Приют странника

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Приют странника » Будущее » Когда достиг дна, снизу постучали


Когда достиг дна, снизу постучали

Сообщений 1 страница 11 из 11

1

Действующие лица: Рэймонд Скиннер, Гельх Шварц.
Место действия: кафетерий.
Время действия: 24-го декабря, 17-22:00

Что такое почти три месяца?
Постоянные звонки: Швейцария-Германия. Снова Германия. Снова Швейцария. Потом — Франция: она ездила к родителям. Постоянное пополнение информации о том, что и кто как звучит, как пахнет, как двигается. Много нового — и оставшиеся органы чувств работают на полную катушку. Память тоже не оставалась в долгу у чувств, уже безошибочно выдавая куда повернуть, где стена. Постоянный голос Джилли в голове. Он говорил-говорил-говорил. Много, часто и громко. Как никогда громко и часто. Не шипел, не хохотал, не делал разрозненные замечания. Именно говорил — за обоих.
Тридцатник с половиной стукнул по голове разводным ключом, кстати. По семилетней традиции Шварц сыграл сам себе «don't worry, be happy», сломал старый смычок и забил, специально для этого привезенным, табаком сигарету.
Ведь давно известно: нет лет — вот гениев секрет.
Гельх Шварц планировал уезжать. Он научился не просто ценить слепоту — понял, что слепота это не ущербность. Понял, сколько приобрел от нее. Научился не просто ловить волну настроения человека — научился чувствовать людей. До краев, без остатка. Малейшие изменения, малейшее чувство, малейшая эмоция.
В Гельхе Шварце с новой силой зажглась искра жизни, которая потухла, когда ослеп. С новой силой била ключом энергия, когда-то сносившая все на своем пути. С новой силой возникло желание бить тыльной стороной ладони по боку контрабаса.
Две стороны одной медали: Шварц снова получал неимоверный кайф от жизни в целом. Без мелочей, без интересных людей. Просто, как когда-то. Шварц вконец стал безумным. Вернее, ему так начало казаться — Джилли стал занимать слишком много места.
А что там делают, когда кажется?
И надвигающийся праздник — в тему к этому «кажется».
Jesus, ты ведь помнишь, что когда напьюсь — нахожусь на твоем месте? Так что извиняй, я который год подряд праздную рождение Джилли в твой день.
Первый раз Гельх Шварц нашел это место, ориентируясь на запахи и звуки. Не так давно — недели две назад. С удивлением, резко остановившись в коридоре, понял, что помимо привычных уловил запахи кофе, чая, горячего молока, сладкого теста. Звяканье грязной и чистой посуды, всхлипы кофеварки, жужание миксера, звон монет и пикание кнопок при введении пин-кода кредиток.
И конечно — голоса. Низкие, высокие, приятные и режущие ухо, мужские, женские, требовательные и вежливые. Разные, но, как и когда-то — любимые, одни из самых любимых, звуки. Визитные карточки, по которым судил.
Нынче, в день рождения Джилли, Шварц пришел в кафетерий порадовать его. Дать Джилли насладится подслушанными разговорами. Сбить свежепоставленную, пахнущую детством Гельха, елку. Долго нашаривать кредитку в кармане, оставленную в комнате, и махнуть в конце концов рукой.
Темные потертые джинсы, черный пиджак, серая футболка, кроссовки. И — шляпа. Я такой, какая вы, публика.
Первый попавшийся стул — выбирать-то не из чего, по сути. Впрочем, чем плох первый попавшийся? Это более чем интересно: кто сидел на нем до Шварца, что пил, о чем говорил с собеседником, забрал ли зубочистки или нет? Ну и самый интересный вопрос: что привело предыдущего человека сюда?
Вытянуть ноги вперед, положить локоть на спинку, полностью расслабиться.
Закурить.

Отредактировано Гельх Шварц (01-02-2012 01:00:55)

