвался от чего-то там, к чему был прикреплен. − А теперь бежим!
Загорелый голенастый Яспер Тис толкнул коляску храброго еврейского мальчика, который завороженно пялился на помятый, прикопченный, но кое-где все равно блестящий серебисто окуглый бок того, что явно упало очень свысока:
Ходу, Нат! Тебе что, не страшно? А вдруг там еще кто-то выжил и вылезет сейчас, весь такой в щупальцах? – Яспер снова толкнул коляску, − Давай двигай, я тут не останусь.
Нат с трудом отвел глаза от металлической громадины, послушно нажимая на кнопку джойстика. Коляска рванула назад, потом выравняла ход и развернулась, но младшему Гринбергу трудно было перестать оглядываться на то, что торчало целым холмом из болотистой почвы. Грачонок Тис между тем догнал рыжего товарища и сердито буркнул, показывая глазами на кабель:
Выбрось эту штуку! – рассердившись, высокий парнишка даже стукнул Ади по руке. − Выбрось, говорю! Ты чо, дурак?! Мы же не знаем, что это за хрень!
Не выброшу! – вдруг заупрямился рыжий, который обычно всегда делал то, что говорил ему Тис. − Я лучше… лучше Нату его отдам! – и вывернувшись из-под загребущей руки Яса, вновь потянувшегося к кабелю, сунул тот на колени к мальчику в коляске. − На, не потеряй!     
Натанниэль замер от восторга, не в силах даже поверить и опасаясь потрогать чудесный предмет, настоящий инопланетный артефакт, ну и что, что имеющий вид самого обычного толстого провода. Ведь его же откуда выдрали? Из рухнувшего космического корабля! Конечно, он необыкновенный! Как здорово, что вместо того, чтобы выбросить, его отдали мне! – отважившись, Натти прикасается к пластиковой оплетке. Серебристые искры, сорвавшиеся с металлических «усов» в этот момент, рассыпали свой светящийся пунктир уже в нахлынувшей тьме, а Нат, окутанный ею, очень отчетливо понимает, что предмет и впрямь волшебный: как только это произошло и пальчики умного еврейского мальчика сомкнулись на гладкой пластиковой коже двуглавой змейки – все его желания стали немедленно сбываться. Вообще все – вольные и невольные, важные и пустяковые, выстраданные и мимолётные. Когда Нат это понял, пришлось быть крайне осторожным, дабы их исполнения не повредили другим.
Очнувшись на несколько секунд, почему-то на коленях Корбена, он понимает вдруг, что и поездка в Майнвилл, и эта прогулка по полям – тоже исполнившиеся желания, принесшие только хорошее… − Натаниэль кивает, показывая, что понял друга, знаком призвавшего к молчанию, просто доверившись – так надо, раз Корбен так думает, обнял его за шею – двумя руками даже! – чувствуя, как снова засыпает, проваливаясь в золотисто-черную засасывающую воронку.   
…Лунный диск впрыгнул в небе вперёд, как спущенный с резинки шарик, и тут же отскочил назад, уменьшаясь. На горизонте к ночному светилу взметнулась странная, прямоугольная волна, будто синяя лента моря  собралась прицепиться к перламутровой пряжке луны. Украшенное узкой каймой пены морское покрывало сдёрнулось с берега. Вода уходила, и уходила далеко. Дальше, чем во время самого сильного отлива, обнажая не только песок побережья, но и заиленные камни дна, тысячи лет не видавшие звезд…
Мешанина забытого... помнилось только одно, самое значительное  – видимо, он уже совершил какую-то роковую ошибку – день, а видны звёзды в чёрном небе. И Нат знает, что вот это – потому, что на Земле больше нет атмосферы.
Почему я сам не чувствовую удушья? − отстраненно удивился мальчишка. − Может, мне уже не надо дышать, чтобы жить, может, я бессмертен?
Он не чувствовал вообще никаких неудобств, кроме вины и дикого стыда, от которого пылали щеки.
Что ж я натворил?!!
И всей душой Нат пожелал, чтобы небо по-прежнему было голубым. Живым, а не черным и мертвым. И едва мальчик захотел этого – с противоположного края неба пошла гигантская волна, голубая с белым, пенным краем кипящих облаков – на черное звездное небо будто стало натягиваться голубое одеяло атмосферы. Волшебное зрелище!..
Док… − доносится до натова слуха, и мальчик понимает, что его немножко трясут, − Док, проснись!..
Он открывает глаза и видит что-то веселое, круглое-серебристое, упругое, устремляющееся к небу. Похоже на… на пузыри? – инстинктивный вдох раздирает легкие кашлем от попавшей в дыхательные пути воды.

