До посадки в поезд над крылом самолета о чём-то там пело зелёное море тайги – часов эдак... много. О том, верно, что обширна просторами матушка-Ордусь, что уж говорить. Редкая птица долетит до этих краёв, а ежели долетит, то так гикнется... в смысле – разочарован будет птиц такой после посадки и похода пешком через гнус и прочие походные невзгоды, даже если и выйдет на вроде как следы цивилизации. Ну не ведут никуда рельсы – так ведь Россия, у которой, как всем известно, две беды – дураки и дороги.
Первые вот как раз ветку железки и проложили в глухомань самую, от широты, так сказать, души. А потом, как в анекдоте – то ли потерялось оно, то ли сломалось... или-или, или одно из двух, но все сообразно русскому менталитету. То есть в общем – несообразно, конечно. А что никому в голову не приходило эту железнодорожную ветку разобрать, так, ну-у... страна наша велика и обильна, но порядка в ней нет. Забывалось как-то, даже если кто из начальства и спохватывался. Да и не ближний свет – технику туда везти, людей... себе дороже, если в этот край далекий только вертолётом можно долететь. Сама, мол, зарастёт, тропа эта народная в ебеня несказанные. И, естественно, если кто и добирался до Путорана из геологов, старателей, охотников или ушибленных на всю голову туристов-экстремалов, видели они пустые нагромождения скал, реки, водопады, каньоны, а никакой не сияющий град на холме... то есть на горе... то есть на плато. Искусство невидимости очень сильно шагнуло вперёд, за полтора-то века, как Колдостворец перебазировался с прежних мест в эти – глухие и дикие.
От многодневной дороги уже подмывало кидаться на стены купе и карабкаться на багажную полку – ну так, чисто со скуки. Еще и соседи, как назло, попались спокойные, не на кого было южный темперамент излить совершенно, – некрасивый носатый парень с бледным неподвижным лицом и холодными глазами, слишком светлыми для брюнета, отпустил лакированный подоконный поручень, и с трудом перевел взгляд с бесконечного бега заоконных елок с алыми и золотыми пробрызгами осин-рябин и со сменивших их каменных осыпей, серо-рыжих по осеннему времени.
Да, задержался он нынче, каникулы внезапная дедова болезнь больше чем на месяц продлила. Хорошо, что обошлось все более-менее, но опоздал внучек Анзори, опоздал к началу занятий. Здесь, вон, уже глубокая осень, не красивая, как пожар, ранняя, а вот-вот уже и снег ляжет. Это вам не тбилисское мягкое почти-лето конца сент ября, где и листьев-то желтых пока наперечет, и даже не зябкая слякоть Питера. Пожалуй, хорош пялиться, глаза устали, темнеет. А утром уже и подъедем, столовые горы, вон, горизонт перегородили, сейчас тоннели пойдут, – юноша встряхнулся, разворачиваясь так стремительно, что красноузорная казённая дорожка пошла складками под подошвами. Долгая дорога в альма-матер была обязательным прологом к учебному году и для учащихся, и для преподов – чтоб, так сказать, воочию убедиться, насколько же страна, которой служишь, и обильна, и велика.
– Мерячение – предположительно от якутского «менерик»... – через приоткрытую дверь Анзор успел услышать, как в одном из купе кто-то, играя голосом, читал заметку из местной газеты, купленной на последнем из вокзалов. Корицкий-Сахим встал посередь вагонного коридора, дослушал: – Она проявляется периодически, а иногда вызывается в виде отдельных припадков сильными душевными или физическими страданиями. Больной воет, кричит, причитает, рассказывает небылицы, причем его ломает, сводит, бросает из угла в угол, пока, истощившись, он не уснет... Просто скажите, какая скотина настраивала магглоотталкивающие чары?! – последняя фраза вырвалась у чтеца совсем уж по-человечески.
– Умные люди настраивали, – сунувшись в дверь, авторитетно ответил Корицкий, хотя на риторические вопросы отвечать невежливо. – Что удивительного? Нет же таких, кто сам с первого раза подчиняется наимощнейшему заклинанию «Нутыкудалезешь!», вот и пришлось... усугубить.
[NIC]Анзори Корицкий-Сахим[/NIC]
[AVA]https://upforme.ru/uploads/000d/ad/95/2/390775.png[/AVA]