+3

2

Многое ли может произойти за три месяца?
Если «лето – это маленькая жизнь», то почему бы ею не стать и почти всей осени вместе с началом зимы? Хотя… наверное, целой жизнью называть этот период Восьмой бы не стал, а вот куском её – почему бы нет. Против факта не попрёшь же – прожил он эти месяцы, причём прожил здесь, в Приюте. И надо сказать, бывали времена и похуже.
Конец октября и ноябрь, правда, прошли в полубессознательном, а потом полусонном состоянии – знакомый, но нерадостный, мягко говоря, хоровод, по напряженности и призрачной грозности похожий, пожалуй, на Дикую Охоту – тягостное ожидание операции, неостановимо подползший-примчавшийся «день Х» (именно «х», а не «икс»), потом мерцающе-смутные послеоперационные дни… В общем, даже собственный день рождения прошёл в размытом мире боли и полусна, Скиннер, только окончательно придя в себя, через неделю примерно, сообразил: мать моя женщина! – мне же стукнуло тридцать три! Возраст Христа, такие дела… Впрочем, с переменой циферки в числе прожитых лет ни сияния золотистого вкруг тёмного его темечка не разливалось, ни лопатки не зудели от прорезающиеся крыл, да и вообще – особого духовного просветления, к счастью, не замечалось, а заметилось бы – Восьмой перепугался бы, пожалуй. Не хотелось ему ни нимба, ни крылатости, ни… отрыва от грешной земли. Ценил он свою на ней укоренённость, что поделать.
Но сейчас почти все тревоги медиков и самого Скиннера были позади, даже очередной приступ бронхита, который вполне мог прилипнуть, как результат вынужденной малоподвижности после операции, как-то… не образовался, обошлось. Может, хлопотами этих самых приютских медиков, а может, от здорового воздуха высокогорной зимы, которая уже вовсю укутывала местность мягкими перинами снега, сверкающего на солнце переливчатыми блёстками.
Это Рождество получилось «белым» − не так уж часто оно бывает таким для шотландца. Да и вообще, этот праздник Рэй любил. За… свет среди самой глухой зимней тьмы, за тепло и укромность, домашность этих дней, за мягкое мерцание ёлочных игрушек, за запах еловой смолы и хвои, имбиря и мёда в глинтвейне, за разноцветные огоньки гирлянд, любил со светской стороны, потому как христианин из Скиннера получился никакой. То ли делали его таковым неаккуратно, то ли поздно начали… ибо окрестили Рэй-тяна в то время, когда другие дети уже готовятся к конфирмации – десятилетним. Родители, работая в государственной школе, никаким боком к религии не принадлежали, бабушка была формально-православной, но, как бывшая гражданка Cоветского Союза, в целом разделяла постулат про опиум для народа, и всё больше благодарила окрестные холмы да речку, когда ходила полоскать бельё по неистребимой своей привычке, чем Матерь Божью и Господа. Так и остался бы Восьмой беззаботным нехристем, не примчись из Пейсли в гости отцова тётушка с материнской стороны, ревностнейшая католичка, с возмущёнными воплями: «Что ж вы губите ребёнка?! Да он же потому у вас и хворает без конца, что нет у него защиты и божественного покровительства!». Довод, что и говорить, попал родителям в незажившую рану: целых полтора года до этого первенец тяжело болел – начальная стадия туберкулёзного процесса, бронхоаденит – заболевание серьёзное, лечили мальчишку весьма интенсивно, и, надо сказать, успешно. Но… тетушке уступили, так, на всякий случай. Она лично и готовила Рэймонда (только так и зовя его) к принятию таинства. Когда пару недель спустя после крещения медики официально объявили его совершенно здоровым и диагноз был снят, тётя Мэри торжествовала. Что там двадцатимесячная химиотерапия, физиотерапия и режим – вот целых два раза исповедаться и причаститься – это да! Впрочем… когда внучатый племянник, вырванный из лап диавольских, остался без духовного попечения этой героической женщины, всё вернулось на круги своя: семейное здравомыслие победило, навалились заботы с рождением младшего брата, о котором нужно было (и хотелось) заботиться куда сильнее, чем ходить в церковь, вдобавок Рэй-тян как раз поступил в додзё сэнсея Масудзо, и правила Буси-до оказались гораздо лучше усвоенными, чем катехизис. «Разум, человечность и смелость – стремиться к чему-то более возвышенному нет необходимости», − эту заповедь Восьмой помнил всегда, и потому в подвижники какой-либо веры не рвался.
Снег, падавший хлопьями за окном кафетерия, завораживал. Сидевший боком к окну Скиннер, неэтикетно поставив локти на стол, согревал дыханием замёрзшие после прогулки, сложенные в замок руки, смотрел на плавно и затейливо кружившиеся в безветрии белые пушинки, на отражения лиловых и жёлтых гирляндных лампочек и ждал заказанный кофе. Официантки уже не спрашивали, какой, успели уже запомнить, что черный и сладкий.
Поэтому, увидев в слегка гравированном морозными, но уже оплывающими узорами зеркале стекла почти свершившееся падение ёлки, а точнее – смазанного роя поехавших вбок и вниз огоньков, и чуточку позже уловив шевеление на соседнем стуле, давно и без труда сохранявший выбранную позу Рэй нехотя повернул голову и посмотрел на присоседившегося на свободном, (отодвинутом с того самого места, которое занимала коляска), стуле невзрачного мужичка в шляпе. Молча улыбнулся. Глядя на то, как тот удобно умащивается на стуле боком, не торопясь, закуривает, с удовольствием вдохнул запах сгорающего табака… и кивнул официантке, наконец-то поставившую перед ним по-домашнему большую, толстостенную фаянсовую чашку восхитительно пахнущего кофе.
− *La ringrazio molto, Chiara.

__________________________________
* Большое спасибо, Кьяра.

Отредактировано Рэймонд Скиннер (15-02-2012 15:44:09)

+2

3

В качестве аперитива — послушать кофеварку. Шипение кипящего молока и воды. Принюхиваться к запахам разных сортов чая. Ни Гельх, ни Джилли не были ценителями и не разбирались. Могли только отличить черный, зеленый и ароматизированный. Даже как-то жаль, что в детстве научились различать несколько иные сорта иного.
Затянуться, оставив дым в легких. То есть — задержать дыхание секунд на десять. И Шварц знал точно — после этого выдохнет лишь намек на табачное облако.
Когда-то он жалел, что никогда теперь не сможет узнать какой снег «первый». А все оказалось в разы проще — если каждый день открывать окно и проводить рукой по внешнему подоконнику. И сейчас, сидевший Шварц, точно знал — снега в этом году на Рождество много. Ладони с утра слепили тугой снежок и разбили его о дверь в комнате. Не забудь, кстати, что там теперь лужа.
Найти рукой пепельницу — провести большим пальцем по краям с выемками. Чтобы удостовериться в собственной правоте. Стук-стук — дурацкая привычка стучать сигаретой о край.
Основное блюдо — прислушаться к собственным ощущениям. Коктейль из Гельха и Джилли. Наблюдать, как каждый пытается выйти на первый план.
Гельх, у него нынче праздник.
Джилли фыркнул. Шварц, еще и ты решил отделиться от нас двоих? Не слишком ли нас много?
Так вот собственные ощущения Шварца были противоречивыми. В равной степени хотелось быть и слепеньким творцом, и придурковатым безумцем.
А на десерт — услышать мужской баритон. Он-то и вывел из коматозного состояния. Приятный. Звучный. Заинтересовавший. С незнакомыми словами. Повернуть голову на голос и сдвинуть шляпу чуть на затылок.
В выцветших пустых глазах сейчас без труда можно было различить любопытство.
Затянуться сильно, чтобы зря не расходовать сигарету. Подбородок вверх — выдох. Подбородок вниз — заговорить. Сиплым, надтреснутым, режущим слух, наждачным голосом.
— Я не мог тебя где-то слышать, Дон Кихот?
А сам прекрасно знаешь, что не мог. Не смог бы спутать.
Одно из самого сложного, чему пришлось научиться — ориентироваться во времени. Часы стали бесполезными, день и ночь перестали существовать. Шварц всегда находился в «сейчас», никогда теперь — «потом», «утром», «завтра». И, если раньше, еще до, приходилось напоминать себе о «сейчас», то теперь необходимость отпала.
Дни и ночи слились воедино, сутки стали бесконечными. Любовь к жизни — теперь тоже без конкретики.
Судя по усталым голосам, по настойчивому звону посуды, по отсутствию клиентов — вечер. Если вспомнить женский голос в трубке — «точное время: восемнадцать...» — вечер поздний.
Что ты тут делаешь в это время, приятель?
Потушить сигарету и встать. С удивлением натолкнуться на что-то большое и громоздкое, запнувшись. Стул?
Наверное, остатки беды — то, что Шварц так и не стал покупать себе джентльменский набор слепого. Собак, черных очков, палочек...
Его самого — слепота не напрягала. А вот окружающие сразу начинали мяться, когда видели этот самый «набор». Реакцию — свою и других — на калек он помнил хорошо.
Ухватиться за «большое и громоздкое», неловко обойти слева, нащупать рукой следующий осязательный островок. Гельх сосредоточенно анализировал, Джилли не менее сосредоточенно желал познакомиться.
— Дьявол бы побрал их баррикады. — Наклонившись, провести рукой по сидению и сесть. Протянуть раскрытую пачку в сторону звучавшего ранее голоса. – Ни пройти, ни проехать.
По выработавшейся привычке — искать «взглядом» источник звука.