Отредактировано Натаниэль Гринберг (17-12-2012 20:39:41)

+2

5

Док задыхается. Почему?! Ведь сам я делаю вдох за вдохом и не чувствует разницы между водой и воздухом. Но инстинкт дергает вверх, а сам я дергаю его за тонкое, хрупкое и будто совсем сухое запястье и тащу наверх, туда, где переливается серебром солнце. “Почему именно серебром? Солнце ведь золотое…”, - мысль не успевает оформиться до конца, когда они выныривают на поверхность, но… воздуха нет. Все та же вода, а сверху давит нечто, очень похожее на пленку. будто вода стала резиновой, или какой-то странный тягучий лед не дает вырваться на свободу. Пришлось нашарить в кармане старый перочинный нож, доставшийся еще от деда. Во многий местах поцарапанное, чуть подернутое окислением лезвие прорезало пленку, будто масло, двое мальчишек вынырнули на поверхность, кашляя и пытаясь схватить как можно больше воздуха.
Почему я не замечал, что дышу водой, что она заполняет легкие? Горло и грудь выжигает огонь, каждый вдох заставляет зато двигаться к берегу, которого не узнаешь.
- Держись за мою шею, Док! Крепче держись!
Пришлось плыть на спине, периодически поглядывая в сторону тревожно белеющего берега, напоминающего айсберг, о которых рассказывали в школе, или ледяные поля Ан-тарк-ти-ды. Красивое слово, но пугающее. И внутри все тоже сжалось от страха, что даже если они сейчас доберутся до берега, то он нас встретит совсем неприветливо. Но выбора нет - и близко не видно того откоса, с которого они шмыгнули в реку.
“Точно! Мы же прыгнули в реку! А тут целое озеро! Или море вообще… или океан! Ох…”, - в этой воде плыть было легко - она сама выталкивала на поверхность, ласково и тепло обнимая со всех сторон, нехотя, но отпуская своих пленников. Да и та пленка будто растворилась, она больше не мешала.
Стало неожиданностью, что рука на очередном подводном взмахе наткнулась на абсолютно гладкую поверхность. “Берег? Так быстро? А казался таким далеким…”, - я развернулся, изумленно оглядывая абсолютно ровные края берега - будто в бассейне, который я видел у богатых соседей. Только плиток кафельных нет - лишь ровная, белая поверхность с абсолютно правильной гранью.
***
- Залезай, Док! - подсобив парню, Корбен вытолкнул его на эту гладкую и почему-то теплую, будто от солнца нагретую, поверхность, а затем и сам, подтянувшись на руках, залез и навзничь опрокинулся, глядя в безупречно голубое небо. Что происходит? Чужое небо, ни намека на их город и даже запахи вовсе не августовские.
- Док? Ты как, живой вообще? - он повернул голову к парню и тут же взглядом уставился на что-то за его спиной. Глаза распахнулись от удивления, он во все глаза рассматривал нечто… нечто грандиозное. - Это… это что за ерунда?! Ох…
За спиной Дока возвышалась стена… нет, вернее, две стены, высотой с Нью-Йоркские здания, высоченные и скребущие крышами небо. Или даже еще выше. Ровный коридор из двух гладких, матовых поверхностей поражал воображение. Он заворачивал куда-то вправо и.. исчезал. Будто справа и нет ничего. Край мира, да и только. Корб закусил губу и икнул. Слова закончились, а страх выместился любопытством и крайней степенью удивления.
- Док, ты видишь то же, что и я? Или у меня совсем не все дома теперь? - он снова икнул и облизал губы.