Отредактировано Гельх Шварц (09-02-2012 15:27:37)

+2

4

Затишье после обеда и перед тихим часом, который для Рэймонда что был, что нет, потому как никогда он не спал днём даже под угрозой расстрела, и верно могло считаться затишьем – в малолюдстве ещё не отобедавших, (а таких в зале кафетерия сидело совсем чуть), и официантки бегали не так шустро, и посуда звенела глуше. Короткий, совсем короткий, оттого что ещё и пасмурно-снежный, предрожественский день угасал – едва сровнялось половина третьего пополудни, а за окном уже темнело, а на подступающей мягко с улицы черноте долгой-долгой ночи отражения зала и посетителей виделись чётче, чем сам зал и посетители.
Впрочем… похоже, нечаянному соседу по столику было одинаково не видно ни того, ни другого. Не так уж сложно было понять, что присевший на стул курильщик слеп. Пальцы его проворно пробежались по столу, по краю пепельницы, в то время как взгляд оставался обращённым в другом направлении, которое и уловить-то сразу было проблематично.
Внутренне Скиннер невольно напрягся, обнимая ладонями кружку с горячим кофе – он жалел слепых. Пусть даже слово «жалел» не совсем подходило. Да, сам будучи калекой, он, тем не менее, боялся даже представлять, каково это – не видеть окружающего мира, быть навсегда вынужденно запертым внутри самого себя, без выхода вовне, без отвлекающей от тоски и безысходности передышки яркого, солнечного летнего дня, красочного листопадного хоровода или искристой лунной ночи зимой. Худшего несчастья и придумать трудно. И никаких утешений тут не найдёшь… хотя, если хорошенько подумать, любые утешения, не-самому-себе-придуманные, так или иначе фальшивы.           
Я не мог тебя где-то слышать, Дон Кихот? – подал голос собеседник, (теперь уже собеседник, а не просто сосед), в тот самый миг, как Восьмой отважился сделать первый глоток. Голос был не самым приятным, но поразило не звучание, а слова.
Не так ж давно, в те благословенные времена, когда сицилийский Белый Дом У Моря ещё был счастливым семейным гнёздышком мистер и миссис Скиннер, стоило бывшему штурману начать горячиться, как со стороны его юной экономки Клер Бартез следовала лукавая улыбка и мелодичное:     
− Дон-дон… − белокурая тоненькая мадемуазель, увлеченная соционикой, имела в виду тип, именуемый «Дон Кихотом», к которому она однажды отнесла своего работодателя, чем вызвала его непритворное, изумлённое возмущение, чем и пользовалась потом к обоюдному удовольствию.   
− Хренушки... − горячность Восьмого моментально остывала и сменялаcь не менее лукавой ухмылкой. − Я хорошо воспитанный Роб... изуродованный учительским окружением.
− Вранье,
− невозмутимо улыбалась юная экономка, − я вас насквозь…
− Так ведь и я вас...
− фыркал Скиннер, который Клер любил, как младшую строгую сестрёнку и, в отличие от Жанны, отлично с ней ладил. − Дон-дон – отличная дразнилка. Лучше, чем старая неуклюжая – Скиннер-лох-объелся-блох-залез-под-парту-и-там-сдох. А тут всего лишь: дон-дон – и он на стеночку лезет... удобно.
Сейчас же он просто удивился: снова его назвали дон Кихотом. Пусть и незнакомый совершенно человек, однако, тенденция. На а лбу у меня, что ли, написано? – удивился бывший штурман на втором глотке, но тут же напомнил себе: − Нет, будь написано, он бы прочесть не смог. Значит, дело не в буквенном обозначении.
− Нет, мистер, − ответил он, не ставя чашку, а лишь убирая её от губ и переходя на английский, − Наверное, Вы меня с кем-то перепутали. Мы не встречались прежде.
А может, и встречались, только я чего-то не помню совсем…  − Рэй хотел было добросовестно порыться в воспоминаниях, уверенный, однако, что ничего похожего на образ неухоженного слепого в шляпе там не найдёт, но… ревизию памяти пришлось отложить, потому как реальное воплощение этого образа, проще говоря, сам слепец вдруг решил сменить дислокацию за столиком. Встал с удобного, вроде бы, стула, с грохотом и ворчанием про баррикады запнулся о коляску Восьмого, но всё-таки обойдя её, нащупав сиденье, угнездился на другом, абсолютно идентичном стуле, протянул раскрытую и помятую сигаретную пачку, угощая.
− Спасибо, − в тоне писателя слышалась серьёзная улыбка. − Но можно я откажусь? Не курю, простите. А Вы… − обращаясь, невольно поймал глазами невидящий взгляд, − …выпьете со мной кофе? Здесь и пирожные неплохие.     