+2

6

Дышать нечем, нечем дышать!.. – это была даже не мысль, а сплошной, охвативший все существо мальчика ужас, все остальные мысли убивший на корню, так что и без того большие серые глаза стали просто огромными, на пол-лица, и совершенно пустыми. Вообще-то, только в кино отважные (ну ли везучие очень) герои, утопая, пускают огромные пузыри и даже что-то пробулькать вразумительное пытаются, жестами объясняются, и потом эдак бодренько всплывают, как поплавки. По всем же законам суровой реальности зрелищное пускание пузырей фатально – рефлекторно человек делает сначала не выдох, а вдох, вода заполняет лёгкие, и аминь.
Нат задыхался. И те судорожные движения, которые пыталось выломать из себя его худенькое тело, никакими осмысленными жестами, конечно, не были – просто тщетной попыткой выплыть, но если бы Корбен не ухватил за руку и не потянул, маленький Гринберг, при всей жажде жизни, так и утоп бы, ведь это самое тело, хоть и извивалось немыслимым прежде образом, все-таки не слушалось его в достаточной для спасения мере. Грудь уже рвало тяжелой распирающей болью и кашлем… но это как раз не было ощущением незнакомым. 
Нат задыхался каждую весну. В самую лучшую пору года, перед тем как в округе благоухающими облаками белоснежной пены зацветали яблони, мальчишка начинал потихоньку помирать – грудь сдавливало и дышать было нечем. Кашлять он не кашлял, просто становился вялым и слабым. Врачи, сколько ни бились, ничего определенного по поводу этих псевдоастматических приступов сказать не могли, на что аллергия – не выяснили, и бронхорасширяющие препараты помогали едва-едва. Отец выносил его на руках в сад, и тоскливо посматривавший на окружающую красоту мальчишка висел, как мокрая тряпочка, положив подбродок на папино плечо. Дождливой и листопадной осенью ежегодно повторялось то же самое. Натаниэль не знал, что, возращаясь домой и уложив сына, неунывающий обычно Барт плакал, стоя у окна, и шептал в небо: "Господи, неужели даже такой жизни тебе для него жалко?".
Натти болтался рядом, пока подросток возился, доставая ножик и вспарывая им странную пленку на поверхности воды, завороженно и тупо глядя на почти незаметное колыхание толщи прозрачной влаги. Ему… виделось кое-что, но мозг не принимал картинку, которую видели глаза: ячеистую структуру вдалеке, похожие на арабесковую обложку арабских сказок перекрестья голубых балок за прозрачным остеклением, о которое расплющивались бледные ладони и лица с огромными черными глазами, в обрамлении веющих тонкими водорослями длинных голубых волос.
Он не понимал, что видит, картинка сразу ушла в память, минуя разум, когда наконец-то мальчики вынырнули. Вот уж тут Натти кашлял, так кашлял!.. Скорее инстиктивно, чем услышав и поняв, что говорит Корбен, схватился за него младший Гринберг, именно за шею, каким-то чудом пытаясь грести правой, неработающей рукой. Он плыл! Почти по-настоящему плыл не в бассейне, а в море!.. или… где?..
А где речка? – после долгого вообще-то перерыва оформилась в вопрос первая мысль. – Это лед? – но, шлепнув и обильно облив гладкую белую поверхность, ладошка легла на теплое, и вторая тоже. – Лед же теплый не бывает?
Кое-как, постанывая, неловкий (хоть и храбрый!) еврейский мальчик выполз на бортик, да и то потому только, что старший товарищ сперва его снизу толкал, а потом сверху за подмышки тащил. И замер вот так – заливая натекающей с мокрой насквозь одежды водой скользкую от гладкости, белую, жесткую поверхность, опираясь ладонями и согнутые локти выставив высоко, как кузнечик коленки, и все еще мелко покашливая. 
– Живой, – Нат поднял голову, отлепив щеку от… кафеля?.. но на нем не было бороздок-швов. – Живой, – снова распахивая глазищи, повторил он неуверенно, потому что тоже наткнулся взглядом на не менее гладкие стены до неба и пустоту за ними. – Не все дома?.. – от потрясения он только и мог, что попугайничать. – А-а... где дом, а?.. а мы где?.. – растерянно-умоляющий взгляд переместился на лицо Корбена.

Отредактировано Натаниэль Гринберг (16-10-2013 18:54:07)

+1


Вы здесь » Приют странника » Маскарад душ » Золото августа