+2

5

Пачка подрагивала в руках. Взгляд блуждал во тьме. Веки без ресниц в итоге прикрыли невидящие глаза. Шварц усмехнулся голосу Дон Кихота.
Сигареты шлепнулись на стол, за ненадобностью. Интересно, а как он переносит табачный дым?..
— За что извиняешься, Кихот? Добрые рыцари вышли из моды. А ты не променял суть.
Жена как-то раз сказала: твое любопытство уведет тебя от меня. Когда-нибудь ты убежишь за очередным встречным так далеко, что там не будет табачных ларьков. И тебе нечего станет предлагать. Потом, прищурившись и громко рассмеявшись, добавила: любопытство приведет тебя к краю пепельницы, а я не смогу тебя там найти.
Ты молчал, с твердой уверенностью, что уж она-то, ходящая по краю, найти сможет всегда.
Шварц положил два локтя на стол, склонил корпус чуть вперед, снял шляпу — поза заинтересованности. Ногой притоптывал один из тысячи ритмов. Выстукивал сердцебиение.
Кофе и пирожные? Стандартное сочетание. Почти как кофе и сигареты.
Слепенький, ну давай хоть раз в моей жизни отметим мой праздник по-человечески, — театрально заканючил Джилли.
Черт с тобой, безумный. Интересно, а тут смогут подать со свечкой?
Джилли хохотнул. Сигарету вставим вместо свечки. Концептуальненько получится.
— О да, пирожные — это главное. Какой день рождения без пирожных? – Шварц открыл глаза. — Жаль, глинтвейна нет.
Слева пахло снегом и стеклом, он даже повернул голову на запах. Представил морозные узоры, а за ними — полки с игрушками. И снова отчаянно захотелось домой, в Берлин, к своей работе. Билет она обещала в скором времени прислать.
Что ты молчишь, Гельх, спрашивает жена, став серьезной.
Если найду этот край, то всем на прощание сыграю и на удачу спою. И ты меня услышишь.
Ты слышишь, как она хмыкает, соглашаясь. Она часто возвращалась к одному и тому же разговору. Перед отъездом — в особенности. Она ревновала тебя к встречным, к своим единственным соперникам.
Шварц провел рукой по воздуху — ни больше, ни меньше. Воздух на ощупь был вязким, как будто туманным.
Шварц развел руки в стороны, а потом – вверх, выгибая спину, потягиваясь. Когда это ты стал запоминать расположение предметов – тех, что нащупал?
И совершенно естественным движением поднял ног, с тихим «пф-фх» опустив пятки на то самое большое и громоздкое. Носки ботинок жизнеутверждающе смотрели вверх. Гельх удовлетворенно улыбнулся, откидываясь на спинку стула.
Видишь, Джилли, помехи могут стать поддержкой.
Пустой стул, на котором теперь возлежали его ноги, был немного не на том уровне, что стул Шварца. Дизайнеры, чтоб их. И мебель уже разноуровневую делать начали.
Но хо-р-рошо… Хорошо и лениво. Лучшее сочетание.
— Как идет сражение с очередным вентилятором?

+2

6

− Извиняюсь за то, что угощение не принял, хотя запах табака мне нравится. Может, как раз потому, что сам не курю? − усмехнувшись слегка, без стеснения откликнулся Скиннер на подбадривающую реплику собеседника, азартно усевшегося за столом. Вот именно азартно – поза явно выражала именно это ощущение заинтересованности – разговором и тем, с кем этот разговор вёлся.
Умение читать язык тела здорово помогало в общении со слепым – Рэй почувствовал, что его уже гораздо меньше смущает взгляд изуродованных глаз нечаянного соседа по столику. Мы же чего, мы ничего… пара калек, запряженных с зарёю. − Тёмные глаза писателя на мгновение снова вспыхнули усмешкой, но её саму Восьмой, не торопясь, утопил во вновь поднесённой к губам чашке. − Хотя вообще-то почтенные отдыхающие, так ведь? И вообще в мире и душах сплошное благолепие – маленькое уютное кафе, сочельник, беседуем приятно…       
− Мода вообще переменчива, а доброта – штука хрупкая, без доспехов. Относительно же добра с кулаками до сих пор ведутся дискуссии, − проводив взглядом группу румяных лыжников, ввалившихся с улицы и ещё только лыжи и успевших снять, но не спортивные костюмы. Хотя вообще-то с морозца выпить горячего такая одежда ничуть не мешает. Группа спортсменов в полосатых купальниках, опять же, удивила бы больше, а так всё в порядке вещей – зимний спорт в рождественские каникулы в самом сердце Швейцарии, канонично прямо-таки. − Глинтвейна сейчас будет, я полагаю, море разливанное. Хотите, просто примажемся к заказу, и будет нам счастье. И правильный день рождения.      
Правильно-канонично – в Приюте и окрестностях всё кажется именно таким. Но… вопрос в том – кажется или есть? Ведь именно для того, чтобы понять истинное качество – одно из двух - истинность того самого каноничного благолепия или его мнимость, Рэй и оставался здесь до сих пор, пропуская мимо ушей прозрачные намёки Хелен о том, что «В-пансионе-заждались-на-кого-ж-ты-нас-батюшка-спонсор-покинул!» и рассказывая близкой, в общем-то, подруге небылицы о благотворном влиянии горного воздуха и зимней тишины на творческий процесс и застарелый бронхит. В «Зелёном доле» было только уютно. В «Приюте странника» уют упорно казался сахарной глазурью, скрывающей… черт-те что. Возможно – всего лишь паранойю одного писателя-фантаста с документально подтверждённым психиатрическим диагнозом. Этот вариант Рэймонд тоже со счетов не сбрасывал.                 
− Сражение-то? – со слегка дурашливой серьёзностью переспросил Восьмой, снова прихлёбывая остывающий кофе, − Оно в самом разгаре. Вентилятор, естественно, сопротивляется и ожесточенно дует. Но победа будет за нами, кто б сомневался. − Поймав взглядом Кьяру, менявшую салфетку на столике неподалёку, бывший штурман улыбнулся официантке и вполголоса спросил у соседа: − Так пирожные заказывать? 
И да здравствует сахарная глазурь… 

Отредактировано Рэймонд Скиннер (05-03-2012 15:47:59)

+1

7

Надо было насладиться каждым последним днем отдыха — вскоре предстояла серьезная работа. И серьезная отдача. Поэтому Гельх довольно лениво слушал слова Кихота, записывая их в мысленный блокнот. Слова были и правильными, и красивыми, и даже логичными. Что-то кардинально разнящееся со словами Джилли. Поморщился, когда он предлагал примазаться к заказу зашедших. Чего Шварц никогда не делал — не примазывался к чужим деньгам. И за чужой счет не выпивал никогда, и не продавался никому из продюсеров. Шварц был зависим только от трех вещей-не вещей, и расширять круг зависимости не планировал.
А вот и неправда, слепенький, еще никотин.
Извини, если оскорбил в лучших чувствах.
От зашедших, кстати, больше пахло холодом и снегом, чем от стекла. И еще каким-то незнакомым запахом. Гельх Шварц и Джилли Шварц никогда не стояли на лыжах — запах лыжной смазки идентифицировать не могли при всем желании.
— Правильный день рождения, говоришь. — Музыкант задрал голову вверх, точно высчитывал что-то. Потом снова повернул на Кихота. — Поверь, сценическому образу к черту сдались правильные дни рождения.
Поосторожней на поворотах, Гельх. Помни, я могу теперь без разрешения...
Помню. А что я ему, скажи на милость, скажу? Ты знаешь, мое второе «я» нормальным быть в упор не желает, а поскольку день рождения у него, то правильным оно не может быть.
Ну а что, — пожимает плечами Джилли, — формулировка кривая, но сойдет.
Гельх выразительно фыркнул. А еще меня когда-то обвинял в кретинизме.
Шварц прощупывал Кихота, как когда-то прощупывал настроение зала первыми двумя-тремя песнями. Для того, чтобы что-то отдать, заполняя, сначала надо найти пустое место. Во взрослом его находить — занятие неблагодарное. А Шварц право на ошибку не имел — ходить попросту не будут.
— Я сомневаюсь. Призвание такое — во всем сомневаться. — Констатировал фактом Гельх, не особенно рассчитывая на ответ или вопрос. — Откажусь. Мне нечего существенного предложить тебе взамен. — Сипло прибавил. — А должным не люблю быть, слишком много где уже должен.
Музыкант согнул одну ногу в колене и почувствовал, как большое и громоздкое плавно поехало назад.
Именно это слово — «плавно». Не заскрежетало, толчками отодвигаясь назад. Не стало сопротивляться, заваливаясь назад.
Плавно поехало, как будто предназначено для этого.
Это что еще за черт?..
Музыкант, наклонившись, протянул руку вперед, нащупывая еще раз. Но вместо ожидаемого сидения стула, ощутил как рука легла на изогнутую резину. А чуть ниже оказались железные спицы. Или что там обычно у колес?
Джилли, есть варианты, что эта штуковина тут делает?
У меня всегда есть варианты, слепенький, ты ж знаешь. Вопрос только в том, насколько в своем абсурде я окажусь прав. Например...
— Твое интересное хозяйство? — Кивнул в сторону большого и громоздкого, вместе с этим откидываясь на спинку назад. — На досуге катаешься?

+4

8

− Ах, ну да, сценический образ. − Восьмой пару раз понимающе кивнул. − Оно конечно. Жажда – ничто, имидж – все! Понимаю.
Хотя, если по правде, он этого не понимал никогда. Создавать образ себя? Скучно и глупо, напрасная трата времени и сил. Вообще Рэймонду стало грустно – так хорошо всё начиналось, вроде собеседник попался интересный, как показалось, ан, нет, опять напоролся на психа, который сам себя не понимает. День рождения хочет, но правильного не надо, глинтвейна желает, но заказать его имидж не дозволяет. Пирожные соблазняют, но гордость принять угощение не даёт. Одни противоречия и метания, очередные бури в стакане воды…. Или в кружке кофе. − С тихим стуком ставя опустевшую керамическую посудину, Скиннер украдкой вздохнул. − Ладно, допустим, я сам недалеко ушёл, тоже псих отборный, но… Досадно всё равно… приходится тупо соглашаться с душевнобольным, чтобы не вызвать буйства, хотя другого совсем хотелось – тёплой беседы в предрождественский вечер, отдыха от собственных сомнений…
Сомнений…       
− А я наблюдаю, − теперь сложивший руки на груди Рэй усмешку в голосе не прятал. − Призвание такое – за всем наблюдать.
Интонации – вот куда уходил весь музыкальный слух, отмеренный Скиннеру природой. Запоминал он их влёт, как другие запоминают мелодии, и передавал точно. Госпитальные тренировки, когда трудно было записывать лёжа то, что потом становилось диалогами рэевых книг, и приходилось держать в памяти разговоры часовой продолжительности, сказывались, память записывала интонации речи надёжнее не купленного вовремя диктофона, а тихий голос послушно воспроизводил – вот как только что интонацию слепого.
− А после можно анализировать… и уж потом сомневаться. В таком примерно порядке.
Ну и на фиг я это говорю, если считаю его совсем больным на голову? Дразню его… Зачем? По башке получить захотелось? Допустим, он не попадёт, а попытается – я уклонюсь без труда, спасибо айкидо, да и его охомутаю запросто, он же не богатырь какой… хоть и немного доблести хлипкого слепца в бараний рог согнуть. Однако когда я развлекался драками в кабаках? – дурной знак… хотя и кафетерий этот – не злачное место, а что-то отдалённо его напоминающее, и драка наша будет просто беспомощной и жалкой вознёй двух злобно пыхтящих калек…  Какая-то тошнотворная пародия получится на драку в кабаке.
Мысли пошли какие-то уж совсем бессмысленно-тоскливые, склизские, как серые медузы, но тут… нога собеседника, разогнувшись, толкнула коляску. Рэй поспешно схватился обеими руками за край столешницы, чуть не роняя чашку из-за того, что стол тоже слегка дёрнулся. Хандра, между прочим, от этого нечаянного толчка со Скиннера тоже слетела в момент – затаив дыхание, он следил за тем, как невидящий человек ощупывает колёса его инвалидного кресла.
Черт… он же не знал… ну, вот теперь знает.
И что вы на это скажете, месье?
– взгляд тёмно-карих глаз стал внимательным и острым. − Как вам это понравится?
В напряженном ожидании, не отрывая взгляда от лица собеседника, Восьмой весь подобрался, хотя поза была по-прежнему свободной, он наблюдал… и, чего уж там, жил в этот момент в разы интенсивнее, чем минутой раньше. Он не солгал, говоря про призвание наблюдателя. Наблюдателя не стороннего, находящегося внутри ситуации, но… будто находясь в зеркальной капсуле, добросовестно отражающей действительность, но и отгораживающей от неё. 
− Да, хозяйство моё, − ответил он серьёзно, без ненужной бравады, − Катаюсь, верно. Я же моторизованный Дон Кихот… с авторучкой вместо копьеца.

Отредактировано Рэймонд Скиннер (07-03-2012 20:01:29)

+5

9

Практически все внимание музыканта поглотила коляска. Не сказать, чтобы Гельх Шварц не общался и не видел никогда колясочников. Отношение изменилось. С «мне тебя жаль, приятель» до «тебе быстро жить, гонщик».
Он сделал неопределенный жест рукой — была бы кружка или рюмка в руках, выглядело бы как предложение поднять тост.
— Забавный талант. — Голос и интонации под стать Кихоту. Серьезность — иногда интересная вещь. Главное не переборщить. — Привидение с моторчиком. О, ведь ты можешь греметь цепями в коридорах. По ночам.
А убирать ноги с седушки каталки не собирался. Зачем?
Общество анонимных инвалидов. Клуб по интересам. И вывеску надо — белыми буквами на красном фоне. «У кого чего не достает — сюда». Джилли хохотнул издевательски. Бесплатная раздача слонов, а в контексте — недостающих частей, слепенький?
Скорее моральная поддержка друг другу. Только участие принимать не охота. Какие из нас с тобой и Кихотом инвалиды, ну сам подумай? Да и какие из инвалидов, собственно, инвалиды? Да, неудобно, да, в действиях ограничены, но приобретаем-то больше.
О, как мы запели. А вспомни, когда приезжал, настроение было другое.
Гельх фыркнул. Давай пооглядываемся на прошлое, безумный, прочитаем мне лекцию на тему.
— Удружишь, напишешь мне на запястье «Гельх Шварц»? Для распознавания. — А на другом запястье — «Джилли Шварц». — Призвание-призванием, но в имени точно не сомневаюсь.
Короткая усмешка. Вообще, его повеселила цепочка Кихота «наблюдаю, анализирую, сомневаюсь». Почти что «пришел, увидел, победил». Только был ли смысл в первых двух действиях? Особенно во втором, сомневаться после анализа и побеждать уже после того, как увидел.
Виртуозность, хотя музыкант на нее не претендовал, была именно в том, чтобы засомневаться и победить еще до.
Это еще безумием называют, слепенький. Как же тактика, планирование там, логика?
Ага, конечно. Мы планировали слепнуть, чтобы что-то приобрести. Что планировать-то можно, Джилли?..
Шварц нащупал салфетку, поняв, что что-то свалил. Сахар или нечто подобное — скляночек на краю стола всегда хватало. Положил пока перед собой. Пригодится потом, минут через десять.
— Дашь на досуге покататься, а, Кихот? — Гельх прищурился скорее рефлекторно. В голосе ни тени насмешки. Да и в мыслях — тоже. Забавно если он воспримет по-другому. — Взамен тебе можно завязать глаза.

+3

10

Чёрт его знает, почему, но Восьмому понравилось, что взмахнувший эдак лихо рукой собеседник не убрал ноги с коляски. Как-то это… успокаивало. Дождавшись следующей реплики, Рэймонд и вовсе украдкой вздохнул с облегчением – не… не псих. Ошибся в лучшую сторону, повезло. Психи бывают, конечно, с чувством юмора – тому примеров мильон, с него самого, Скиннера, начиная, но всё же способность шутить и иронизировать – определенно, гарантия от совсем уж полной неадекватности. Довольная усмешка и в голосе была слышна, когда Рэй попытался (уж неизвестно, насколько удачно) отшутиться:
− Ну да, с мотором, дикое, но симпатишное.
На внутреннем экране тут же включился советский мультик с заветной, до снежка на экране заезженной видеокассеты из гостиницы захолустного казахского городишки – нарисованный толстый человечек в клетчаных штанах и большущей кнопкой от пропеллера на пузе изображал кресло в чехле, галантно подхватывая под белу ручку не менее упитанную домомучительницу в переднике с цветочком.
− И насчёт того, чтоб цепями погреметь, пугая соседей по мансарде… − Восьмой прямо-таки мечтательно прищурился, снова поставив локоть на стол, а подбородок на ладонь. − Да, эта идея мне совершенно точно по душе. Где б только цепь найти.     
Пауза вполне могла сойти за серьёзное обдумываение этого жимвотрепещущего вопроса, хотя на самом деле бывший штурман рассматривал шляпу собеседника и вспоминал недавно – буквально днём в перерыве между процедурами, увиденную старую, черно-белую ещё экранизацию романов Стэнли Гарднера про Перри Мейсона с ужасающе мордатым своим тёзкой. Занятео было смотреть на машины кругло-обтекаемых, тоже бегемотисто-мордатых каких-то форм, на одежду по моде конца пятидесятых, беупречные – волосок блондинистый к волоску, локон к локону – укладки дам и непременные шляпы мужчин.
Подумать только, тогда все мужчины носили шляпы… из дому нельзя было выйти без них. И мой дедушка носил шляпу, умел и любил. А на меня её напяль – выйдет пугало.
Рэй фыркнул почти синхронно со слепцом, и ответил со спокойной ленцой:
− Удружу, отчего ж не удружить, Гельх. Хотите, даже своё имя начертаю – Рэймонд Скиннер, и Вам, и себе. А то место тут ненадёжное – вдруг да забудется.
И снова вспомнил – но уже публичную лекцию в Москве, что читала на сьёмках, куда случайно занесло Восьмого во время служебной командировки, полная и боевитая дама культуролог с массивной тростью и непочтительным отношением к авторитетам. Называлась лекция «Русский негероический эпос», и рассказывала в частности о том, что записывавшие баллады редкие грамотеи частенько несли отсебятину, чего-то не поняв. Так, например, в одной рукописи, нетвёрдо знавший текст дьяк, не уразумев, нацарапал нечто вроде «Вспомнил Ильюшенька Муромец, что на роду ему смерть в бою не написана, глянул на ручку свою богатырскую – нету надписи, не написана, стало быть».
Восьмой отчётливо, в красках и объёмах, представил руку любого другого богатыря, с бицепсами и вздувшимися жилами, как у здешнего, приютского тренера по фитнесу Гая, штрих код на ней, и снова фыркнул. Чего уже не было слышно из-за звяканья опрокинутой собеседником перечницы. Протянув оставленную свободной для дел левую руку, Рэймонд спокойно поднял и поставил на донце пластмассовое яйцо с шестью дырками.
− И покатаю, замётано, я всех желающих катаю… на досуге, − наклон головы, улыбка в негромком голосе, чуть дурашливая. − Вот глаза завязывать поостерёгся бы, и в зрячем-то состянии штурманские навыки растерял почти, в стенку впаяемся ведь.

Отредактировано Рэймонд Скиннер (26-04-2012 21:37:08)

+1

11

Нашарить слепо левой рукой пачку. Большим пальцем «отодвинуть» крышку, указательным — провести по ряду сигарет, прикидывая приблизительно, сколько осталось. Больше половины — это плюс. Зажигалки нет — это минус. Куда запихал?
Все так же одной рукой достать сигарету, похлопать себя по карманам пиджака, пожевывая фильтр — то, чему научила чери. Чирк-чирк — по железной шестеренке. Знаете ли вы, леди и джентльмены, характерное отличие заядлого курильщика? Первый прикрывает ладонью сигарету в любом случае и состоянии.
От «чирк-чирк» не последовало предполагаемого тепла. Не обожгло фаланги, контрольный вдох не пустил в легкие дым, только обоняние уловило запах газа.
— Знаешь, Кихот, есть одна интересная история, почти под стать нам. — Гельх резко выдернул сигарету изо рта. — Представь: звук шарманки, лес, с воющей совой, и палача, сидящего на пне, ужинающего хлебом со шпротами.
Голос каждым словом перестраивался с наждачного, «черноземного» и режущего слух, на концертный — хриплый, с паузами, на пол тона ниже гельховского и еще четверть — Джилли. Этот голос оцифровывался временем и слушателям. Еще тройной виват хлороформу.
Шварц подвинул, на деле — толкнул сильнее, чем нужно было, к собеседнику чистую салфетку. Или уже к слушателю?
Сам Гельх видел в персональной темноте иное: пустой барный зал, прокуренный, да так, что в глотке скребет. Над головой — закопченный прожектор. Лениво протирает мутные стаканы бармен, полусонно глядя перед собой, старая измятая шляпа со сломанными полями лежит на колонке. «Я к микрофону подошел как к образам, нет-нет, сегодня точно к амбразуре».

Спойлер|Закрыть

Не обязательно к прислушиванию:
[audio]http://prostopleer.com/tracks/4937954WvNF[/audio]

— По тропинке вниз скакала отрубленная голова и напевала очень грустную песенку. — Голос почти чистый, без хрипа. Почти. — На ощупь плелся безголовый бедняк искать на кладбище свободное место. Сейчас он всех был несчастнее на свете, хотя ничего ценного не было в той голове. В неприкрытую шею задувал свежий ветер, спотыкаясь, он брел по зеленой свежей траве.
Чирк-чирк. Порывисто выдохнуть табачное облако — на Кихота?
Затянувшись до горечи в горле, до горечи чуть ниже, замерев на долю секунды, ловя момент, выпустил дым вверх и вбок. Помахал рукой, разгоняя ему невидимый дым.
Паузка в две секунды и перестройка.
Здесь должен был быть тромбон и смычок по струнам. И еще — в оригинале голос обрабатывался электроникой, становился потусторонним. За неимением — пришлось говорить утробно и хрипло. С надрывом.
— «Эй, кому так насолил?» — Обратился к нему прохожий. — «Проигрался в кости, а потом горько пил? Ха! И у меня, поверь, был случай схожий», — прищурился и облако дыма пустил. — Повторить за персонажем. — «Я знаю, что делать, со мной пойдем, в моей лавке есть все — и новые головы тоже. Мы там тебе быстро что-нибудь подберем, и красивые есть, но они подороже».
Джилли на фоне хохочет. Костяшки правой руки отстукивают ритм, громче, сильнее, чем стоило бы. До боли.
Совмещать в себе несколько тембров, звучаний, частот — в кайф. Знать, что при тебе всегда есть хотя бы один инструмент — тоже в кайф. Курить на этой сказке-фантазии — трижды в кайф.
Пепел осыпался на джинсы. Уголек отлетел — туда же. Плевать.
Джилли чуть слышно шепчет: скрипа не хватает для антуража. И малой октавы на фортепьяно. Гельх хлопнул его по плечу. Точно, безумец.
Естественным движением перенести вес тела назад. Почувствовать и услышать, как стул коснулся стенки. Это хорошо, значит, не упадем. Перенести вес обратно. Вот и скрип.
Потрясающе.
Снова выпустить облако дыма вверх, окутывая им сам себя.
— Безголовый стал примерять все подряд, выбирая цвет глаз, улыбки и белые зубы. Дошел до последней — и стал возвращаться назад. — Ухмыльнулся. Шепотом: — А в темном углу двигались в заклинании хозяина губы.
Ты уже плохо помнишь после какого из тысячи невыносимых похмелий писал. Чьи руки заставляли писать твои — дрожащие? Чей голос ты слышал, а, Гельх?
Нет. Голос всегда был один и тот же.
Локтем левой руки чувствовать ткань шляпы. За неимением контрабаса — сойдет.
Шварц видит, как к микрофону вьется черной змеей провод, блестит в барном свете. Бармен кинул в мусорное ведро тряпку, сложил руки на стойке, одной подперев щеку. Зевнул в ритм. Почему кажется, что у него — искаженное лицо брата? А за ним — в отражении зеркала — злые глаза жены?
Глубокий и шумный выдох.
Тепло около пальцев. Смять почти докуренную, резким движением разжать кулак над столом, достать еще одну. Боль как таковая тебя давно не колышет. Ты чувствуешь — и это главное.
Чирк-чирк — по железной шестеренке.
— «Ну, что? Выбрал? Теперь надо платить!» — и вздрогнул новой головы обладатель, — «А, ладно. Отныне будешь мне служить, с этой минуты я — твой Бог, Властелин и Спаситель». — Расхохотаться, потом сделать паузу. — Бедняга попятился, не веря своим новым глазам — Дьявол в огненной маске пред ним возвышался. Ужас сковал его жалкое тело, упал на колени и голову попытался сорвать, но она так сильно к нему прикипела!.. — Затянуться. — И ему пришлось слугой Дьявола стать.
Стук костяшек чередовать с прищелкиванием пальцев. Скрип раз в три такта — не забывать. Короткие тяги — ради облака дыма. Провести ладонью, с зажатой сигаретой, по лицу, закрывая себе глаза.
Рефлекторно — напрячь мышцы правой ноги. Будто бы на ней привычно закреплен бубен. Будто бы можно притоптывать по полу.
Если под рукой был всего один инструмент — Шварц использовал в качестве инструментов окружающее пространство.
Гельх повернул голову на Кихота. На лице — отчаянность, веки подрагивают, ты смотришь в темноту и видишь старый добрый ад.
Сбиться с анданте на аллигрэтто.
— Его душа черствела и лишалась волнений, и он стал подыскивать себе палача. Искал на улицах и в газетах, среди объявлений, но, отчаявшись, решил прибегнуть к услугам врача. — Сиплость в плюс. — Надев маску и плащ с капюшоном, весь день он скользил в тенях старых домов, и чувствовал себя одновременно и шпиком, и шпионом,
и непослушным ребенком, без спроса покинувшим родительский кров. «Три раза стучать», — табличка гласит на двери. И сам доктор Ф. ее отворил.

Если попробовать словить баланс на качающемся стуле — звук скрипа удлиняется. Осознать, к черту анализ, важен эффект. Запомнить.
Два коротких скрипа, один длинный, а на нем — щелкнуть пальцами. Напряги фантазию — и получится сигнал sos. Кого спасаем, слепенький?
Выбирай ты.
Шварц почувствовал, как от лица отхлынула кровь. Так иногда бывало на концертах — когда особенно погружался в песню. Когда переставал различать реальность, сумрачные лица и собственные слова. Когда стиралась грань между Гельхом и Джилли.
В голосе появляется усталость и изнуренность. А там, в баре, где на тебя смотрел брат — эхо. Без помощи звукаря.
— «Шутки с дьяволом всегда боком выходят», — глядя в окно, врач отвечал, — «таких, как ты, ко мне много приходят, но очень немногим я помогал. Вопрос не в деньгах, не в страхе, не в совести», — оставаясь неподвижным врач продолжал, — «мне так же не нужно ни славы, ни почести, —  «не навредить» когда-то я клятву давал».
Не алкоджаз, похоронный диксиленд без бесконечного хеппи-энда.
Оглушающая тишина внутри, звуки снаружи — скомпенсировать. Рукой, с сигаретой, провести по макушке, потянуть волосы. Чтобы почувствовать.
Своя пока на месте. Дурная, небритая, безумная — но своя.
Отстранено, в районе гипофиза, подумать о том, что Кихот не единственный посетитель помещения приторных кофейных запахов. Спокуха, Гельх, показуха — для одного.
Показуха, Джилли?
— «Пришел к тебе я за помощью, хотя и звучит все это как бред». — Сейчас — вскрикнуть безнадежно: — «Прошу: отрежь эту проклятую голову, не нанесешь ты этим мне вред!..» — Снова пауза. — Доктор зажмурился, взяв прозекторский нож. Перекрестился и сделал пациенту знак: «Надеюсь, все это не Дьявола ложь, и моя душа за тобой не провалится в Ад».
Гулкий удар оркестровых тарелок. В реальности Кихота — удар тыльной стороной по столешнице.
Открыть глаза с расширенными зрачками. Две черные точки впились «взглядом» в вынужденного слушателя. Шрамы на веках углубились.
Из темноты бара выходит жена, в легком белом платье с красной лентой, но ее лицо — к ужасу Шварца — лицо незнакомой сломанной куклы. Бармен с перекосившимся лицом брата хохочет. Гельх сжимает почти дотлевшую сигарету, кладет измочаленную на стол, снова закуривает.
Крещендо.
— Голова отскочила, брызнув пеной из рта, на простынь хлестала алая кровь. Безголовый поднялся и, как тогда, на ощупь на кладбище поплелся вновь. Так и закончился бы этот рассказ, если бы не принципиальность одной особы.
Бревис в голосе и диминуэндо в инструментах. Тише и щелкать, и пристукивать — и скрип, и облако выдвинуть на первый план.
Играть как кредо жизни, без этого скучаешь? Из всего делать спектакль, пусть и местного пошиба. Пусть и сам уходишь с головой.
Шварц хотел бы увидеть реакцию Кихота. Чтобы там, где фальшивил — запомнить, исправить, переиграть. Часть Шварца, не занятая видением и рассказом, напряженно вслушивалась в окружающее и дыхание. Жалкая попытка уловить хоть что-то.
Опять соломинки, слепенький?
— Вдруг оступился бедняк и в колодец открытый провалился и падал до самого дна. А там, в плаще из заблудших душ сшитом, на огненном троне восседал Сатана. — Дым и щелчок. — «Вижу, отказался от моего подарка. Но у безголовых нет глаз и мозгов, и все старания твои вышли насмарку. Глупо попался — вот побега твоего печальный итог».
Рефлексия на рефлексии, а?
А затягивался медленно, медленно вдыхал, также медленно выдыхал. Даже и не выдыхал толком, просто приоткрывал рот.
Гельх пробовал себя вновь, после долгого перерыва, пытался убедиться, что не разучился делать шоу. Show must go on – когда-то одна из первых заповедей, что запомнил.
Салфетка тебя еще ждет, Кихот, используешь свое «копьецо».
— «Запомни, ты теперь — слуга Ада, но на Земле будешь срок отбывать. Наделю-ка тебя обликом мерзкого гада, и в этой роли станешь мне помогать». — Пауза. — Безголовый прижался к холодной стене, почувствовав во всем теле слабость. Хотелось заплакать, но слезы остались в той голове... и, как всегда, не хватило самую малость.
Жена, с лицом сломанной куклы, подходит ближе и ближе, вытягивает вперед руки, раздувает ноздри. Достает из воздуха... сигарету? Гельх сглатывает. Бармен оказывается рядом с ней — эффектно помогает прикурить. Она с сигаретой, брат с эффектами? Бред, бред, бред!
Стойка оживает, провод — хлыст. Фигура на сцене шарахается от него, пятится и наконец падает. Шляпа хищно щерится.
Скрип, костяшки, щелканье, дым. Фиксируем.
Меццо-форте.
— Свободное время проводил в мрачных подвалах, вспоминая прошлое, каким оно было: азартные игры и пьянки в дешевых барах, и как потом за это его жена стыдила. От страшной болезни она умирала в муках, а он, вдрызг напившись, до дома не мог доползти. Она сокрушалась о нерожденных детях и внуках, и умоляла небо самой наказание за все понести. Она ведь так сильно его любила!..
Заигрался, — шепчет Джилли, — хватит, творец, хватит, уже финал.
Зрачки снова пришли в норму, обнажая выцветшую радужку глаз с красной каймой. Выражение лица меняется, становится вновь спокойным и заинтересованным. Свет в баре становится слепящим, выжигает видения, и слышен ее голос: «a bientot». И еще — вой машинных тормозов. Спи спокойно, брат.
Помню, безумец, спасибо.
Гельх провел по трем морщинам на лбу, затянулся.
— Он столетиями в мыслях себя изводил, сгнивал в уродских гримасах на дне подземелья. И, как бы сильно он не просил, так и не получил за свои грехи прощения. — Помолчал и прокашлялся, переводя голос на полтона выше. — Ведь Бог никогда не смеялся, а Дьявол — отродясь не рыдал.
Еще раз сжать дотлевшую.

+2


Вы здесь » Приют странника » Будущее » Когда достиг дна, снизу постучали